Пуля для адвоката. Дело о трижды украденной невест

 VIII

                Дело о трижды украденной невесте

Цыгане...
Первое знакомство с ними в далёкие семидесятые оставило в душе у Марка Рубина осадок двойственный. Больше — тяжёлый.                С одной стороны, его надолго поразили их сплочённость и верность старинным обычаям. С другой — весь остальной огромный мир, в котором они жили, и были меньшинством, весь этот мир был им абсолютно «до лампочки». Во всём, что не касалось их интересов.

Тогда они носили пёстрые национальные одежды.                Женщины в ярких платьях, сметавших пыль подолами, кольца из золота и серьги-великаны — гадали, воровали — зарабатывали для семьи.               

Мужчины в ярких шёлковых рубахах, чёрных безрукавках и сапогах... 
Что делали мужчины? Кто кузнецами — дело это было у них в крови, как и продажа лошадей, которой занимались с незапамятных времён. Другие — охраняли своих женщин, пытаясь уберечь их от разъярённых горожан и не заметивших, как с деньгами расстались.
Они уже не кочевали, а оседали в сёлах и  на окраинах больших и малых городов. Вплетались потихоньку в городскую жизнь...

И лишь спустя пятнадцать лет судьба вновь свела Марка с цыганами, но только уж совсем другими. По внешности? На русских не похожи. Их можно было принять за румын или молдаван.                Но, главное, они не походили на горожан --  они такими были. Поскольку родились и выросли уже в обычных городах, служили в армии, учились в институтах, работали кто где устроится.
                _______________________
Вот из таких и был наш Толик Болгачёв, речь о котором и пойдёт в этом рассказе. Среднего роста, смуглый до черноты с пусть не совсем правильными, но будто из гранита вырубленными чертами лица и тёмно-карими глубоко посаженными глазами. Тело даже не по причине спорта, а больше от природы — из одних мускулов. Хотя и спорту был не чужд — второй юношеский разряд по боксу он заработал ещё в школе.
А главным увлечением всей жизни была... фотография. Он мог часами с фотоаппаратом, купленным отцом на день рождения, шастать по городу или окрестностям в поисках подходящего объекта съёмок. Затем часами в затемнённой комнате и проявлять, и закреплять и плёнку, и фотки.
Поэтому о выборе профессии не думал. Ещё до армии хоть понемножку, но копеечку сбивал: там в детском садике ёлку сфотографирует, вернее, торжество у ёлки. То в школе выпускной или «линейку» пионерскую.

Искусство фотографии ему немало помогало в жизни. Когда забрали в армию, то проходя службу в «учебке», где на сержантов учат, Толик не только на «отлично» бегал, отжимался и стрелял, но и «Зенитом» щёлкал всё, что было интересно.
 Когда же удалось серию фоток напечатать и показать старлею — комсоргу полка, тот сразу после окончания «учебки» забрал его сержантом в штаб. А там не служба — мёд один. Свободный распорядок и в город выход без проблем.
Так вскоре в увольнении наш Толик познакомился с блондинкой-продавщицей Светой — ровесницей ему. И закрутил такой роман космический, что уже с третьего свидания попал в её квартиру.      Немного выпили, потанцевали. Ну и... любовь-морковь...  пока родители, которые пришли с работы, их не спугнули.
Весь окрылённый неожиданным успехом в приятной эйфории спускался Толик с четвёртого этажа. И смотрит,  на втором -- на подоконнике -- сидят двое парней, а третий стоит, курит.
— Эй, салабон! — Окликнул его тот, что стоял. — Ты уж не к Светке ли ходил? — И заступил дорогу Толику.                — А если даже к Светке... то что? Есть возражения?                — Может и есть. Но если на бутылку дашь, то их не будет. — А взгляд аж светится от наглости.                — Давать я никому и ничего не собираюсь. Пусти... -- и Толик хотел отодвинуть парня, но тот схватил его за руку и оттолкнул назад.                Болгачёв вспыхнул и ударом в подбородок поверг нахала на пол. Но в тот же миг дружки упавшего -- постарше и покрупней -- одновременно сзади кинулись на Толика и сбили его с ног. Затем устроили «футбол», удары нанося ногами по голове и телу.
 «Забьют!» — мелькнула мысль. И он, перекатившись в сторону, достал швейцарский перочинный нож, рывком открыл и замахал им во все стороны, всё так же лёжа на полу.                Услышал дикий крик, увидел брызнувшую кровь — он одному из нападавших пропорол бедро.               

