Сусликов не тронь, комиссар!

ЧАСТЬ I
БЕЛЫЙ ИСХОД

ГЛАВА 1
СУСЛИКОВ НЕ ТРОНЬ, КОМИССАР!

Генерал Беляев в папахе, лихо сдвинутой на затылок, сидел под развесистым платаном. Он замаскировал орудия батареи на возвышенности между деревьями и в густом кустарнике. Внизу, сразу за виноградником, простиралась поросшая ковылём то ли степь, то ли невозделанная пашня. Вдалеке, вдоль лесополосы, бесшабашно окопались красные. Беляеву были хорошо видны траншеи и спрятавшийся в них противник. Офицер поднёс бинокль и рассматривал командира в кожанке, что-то втолковывавшего пулемётчику. Накануне беляевская батарея остудила наступательный пыл врага, укладывая снаряды точно по линии бруствера.

«Долго ли они будут приходить в себя?»

Беляев размышлял об основных силах Деникина и Кутепова, наверняка уже грузившихся на пароходы в Новороссийске. Приданная ему для прикрытия пехота незаметно для противника снялась в ночи и не сегодня-завтра должна добраться до города. Его батарее предстояло расстреливать оставшийся боезапас, как можно дольше удерживая красных. Затем, сняв замки с орудий, налегке отходить в Новороссийск.

«Мой последний бой в гражданской войне?» – думал Беляев.

В голову лезли мысли о подвиге, но холодный разум успокаивал, какой, к чёртовой матери, героизм? Отстреляешься и подрапаешь в Турцию. Поражение и полнейшее фиаско!  Даже отступление, белые, не можете организовать. И ради чего умирать?

«Но князь Болконский под Аустерлицем?»

Тот, расчётливый внутри, дразнил тщеславное эго. Ну, конечно! Хочешь полежать красиво на бранном поле? Раненым, но не убитым? И чтобы на тебя такого бесстрашного любовался сам Наполеон Бонапарт?

«Да!»

Тогда обязательно со знаменем и с саблей наголо.  Неудобно держать древко в левой руке? Тяжело? Перемени. Правая в крови? Извини.

Перебраниваясь со своим вторым «Я», Беляев рассматривал лежащую перед ним местность. Вороньё слетелось на подстреленную вчера лошадь и ругалось за право выклевать самое сладкое – глаза. Те, кому не достался деликатес, вспороли брюхо и тянули бесконечно длинные кишки.

«Кто подберёт труп царского генерала? Так же стервятники усядутся на мне, и давай терзать!»

Во-о-от, уже ближе к реальности, обрадовался внутренний голос.

Беляев вздохнул и перевёл бинокль влево, где за холмами находилась станция Тоннельная. Железная дорога оставалась единственной артерией, по которой части Добровольческой армии могли добраться до новороссийского порта. Весенняя распутица превратила дороги в непроходимое болото. В нём вязли отступающие обозы. Личный состав забирал только то, что мог унести на себе: оружие и боезапас, бросая на обочинах орудия, пулемёты и имущество. В полях носились голодные нерассёдланные кони. Во время катастрофического исхода белые оставляли всё, не только лошадей.

«Неужели с Российской империей покончено? И у нас ничего нет. Ни государя, ни родины не осталось!»

Совестливое подсознание настойчиво просило не забывать про долг дворянина.

«Про пулю в висок?» – спрашивал Беляев самого себя и крутил барабан револьвера.
«Удобная штука «наган»! В «маузере» никогда не знаешь, сколько патронов осталось в магазине».

Стреляться расхотелось.

Циник внутри опошлил самое святое – честь. Честь русского офицера и поруганной страны, её великую историю, растоптанную красной конницей. В конец белого движения не верилось.

Беляев страстно цеплялся за воспоминания о Санкт-Петербурге. И память приходила Императрицей в госпиталь в Царском Селе. Там Беляев получил из монарших рук «Георгий», а в ответ передал подарок генерала Шипова: жестяную коробку с ландышами, собранными им для Государыни на Карпатах. Какой-то бредовый раненый стучал костылями по коридору и громко расспрашивал, не видел ли кто Распутина.

Императрица притворялась, якобы не слышит. Она подошла к молоденькому офицерику из сибирских стрелков без ноги и поинтересовалась его самочувствием.

