Поэма о крыльях

Почему я поступил именно в Московский авиационный институт? С одной стороны, мне неплохо давались точные науки – математика, физика… Я, конечно, тяготел к гуманитарным дисциплинам, но точно не знал, к каким именно. Журналистом быть не хотел (но в конце концов стал). Мечтал о карьере писателя. Писал стихи, пробовал себя в прозе. Но в Литературный институт после школы не брали: требовался или трудовой стаж, или служба в армии. А моя мама об армии и слышать не хотела: «Если попадёшь в армию, я умру», – заявила она.

А в МАИ была военная кафедра. По правилам того времени выпускники институтов, где такой кафедры не было, отправлялись солдатами в армию на один год. Тем же, у кого военная кафедра была, по окончании присваивалось офицерское звание лейтенанта, и они считались прошедшими срочную службу. Кое-кого, правда, в армию призывали, и на целых два года, но офицер – всё-таки не солдат, и служить ему, как я думал, было легче.

ЗНАТЬ – ЕЩЁ НЕ ЗНАЧИТ СДАТЬ!

Но до этого надо было ещё поступить. И мне это сразу не удалось. Срезался на первом же письменном экзамене по математике – две задачи решил, а на третьей застрял. И это при том, что готовился с репетитором из МАИ! Потом, когда я показывал эту третью задачу знающим людям, они говорили, что она, возможно, вообще не имеет решения. А ещё о том, что в МАИ из-за высокого конкурса некоторые билеты специально снабжают такими заданиями, чтобы сразу отсеять часть претендентов.

Не знаю, правда ли это. Но я после первого шока успел перекинуть документы на вечерний факультет – там экзамены начинались немного позже. И тут был успех: на математике я решил сразу два билета – один свой, а другой соседки по столу.

Нелегко было сдать физику – нам в школе давали её очень плохо, – но всё же сдал. Правда, за сочинение неожиданно для себя получил четвёрку, но не из-за русского языка или литературы, а только потому, что перепутал дату какого-то исторического события.

Поступил на работу в один закрытый НИИ и начал учиться. И тут выяснился недостаток, который преследовал меня почти все годы учёбы: я не умел сдавать экзамены! Не сразу понял: мало хорошо знать предмет, надо ещё уметь его сдать!

Кафедра высшей математики в МАИ считалась самой «зверской». Там было правило: если ты ответил на все вопросы билета, у тебя нет гарантии, что ты получишь даже «тройку» («удовлетворительно»)! Потому что после ответа на билет тебе начинали задавать дополнительные вопросы. И если ты начинал «плавать» по ним, вполне мог схлопотать «неуд». И в этом я вполне преуспел. Правда, не вру: я очень тщательно готовился к зачётам и экзаменам. Сначала по конспекту прорабатывал материал. Потом откладывал тетрадь в сторону и сам отвечал на все вопросы, только иногда подглядывая в записи. И, наконец, делал это, ни разу не заглянув в конспект. И… снова получал «пару», которую потом пытался исправить на пересдачах.

Дело в том, что на экзамене я терялся. Мой друг Миша Вогман, который тоже учился в МАИ курсом старше, и многие другие ребята, даже если не знали ответов на какие-то вопросы, могли «заболтать» преподавателя и таким образом выкрутиться. Я же, наоборот, даже хорошо зная предмет, начинал запинаться, создавая у преподавателя впечатление, что я безнадёжно туп.

Так, на очередной пересдаче по математике я решил все задания билета, начертил график и пошёл сдавать. За столом сидела Таисия Ивановна Краснощёкова, автор многих учебников, строгий преподаватель. Она пробежала глазами исписанный мною листок и спросила: «А почему у вас на графике линии такие дрожащие?» Я начал объяснять, что очень волнуюсь, что это уже вторая пересдача… Она презрительно произнесла: «Кто знает, тот не волнуется», – и влепила мне очередной «неуд».

Среди наших преподавателей было немало видных учёных, их имена вошли в историю авиации и космонавтики. Но, помимо научных достижений, некоторые из них запомнились мне своими особенностями, если не сказать чудачествами.

На первом курсе мы изучали технологию металлов. Посещали лабораторию, где выплавляли лопатки самолётных турбин, чертили диаграммы. Занятия занимали один семестр, экзамена по предмету не было, только зачёт. Сам курс почти не запомнился, но запомнился преподаватель с редкой фамилией Волкоедов – лысый старик невысокого роста. Имени его не помню, но, поискав в Интернете, нашёл упоминания о Прокопии Сергеевиче Волкоедове, инженер-полковнике, выдающемся металлурге, награждённом в 1944 году орденом Красного знамени. Возможно, это он и был.

Он читал лекции, он же принимал зачёт. Как и многие преподаватели МАИ, Волкоедов требовал, чтобы студенты обязательно вели конспекты лекций, а на зачёте предъявляли ему. Всем известны студенческие маленькие хитрости: сдав зачёт или экзамен, передать конспект товарищу, своего конспекта не имеющему. Зная это, Волкоедов придумал способ, делающий этот процесс невозможным. Он приходил в аудиторию с большим гвоздём и, приняв у студента зачёт, с размаху пробивал этим гвоздём его конспект. Будто печать ставил…

Был ещё преподаватель по сопромату (курс сопротивления материалов), фамилию его я не запомнил. Группы к нас были большими, больше двадцати человек, и потому обычно преподаватели принимали экзамены по двое. Разумеется, время от времени каждому из них требовалось выйти в туалет. Один выходил, другой оставался. Но это время студенты, готовясь к ответу, использовали для того, чтобы подсмотреть шпаргалки или передать их друг другу – за всеми не уследишь! Этот же принимал экзамены всегда один, но, самое главное, никогда не выходил из аудитории. А ведь экзамен продолжался порой часа четыре! И подсмотреть шпаргалку у него было невозможно, он видел всё! Правда, мне на этом предмете шпаргалки не требовались; в отличие от большинства студентов, я сопромат любил, с увлечением строил эпюры про «балки с защемлённым концом» и шарнирными соединениями, и все задачи решал легко.