Как видно, кто-то из соседей, увидя драку, позвонил в милицию. Наряд приехал быстро, и забрали всех. Да только папа одного из нападавших служил в той же милиции. Поэтому гражданских отпустили, а Толик, ни за что, и ни про что, впервые получил статью: «особо злостное хулиганство»!
Почему злостное? Да потому что дрался.               
И почему «особо злостное», так потому что дрался он, как говорит закон, не просто кулаками, а «с применением предметов, специально приспособленных для нанесения телесных повреждений»!               
А почему виновным оказался он, хоть дрался против трёх один?            
Всё просто: трое нападавших, наученные тем же папою в погонах милицейских, «пропели» в один голос, что шёл пьяный солдат от Светки и ни с того, ни с сего пристал к ним, оскорблял и матерно ругался. А затем  вынул нож и чуть всех не порезал.               

Так он впервые познакомился с колонией и пробыл в ней два года, как один день. Досрочно не освободили, поскольку он не стал записываться в секцию правопорядка. Не стал «козлом», как зэки называют помощников администрации, носящих синие повязки.

Вернувшись в Железногорск, сначала в горбыткомбинате фотографом устроился. Когда же брат его из армии вернулся, а он тоже любитель съёмок, они открыли своё ателье. И очень быстро в городе завоевали популярность — таланта им было не занимать.

Вскоре женился Толик, опять же на блондинке. Валентиной звали. Пацанчика сварганили, которого он всем сердцем полюбил.                Да только жизнь семейная не получилась.               
Ведь Толик часто был в разъездах -- съёмки свадеб, дней рожденья, ну и других увеселительных мероприятий. А там все выпивают и, конечно же, желания наружу так и прут.                И хоть сам Толик даже в рот не брал, но ревновала его Валя так, будто не он был цыган, а она цыганка страстная. Скандалы чуть не потолок обрушивали в их квартире.
В конце концов, не выдержал наш Толик: развёлся с Валей и ушёл. Конечно, к сыну заезжал, как было время. Любил...
                __________________________
Однажды, проезжая через дальнее от города село, что на краю хвойного леса, Болгачёв остановился у сельского детского сада выпить воды.           И вдруг увидел  Тоню — классический тип русской красавицы: пышная фигура, круглое румяное личико, маленький, курносый носик, голубые глаза и роскошные цвета спелой пшеницы волосы, спадающие аж до плеч.               

Стрела Амура молнией пронзила  сердце Толика так, что он застыл не в силах вымолвить и слова.                Ну а когда пришёл в себя, то первыми его словами, произнесёнными с цыганской страстью,  были:
— Девушка, а вашей маме зять не нужен?!
— Он у неё есть уже... и внук, и внучка... — улыбнулась Тоня.
— О, муж — это не каменная стенка. Подвинуть можно! — Не сдавался Толик.
И, как ни странно, Тоню это не оттолкнуло и не испугало.              Наоборот, такой напор ей был приятен. Они стали встречаться. Тайно.