– Не беда, Ваше Величество! Приделаю культю вместо костылей и пойду гнать немцев до Берлина! – браво рапортовал молодец.
– Зачем так далеко? – поморщилась императрица и отошла к следующему.

Подробности боя – где, когда и с кем пришлось иметь дело, заинтересовали.

– Против нас были гессенцы!
– Чем же закончилось сражение?
– Они бежали!
– Не может быть! Гессенцы никогда не бегали от врагов.

Александра Фёдоровна покраснела и долго рассматривала героя.  А тот жалко моргал ресницами, не понимая, на какую «мину» наступил .

Высокая особа отвернулась, но наткнулась на унтер-офицера с отрезанными ушами, специально привезённого в Императорский госпиталь, чтобы предъявить улики немецких зверств.

– Солдат, говоришь, был в обмороке.  Так как же ты можешь утверждать, что это сотворили немцы?
– Дык, Ваше Величество, они схватились за мои ухи, и сразу очухался!

Государыня поспешила закончить осмотр.

Беляева вдруг пронзило: не он один потерял отчизну и отчаянно её ищет, не желая признать очевидного.

В небе раздалось задорное «га-га-га». Гуси-гуменники, весело тараторя, возвращались с тёплых заграничных зимовий.

«Осенью их голоса звучат печально. А весной перелётные птицы радуются. Чему? Возвращению? Куда? На родину? Почему здесь, а не там?»

Беляев тут же отвечал самому себе, дом, где гнездо с яйцами и птенцами. И поражался, почему такая очевидная мысль минула императрицу, ведь в госпитале за ней неотступно следовали собственные дети и наследник».
Понятие отечества то становилось ярким и отчётливым, то размывалось в тумане немецких удушливых газов.

«Может, ради родного очага стоит биться с большевиками? И к чёрту высокие материи? Хочу вернуться в Леонтьевское!»

Голова Беляева резко упала на грудь, и тот очнулся. В размышлениях о бароне Врангеле, реванше Русской освободительной армии и поддержке союзников, генерал осматривал местность. Справа на возвышенности белела казачья станица. Несмотря на затишье она казалась вымершей. Не видно ни людей, ни скотины. Даже собаки куда-то попрятались.

Беляевская батарея обосновалась рядом с брошенным хутором. Виноградники, расчертившие холм, словно спину бурундука, ровными жёлтыми полосами, стояли неубранными. Грозди остались на лозах и после зимы превратились в изюм. Послышался шум. Беляев обернулся и увидел своего денщика. Вместе они прошли германскую. Ерофеев в одной руке держал клетку со скворцом по кличке Долбонос. Другой рукой солдат прижимал к себе фуражку, доверху наполненную виноградом. Ерофеев не расставался с птицей с германской кампании.

Ерофеев протянул фуражку.

«Попробуйте, Иван Тимофеич. Ан чистый нектар! Братушки набрали к чаю заместо сахара. Не побрезгуйте!»

Ординарец отвлёк Беляева от невесёлых мыслей. Генерал взял кисть и присвистнул, здороваясь со скворцом. Тот же, шумно трепеща крыльями, беспокойно прыгал с жёрдочки на жёрдочку. Не дождавшись птичьего привета, Иван принялся жевать ягоды и рассматривать разноцветные переливы в оперении. Долбонос был боевым, всегда находился при хозяине и развлекал солдат на привалах. Ерофеев обучил его различным сигналам. Кроме этого, находясь на позициях, скворец подслушал звуки войны. Особенно ему удавалось имитировать полёт снаряда. Долбонос выщёлкивал свою трель, прежде чем затянуть протяжное «фьють-фьють».  Артиллеристы кричали «Долбонос, бах!», и белая струя из-под хвоста вызывала у них бурю восторга, разряжая напряжённую ситуацию. Генерал же любил послушать, как скворец высвистывает «зарю».

Беляев взялся за бинокль. Заметив непонятную суету, поморщился и навёл резкость.

– Что за чертовщина? Глянь.

Ерофеев принялся рассматривать окопы.

– Видишь?
– Вижу, Вашбродь! Красные сидят.
– Нет, между нами. Там, на песке, за виноградниками, – генерал махнул рукой.
– То ж суслики! – воскликнул денщик. – Ничего не боятся.
– Куда смотрят?
– Ишь ты, твари разумные, на нас глядят. Будто знают, откуда прилетит!
– Комиссара в кожанке увидел?
– Ага! Вон в «маузер» кого-то выцеливает.

Ветер принёс эхо одиночного выстрела. На песок упала тушка. Остальные зверьки моментально спрятались в норах.

– За что? – удивился Ерофеев.
– Чтобы к советской власти не смел поворачиваться задницей! – усмехнулся генерал. – Снять бы того стрелка!
– Дюже далече! Карабин не достанет, – усомнился Ерофеев. – А пулемёты дроздовцы забрали с собой.
– А если лёгкое кавалерийское орудие навести через гильзу на стволе? Помнишь, как в Карпатах немецкий эскадрон разметали?
– Эх, то ж сам Петров стрелял. Наводчик от бога! Где ж второго такого сыскать? – чесал бороду денщик. – Разве Киреев?
– Кликни его! – приказал Беляев.

Со словами «Слушаюсь, Ваше высокоблагородие!», Ерофеев подхватил Долбоноса и скрылся в кустах. Иван Тимофеевич продолжил наблюдение за неприятелем. Но тот не выказывал никаких признаков подготовки к атаке. Грызуны пришли в себя. То тут, то там стали высовываться их головы. Через несколько минут пара пушистых «разведчиков» вытянулась столбиками, осторожно озираясь по сторонам.

Показался Ерофеев со скворцом. Чуть поотстав, шёл пригибаясь Киреев.

– Краснопёрый… – Беляев передал наводчику бинокль. – Палит по сусликам.
– Накрыть?
– Нужно аккуратненько снарядик скинуть ему на фуражку. Сможешь? Попадёшь, часы подарю! – подзадоривал подчинённого Беляев. – Прошу, тварей не задень.
– Давай, брат Киреев, не подведи! – уговаривал сослуживца Ерофеев. – Дюже надо!
– Уберёшь командира, нам передышка – до выборов. То да сё, – пояснял задачу Беляев. – А попозже проведём артподготовку. Выбьем у них мысли про наступление. И по темноте незаметно снимемся с позиций и айда в Новороссийск, пока пароходы не ушли. В Константинополе-то был, Киреев?
– Дед бывал, – отвечал наводчик. – Сказывал, у турчанок глаза бездонные, подобно колодцу!
– Правду говорил. Но нам не до девок будет. Врангель армию собирает в новый поход!

… Суслики успокоились. Красные по ним больше не стреляли. Повсюду слышался беззаботный «сють-сють» гревшихся на мартовском солнце зверьков. Ветер принёс тихий отзвук хлопка. С далёкого холма поднялось небольшое облако дыма. Зверьки музицировали, не обращая внимания на приближающийся свист. «Сють-сють» слилось с металлическим «вжи-и-ить».

Снаряд ударился в самый край бруствера перед человеком в кожаной куртке и в фуражке с красной лентой через околыш. Грохнул взрыв, выворачивая пласты земли и раскидывая по сторонам осколки вперемешку с комьями и камнями. От неожиданности и резкого сотрясения почвы свистуны присели на зады. Оглушённые, они бросились в норы. В окопе красные попадали вниз и лежали в ожидании обстрела. Но прилётов больше не было. Спустя минут десять, бойцы принялись откапывать командира. Нашли только окровавленное месиво и руку, намертво зажавшую «маузер». О штурме никто и не думал.

Иван Тимофеевич перевёл взгляд на Тоннельную. Из-за Маркхота  выползла очередная волна облаков. Накопивший силу после короткого перерыва норд-ост перевалил через хребет серую массу, грозившую проливными холодными дождями и штормом.

«Вот и белое движение бесформенное и мягкое, как облако, способное только плакать и бежать в никуда».

Беляев спрятал бинокль в чехол и направился к орудиям проверить подготовку к артобстрелу. Глядя на надвигающуюся непогоду, он решил не дожидаться вечера, а расстрелять боезапас сейчас же и…

И отступать к Тоннельной, надеясь посадить свою часть на проходящий эшелон.

***

Александра стояла у окна и смотрела на текущую по улице людскую реку. Новороссийск наводнили отступавшие войска Южной армии. К ним прибились и гражданские самых разных сословий. Офицеры и солдаты, пешие казаки и крестьяне, купцы и лавочники, студенты и гимназистки, господа с огромными чемоданами – все они шли в направлении к гавани с единственной надеждой прорваться на борт и убежать от кошмара гражданской войны.  Кругом хмурые, озлобленные, испуганные и заплаканные лица. Изредка слышались одиночные выстрелы.