Тоня жила в доме мужа с родителями и двумя детьми. И как тут видеться? Но ведь любовь не задаёт вопросов.               
В один из дней наш Толик не выдерживает—  он похищает любимую прямо белым днём из детского сада и увозит её в город, в квартиру своей сестры.
 И что, настал им рай?!               
Не тут-то было! Земля слухами полнится, и Тонин муж — здоровый мужичара,  работавший водитель КАМАЗа, спустя несколько дней, узнав их адрес, под вечер вламывается в их квартиру.               
И хоть в противовес Толику он боксом никогда не занимался,  в нокаут похитителя жены отправил всего с двух ударов своих пудовых кулаков.  Затем схватив в охапку Валентину, увёз её домой в село.                А там уж отплатил за всё — избил до полусмерти.

Но и Толик был не лыком шит. Уже через два дня он во второй раз похищает Тоню, на сей раз увезя её далеко, в другую область.                И хоть медовый месяц проходил в огнях, но Тоня  — мать прежде всего.  Влюблённые решают забрать Тониных детей из сельской школы.

Но мы ведь с вами помним, одну судимость Толик на себе уже носил.                И, сам не будучи юристом, не знал, что к тому времени она уже была давно погашена.                Зато он знал, если получит и вторую, его ждёт зона строгого режима и наказание — суровей не придумаешь.               
 Учитывая это и предвидя сопротивление селян, сочувствовавших Тониному мужу, он попросил двоих друзей, а также брата и сестру сопровождать их с Тоней. А на себя взял только роль водителя.               

Сначала все они на двух машинах подъехали к медпункту, где Тоне без проблем фельдшер вручила медицинские карты её детей.                Но не успели Тоня с Толиком ещё  выйти на улицу, а фельдшер уже обрывала телефон директору местной школы:
—  Готовьтесь! Принимайте меры!  Тонька к вам прёт! Да не одна — со своей бандой!
Вот подъезжают к школе. Тоня заходит в класс и — к детям, бросившимся в её объятия. Но в это время учитель запирает дверь изнутри на ключ:
— Ты, Тонька, если хочешь с детьми жить, то в селе останешься. С законным мужем! И я тебя, пока он не приедет, никуда не отпущу! Ты поняла?!
Но это было бы ещё полдела. А вот напротив класса в школьном коридоре такое началось!               

Сам уважаемый директор, а с ним учителя-мужчины в порыве  гнева, вызванного желанием всемерно защитить семейные устои, изо всех сил пытались выдавить Толика и его родственников из школы вон.               
Это была не драка — а больше криков и возни, толкания, угроз
. Кто-то задел плечом Доску почёта и она грохнулась на пол,  разбилась.               

А вызванная ранее милиция уже на всех парах летела в школу.      
Во время сего «школьного побоища» Толик, не забывая своё прошлое, мог лишь прижаться спиной к стене и, сверкая угольками глаз, твердить только одно: «Учителя, ну что вы делаете? Остановитесь... Вы же учителя!»
Сначала всех забрали в отделение. Их допросили и отпустили.                А через некоторое время было возбуждено уголовное дело по самой ходовой статье — «злостное хулиганство».                Следователь милиции привлёк к ответственности только Болгачёва, заставив его расписаться в подписке о невыезде.

Тоня так и осталась в селе, но из детского сада её уволили. Запихнули работать на ферму, куда она должна была каждый день в четыре часа утра идти доить коров. Зимой это практически ночь. А утром возвращалась домой под строгий контроль своих суровых родителей, боготворивших зятя-кормильца.

Зима в тот год выдалась необычайно снежной и суровой. Но каждую ночь, вплоть до начала самого суда, Толик, рискуя нарушить свою подписку о невыезде и получить арест, скользил по заснеженной трассе на своей «шестёрке» из города в село, где томилась его любимая.               
















Он оставлял машину на дороге и в полной темноте, сквозь пронизывающий ледяной ветер, проваливаясь по колено в снегу, продирался по бездорожью около двух километров к полуразрушенной сторожке, мимо которой и пролегал Тонин путь на ферму.

Она на несколько минут забегала в продуваемый всеми ветрами домик без крыши и замирала в его объятиях. Затем спешила на работу, а он, снова проваливаясь в снег, возвращался к машине.               
Каждую ночь. Два месяца. Ради короткого поцелуя.                Вот это любовь...