Город был затоплен не только людьми, но и слухами. Пришлют ли англичане обещанные корабли? Будут ли брать обывателей на военные суда? Ответов на эти и многие другие вопросы не было. Но народ шёл и шёл, забивая порт и его окрестности. Счастливчики, оказавшиеся ближе всех к причалам, боялись уйти, потому что обратно пробиться невозможно. Разъярённые солдаты могли запросто пристрелить. Вечерами пирсы и набережная окрашивались мерцающими и дымящими огнями костров, вокруг которых, ёжась, сидела бесформенная масса беженцев. Жуткий норд-ост, подобно лавине будёновской конницы, не прекращал попыток сдуть их в море и расстреливал пулемётными очередями непрекращавшегося дождя.

Но рейд Новороссийска пустовал. Из-за эпидемии тифа англичане задерживали суда в Константинополе. Распространился слух о переброске Черноморского флота в Туапсе и Адлер и якобы начавшейся погрузке там. Но охотников уезжать не находилось. Беженцы предпочитали оставаться здесь, даже в полном неведении. Безысходность и чувство неотвратимого конца сковали волю десятков тысяч русских, жаждавших лишь одного – исхода. Всё равно куда, лишь бы оказаться подальше от большевистской чумы, заразившей Россию. Но дальше ждал край, который захлёстывали холодные волны.

Александра, устав от тоскливого зрелища, отошла к зеркалу. В нём отражалась привлекательная девушка со славянскими чертами, пухлыми губками, ямочками на щеках и широко распахнутыми тёмными глазами. Испуг не портил правильных черт, но придавал выражению детское очарование. Александра поправила выбившуюся из-под чепца прядь и вернулась к оставленному на кровати чемодану.
Поверх аккуратно уложенных вещей лежали подарки покойной бабушки: сонник, икона Пресвятой Богородицы и серёжки с крупными рубинами.  На стене висело неброское дорожное платье, приготовленное к отъезду. Не хватало только мужа. Гоня мысли о плохом, Александра села за стол, раскрыла толкователь, но, страшась предсказаний, читать не решалась. Обрывки детских воспоминаний в виде тянущейся к пирожному руки сменялись ярко горевшими канделябрами, то ли в опере, то ли на балу. Свечи гасли, и из дымки выплывала покойница Маруся, первая жена Беляева, и, улыбаясь, завещала беречь Заиньку.

«Не бросай его, Аля! Ему нужна твоя помощь… И дети у вас обязательно будут!»

Александра, вспоминая подробности прежних видений, незаметно задремала.
Она пыталась схватить корзиночку с ягодами, но тут же раздавался грозный окрик отца «Не смей! Касса пустая!». Он, неразличимый за прилавком, орал «Изыди, сатана!» и снова и снова громко хлопал крышкой.

Стук повторился. Теперь наяву. Александра очнулась и, думая, что вернулся Иван Тимофеевич, радостно бросилась открывать дверь. Но в комнату вошли Владимир и Михаил, зашедшие узнать, нет ли новостей о брате. Александра еле заметно покачала головой и пригласила гостей к столу.

Офицеры сняли мокрые шинели и, прося прощения за грязные сапоги, сели. Александра отвернулась достать из буфета чашки, и Михаил кивнул Владимиру на лежавший перед ним сонник. Тот пожал плечами и спросил, давно ли уехал Иван и где он может быть.

– Вам, военным, лучше знать. Мне остаётся только надеяться и ждать, – ответила Александра.
– Мы тоже в плену слухов, – сказал Владимир. – В штабе невероятная неразбериха. Никакой информации о пароходах. Генерал Кутепов закрылся на цементном заводе под охраной англичан, и к нему не прорвёшься.
– Вы бы, Александра Александровна, вещи на всякий случай приготовили. Нужно быть готовым сорваться в сию секунду, потому что второй шанс может не представиться, – вступил в разговор Михаил. – Будённый взял Екатеринодар.
– Второй? – усмехнулась Александра. – А первый-то был? Уж не в Одессе ли часом? Нет, покорнейше благодарю, господа. Свои же затопчут или… Или застрелят. Люди рассказывают ужасы!

Братья не могли возразить Александре. И в Новороссийске ситуация грозила превратиться в такую же трагедию. Ничто не свидетельствовало о возможных переменах к лучшему. Наоборот, становилось хуже. Большевики методично наступали. Белые беспорядочно отступали. Люди прибывали в тифозный Новороссийск и прибывали. Но союзники не спешили присылать корабли.

– А чемодан… – прервала молчание Александра. – Собирать особо нечего. Икону положу, и всё. Меня охватывает страх от неизвестности и бессилия. Жутко!
– Но вечно так длиться не может. Рано или поздно, – Михаил попытался приободрить, но запнулся, поняв, какое неудачное слово подобрал. – Эвакуация начнётся…
– Представляете, столпотворение в городе, если в него ворвутся красные?!

Но закончить фразу Александра не успела. Оставленная незапертой дверь распахнулась, и на пороге появился Беляев, забрызганный грязью по самую папаху. Он виновато стоял, не решаясь входить, и протирал кончиком башлыка запотевшие очки.

– Наш Шамиль вернулся! – радостно воскликнули Владимир и Михаил. – Посмотрите на бравого джигита!
– Полно шутить, – парировал Иван, походя к жене и обнимая её. – Шамиль еле ноги унёс! Орудия оставил. Обоз бросил. Коня пристрелил! Не думал дойти до такой низости. Полный разгром!
– Но, главное, жив, любимый, и дома! – произнесла Александра.

Но Беляев словно не расслышал реплики Али и с жаром рассказывал, явно не отойдя от поражения.

– А на Тоннельной! Думал сесть в эшелон с батареей. Куда там! Пути забиты. Поезда не могут двинуться. Ни порядка, ни малейшей организации!

Михаил и Владимир переглянулись. Александра незаметно отошла и, присев на край кровати, слушала мужа.

– Ваня, – перебил Михаил. – Умоляю, только не говори, будто хочешь командовать обороной Тоннельной! И вернулся в Новороссийск, чтобы получить у Кутепова полномочия на…
– А как же?! Здесь, замечу, абсолютный бардак! Будённому ничто не мешает дойти до города без помех. Войди он сейчас, будет бойня! На Тоннельной брошены три… Слышите? Три бронепоезда с полным боекомплектом. Экипажи сбежали!
Иван, ища поддержки, выразительно посмотрел на Владимира, но тот отвёл взгляд.
– Иван Тимофеевич, дорогой, – снова заговорил Михаил. – Оставь мечту о подвиге! Не время и не место для геройства!
– Прости, Миша, не согласен! – возразил Иван. – Когда, если не сегодня и не здесь, защищать Отчизну от большевистской заразы? В самый критический момент! По велению присяги! А честь?
– Ваня, ты прав в принципе, – отвечал Михаил. – Но не прав в частностях. Глупо и бессмысленно подставлять голову под шашки на чёртовой Тоннельной? Посмотри на супругу. Сейчас она твоя родина. И твой долг – спасти её. А не носиться по степям на свою погибель.
– Твоё предложение? – примирительно спросил Иван.
– Найди генерала Кутепова и получи протекцию для эвакуации. И лучше на английском судне. Уверен, тебе-то Александр Павлович не откажет.

Иван задумался. А Михаил продолжал.

– Взгляни на род Беляевых глазами большевиков. Двоюродный брат Михаил, начальник Генштаба и военный министр, расстрелян сразу же после переворота. Тимоша, младшенький, любимец… Вместе с флотскими офицерами утоплен на барже в Кронштадте! Разве подобное можно забыть и простить? А матросня припомнит расстрелы в девятьсот шестом.  Кому? Генералу Ивану Беляеву. Отстреливавшихся до последнего патрона красные не пощадят. Володя, скажи. Не молчи!

Владимир нервно постукивал чайной ложкой по столу.

– Я… – Владимир набрал в лёгкие воздуха и шумно выдохнул. – Я вообще-то остаюсь.
Иван и Михаил вскочили с мест. Александра вскрикнула и прикрыла рот ладонью.
– Что-о-о?! Повтори, безумец! Мы не ослышались? – Михаил без сил упал на стул. – Как шаман распинаюсь и извергаю заклинания! Думаю, Ваня будет поднимать своих батарейцев. Ан, не тут-то было! Владимир, кто надоумил-то?
– Моё решение окончательное. Буду пробираться назад в Петроград. Может, найду Сергея. Вместе устроимся как-нибудь.
– Жив ли он?

Владимир не отвечал.