Когда Марк Рубин познакомился с делом, то удивился, что показания «потерпевших» учителей написаны как под копирку:
 «Болгачёв нас толкал. Болгачёв разбил Доску почета. Болгачёв, Болгачёв, Болгачёв...» При этом ни слова о его друзьях, сестре и брате. Как будто их и не было там вовсе!
Перед судом на Болгачёва было жалко смотреть: он будто похудел на десять килограмм, в глазах — такая безнадёга, что Марк его спросил:
— Толян, ну ты чего?
— Да я представить не могу себе, что вновь мне ни за что в тюрьму идти придётся! Второй раз — ни за что! А, главное, я ж Тоню не увижу столько лет! Мне следователь говорил: «Готовься на все пять! Ведь ты поймал повторно хулиганство!»                — Не стоит хоронить себя заранее! Бой только начинается...
Стратегию защиты в этом суде Марк выстроил на бесконечной карусели вопросов, в которой закружил свидетелей и потерпевших так, что ни один из них не смог сказать:
— Как же конкретно хулиганил Болгачёв?!
— Кого толкнул, ударил?
— Что разбил? Что повредил он лично? Вы это видели?

А кто-то прямо выпалил:
— Что мне следователь напечатал, то я и подписал.

Зато брат и сестра, и оба друга Толика уверенно и твёрдо подтвердили, что он не выражался и не дрался, всё время находился в стороне.
Всем было ясно — дело рассыпалось по кирпичикам.                А   приговор — год исправительных работ по месту работы, но, правда, с удержанием 20% заработка в пользу государства — устроил всех, кроме, конечно, прокурора, который, учитывая предыдущую судимость, просил ему аж полдесятка лет лишения свободы.

Марк и не ожидал слов изъявления признательности от Тони —  суровый муж  жену не отпускал ни на минуту, держа за руку.               
Зато счастливый адвокат был полностью уверен, что от темпераментного подзащитного он точно этих слов получит в должной мере.
И тут вдруг вместо слова благодарности от Болгачёва прозвучало:
— Марк Захарович, программу-минимум вы выполнили. Теперь бы надо выполнить программу-максимум — вернуть мне Тоню. А без неё  — не жить!
— Толик, ты не попутал что-то? Я же адвокат. И моя миссия закончена, как бы я вам с Тоней не сочувствовал.
— Нет, Марк Захарович, уж если вы смогли меня с судимостью отбить от зоны, то уж вернуть мне Тоню — как-нибудь решите. Я в вас уверен.       Ну я вас Христом-Богом прошу! Хотите, на колени стану?

Вот это вызов!
И если разум говорил: «Оставь ты это дело. Займись своей прямой работой!», то сердце Овна, восхищённое такой силой любви Толика с Тоней, какая лишь бывает в сказках и легендах, возражало:               
«Ведь ты ни разу в своей настоящей жизни и близко не встречал такой вспеглощающей любви! Такой самоотверженной! Такой упорной! Ты должен им помочь!  Они ведь в тебя верят!».
 Переступать черту закона и похищать невест — Марку ещё не приходилось. Но отказать не смог. Стал думать, и с какого же конца начать, чтобы  наверняка всё получилось.