– Вот видишь! Кругом красноармейцы. Доберёшься до Екатеринограда, и к стенке. В Петроград собрался!
– Решительно призываю передумать! – поддержал Михаила Иван. – Пока не поздно.
– Иван… – Владимир сделал паузу, видимо, обдумывая ответ. – Ваня-Ванечка-Ванюша… Твердишь о чести и самоотречении. Мечтаешь о красивой смерти, а уж давно не зелёный юнкер. Накликаешь безвестную и бесславную погибель, без берёзового креста на холмике в степи.
– Володя, позволь не согласиться. Разве мы не защищаем Россию? Разве не в подвиге смысл жизни наших предков? Беляевы династия, получившая дворянство именно за служение престолу, подразумевающее готовность умереть за царя. И мне, поверь, всё равно, останусь лежать без погребения или моё тело по-христиански предадут земле.
– Когда русский успел стать врагом русскому? – Владимир оглядел окружавших его родственников. – Затмение скоро пройдёт. Должно пройти! Верю!
– Неужели жертвы бессмысленны? – горячо возражал Иван Тимофеевич.

Александра не смела вмешиваться в спор братьев. Александра вообще никогда и ни в чём не возражала мужу, терпеливо ожидая в непрерывных молитвах его возвращения домой.

Владимир замолчал, подбирая убедительный пример.

– Скажи. Только не смей лукавить! Вспомни бой за Константиновку, на Кубани. Не забыл, надеюсь? Ради чего повёл казаков в ту безумную атаку? И почему случилась та неразбериха?
– Мы отбили обоз с радиостанцией.
– Ой ли? Не договариваешь. И дорогая Александра Александровна, уверен, не знает про твой подвиг – полнейшее безрассудство!

Аля отложила в сторону сонник. Иван Тимофеевич заглянул жене в глаза. В них отразились одновременно и страх, и отчаяние, и боль, вспыхнувшие и тут же сменившиеся тоскливой смиренностью.

Беляев прекрасно помнил, как они с бароном Врангелем лихо выбили красноармейцев из Константиновки и закатили шикарный ужин по случаю победы. Но в памяти стычка мелькала несвязными и короткими, почти мгновенными, обрывками.  А вот застолье с кулебякой и обильным питием, затянувшимся на всю ночь, проявлялось во всех подробностях. Пир, во время которого забыли выставить караулы, закончился побоищем.

Красные вернулись под утро и вышвырнули из села непротрезвевших белогвардейцев. Горевал Врангель не о позорном кутеже без охранения, самонадеянно решив, что противник не посмеет вернуться. Печалился он об оставленных в панике запонках. Офицеры выскакивали из хат в одном нижнем белье с шашками и револьверами. Мундир Беляева тоже остался висеть на спинке стула.

За ним, точнее, за генеральскими погонами, трудно доставшимися в германскую, Иван Тимофеевич и вернулся. Хотя, честно признаться, фамильная реликвия Врангеля не выходила из головы в течение всей сумасшедшей кампании. Накинув китель и не застегнув пуговицы, Беляев бросился в комнату, где ночевал Врангель. Белая рубашка была небрежно переброшена через изголовье кровати. Беляев снял застёжки и рассмотрел герб с коронами и щитом в объятиях орлиных крыльев. В середине щита красовался золотой якорь.

– О чём задумался, братец? – вернул Ивана из воспоминаний Владимир.
– Frangas, non flectes! Сломишь, но не согнёшь, – повторил по-русски Иван. – Девиз рода Врангелей. Странная метафора. Вроде, надо наоборот: согнёшь, но не сломишь. А так…
– А так, – подал голос Михаил. – Очень жизненно случилось: не согнули, а сломали.
– Ну, хватит. Братья, мои любимые… Александра Александровна, голубушка ненаглядная… Простите меня и отпустите мою душу. Нелегко прощаться. Но моё место в России, и не имеет значения, какая: царская или большевистская. В первую очередь, родная. Давайте обнимемся. Бог даст, свидимся.

Владимир встал из-за стола. Михаил и Иван не решались подойти к брату. Первой к Владимиру шагнула Александра. Она перекрестила его иконой и склонилась у него на плече. За Владимиром закрылась дверь. Оставшиеся в комнате не могли проронить ни слова.

– Давайте ужинать, – прервала паузу Александра. – Миша, останьтесь ночевать у нас. Прошу вас.

Ели Беляевы в полной тишине, думая о грядущем дне.