И, видно, когда очень-очень хочешь — судьба идёт тебе навстречу.                Уже прошло, наверное, больше года, как Марк  не видел старого приятеля,  а по совместительству бравого  лейтенанта милиции из местного угрозыска. Любителя и выпить, и погулять. Они не раз пересекались в общих компаниях и понимали друг друга с полуслова. ведь Марк с любимою гитарой и был душою тех компаний. А после водочки или винца — ну как не поорать в тесном и дружеском кругу.               
И вот прямо на главной площади они столкнулись нос к носу, и, конечно, обнялись.                — Ну, Марик, как дела? Опять кого-нибудь из тюрьмы тащишь? Уверен, что по делу?
 Марк тут же в ярких красках поведал ему о несчастных «Ромео» и «Джульетте», разлучённых и умирающих от любви друг к другу. И что помочь им было бы не просто делом, а святым.                — Да, между прочим,  паспорт Тони сейчас у Толика... 
— Ага, значит, на сей день паспорта у неё нет? Ну, что ж, Марк Захарович, как говорил мой батя, если надо, значит, надо. Придумаем что-нибудь, — успокоил приятель. — Вы с Толиком закинете меня завтра в то село?
— Конечно, отвезём. Что надо брать с собой?               
Знакомый хитро улыбнулся:                — Ну, тут на ваше усмотрение. Но я, вообще-то, коньячок люблю, армянский, пятизвёздочный.                — Уже договорились, — и Марк пожал милиционеру руку.

На следующий день ещё с утра крутые похитители: Марк, Толик и угрозыск — примчались на окраину села, откуда лейтенант один потопал к дому Тони.               
Забарабанил в дверь по-милицейски.
— Это кому же там неймётся? Иду, иду уже, — хриплый настороженный голос Тониного отца.
— Открывайте! Милиция! Поступил сигнал, что вы тут гоните и продаёте самогон сивушный.  А это — преступление!
Перепугавшийся старик распахивает дверь, и лейтенант заходит в дом. Застывшие и покрасневшие физиономии у Тониных родителей —красноречивей любых слов .Видно, и в самом деле рыльце в пушку.
Милиционер осматривает комнаты и в одной из них видит Тоню.
— А это кто такая?
— Да это наша дочка... Тоня, — спешат сменить тему родители.
— Есть документы? Паспорт? — спрашивает лейтенант.
— Ой... а у меня его и нет, — всплеснула Тоня руками.
— Что ж, собирайся! Поедем к нам в отдел милиции и там уж будем устанавливать, кто ты  такая, твою личность, — безапелляционным тоном приказал милиционер.               
А через полчаса машина Толика навеки увозила  Тоню от её мужа-драчуна.
Вскоре Тоня официально получила развод и вдобавок к нему своих детей: девочку и мальчика.               

Они с Толиком поженились, и новая семья перебралась в село под Новороссийском, где Толик устроился работать фотографом в Ультришском дельфинарии. Разжились беленькой красивой хаткой неподалёку от Чёрного моря, где Марк, спустя несколько лет, и навестил их.                Он искренне порадовался той любви и добрым отношениям, в которых купалась вся семья.               
Но...
                ___________________________
К его большому сожалению, сказочного продолжения «они жили долго и счастливо, и умерли в один день»  — не получилось, не сложилось...               
Прошло лет пять с их встречи у берега моря.                Марк возвращался из командировки и совершенно случайно в Ростове на вокзале встретился с Тоней.               

От прежних черт русской красавицы почти что ничего и не осталось: она заметно похудела, резко постарела. Тоска и безнадёжность дрожали в глубине её когда-то голубых лучистых глаз.               

Оказывается, была ещё одна неведомая Марку программа-максимум у Болгачёва, и он на, этот раз, сам её выполнил.                Он после целой серии судов сумел забрать у матери своего сына от первого брака.
— И с первых же дней между тем мальчиком и моими малышами начались ссоры, в которых Толик всегда горой стоял за своего сына, а я — за своих детей. Скандалы переросли в драки. К тому же у него вдруг появилась новая зазноба в городе. Как он сказал, «дама с высшим образованием и без детей». Итог — развод. И мне пришлось уехать.

Марк вспомнил:                «Зимние километровые кроссы по пояс в снегу по ночным полям ради короткого поцелуя, три похищения на грани закона, суд, в котором Болгачёв вполне мог получить несколько лет колонии, и где они?  Растаяли в далёком прошлом? Такой блокбастер можно было снять! Да только жизнь — не фильм. Его не переснимешь. И в нём конец счастливый — не всегда...»