Но больше всех запомнился профессор Генрих Наумович Абрамович. Он возглавлял кафедру воздушно-реактивных двигателей и читал нам лекции по гидрогазодинамике. Войдя в аудиторию, он здоровался с собравшимися и начинал лекцию, повернувшись лицом к доске. Не прерываясь, писал на ней многоэтажные уравнения – в учебнике, написанном им же, некоторые из этих уравнений занимали по полстраницы каждое. Голос его был слышен только на первых двух рядах, а ход рассуждений терялся где-то на пятой минуте. Отличала Генриха Наумовича ещё одна особенность: он не пользовался тряпкой. Когда вся доска оказывалась исписана, он, продолжая бубнить себе под нос, находил свободный кусочек и заполнял его очередными уравнениями , потом где-нибудь в другом углу доски находил ещё один и ещё один… В результате мы видели перед собой хаотическое нагромождение математических символов.

Эти лекции я пропускал особенно часто – посещать их не было смысла. Зато его предмет был единственным, который можно было сдавать с учебником: запомнить безразмерные уравнения было невозможно, от нас же требовалось только понимание их физического смысла. К счастью, написан он был доступным языком. Но, несмотря на это, гидрогазодинамика давалась мне трудно.

Дошло до того, что на третьем курсе, на очередной пересдаче экзамена по этому предмету преподаватель сочувственно спросил меня, правильно ли я выбрал профессию. Я ответил, что не уверен. «Так может быть, не поздно всё поменять?» – спросил он. «Поздно!», – ответил я, и он отпустил меня с миром.

А «спихивать» экзамены я всё же научился. Курсе на четвёртом. Я по-прежнему зубрил предметы, но на экзамене умышленно «забывал» какую-либо подробность из раздела, который знал лучше всего. Разумеется, преподаватель начинал засыпать меня дополнительными вопросами из этого самого раздела, и тут уж я отвечал без запинки.

Но это случилось потом, а пока я, проучившись полгода на вечернем факультете, не без помощи тёти Вали же перевёлся на дневной. Поскольку его программа немного отличалась от «вечерней», мне пришлось сдавать несколько переводных «хвостов». А тут ещё физкультура, которой на вечернем факультете не было. Начиналась весна, и мне пришлось сдавать зачёт по лыжам, которые я с детства терпеть не мог. Но делать нечего: пробежав по раскисшей лыжне в подмосковном Нахабино положенные пять километров, я почти час ждал на платформе электричку и простудился. Заболел, и воспаление перешло на глаза: иридоциклит, воспаление радужной оболочки! Почти полтора месяца я едва видел, а когда вышел после болезни, оказалось, что безнадёжно отстал. И тогда в деканате мне предложили уйти в академический отпуск. Так я сделался «второгодником», и это решение стало для меня во многом роковым.

Бездельничать до нового учебного года я не хотел. Решил заработать – и себе «на мороженое», и родителям помочь.

КАК Я ПРОВЁЛ ЛЕТО. 1967 ГОД
СРЕДИ МОЛОЧНЫХ РЕК

Работа нашлась рядом с домом: я устроился грузчиком в магазин «Молоко» на улице Вс. Вишневского.

Первый же рабочий день оказался самым трудным. Дело в том, что этот магазин считался лучшим в Москве и имел самый высокий товарооборот. Сюда приезжали покупатели из разных районов Москвы. В штате магазина было три грузчика. Но в первый мой рабочий день двое из них запили и на работу не вышли. Пришлось отдуваться одному. В этот день я разгрузил 16 машин! Впрочем, не совсем один. Мне, как могли, помогали продавщицы, в основном молоденькие девчонки. Но они должны были стоять за прилавками, и потому их помощь была ограниченной. Так что я таскал 12-килограммовые головки сыра, 20-литровые фляги сметаны, ящики творожных сырков, штабеля корзинок с молочными пакетами – знаменитыми «пирамидками»…

Домой вернулся еле живой и сразу завалился спать. А в шесть утра – подъём! Магазин открывался в восемь и работал до восьми вечера. Утром грузчику надо было прийти к семи, чтобы успеть разгрузить первые машины и подать товар в торговый зал, а после закрытия – убрать продукцию в холодильные камеры. К счастью, в следующую смену прогульщики вышли на работу, и стало легче.

Но были и плюсы. Вскоре после открытия магазина из подсобки раздавался голос: «Боря, завтракать!» Я садился за стол и получал шкворчащую сковородку, полную яичницы с колбасой – моей любимой едой до сих пор. Так выполнялось распоряжение завмага (по-моему, её звали Наталья Михайловна): прежде всего накормить рабочих. В обеденный перерыв девчонки-продавщицы бегали в соседнюю домовую кухню и приносили горячий обед. И снова первыми кормили грузчиков. В этом был практический смысл: нередко именно в это время приезжала очередная машина с товаром, и её требовалось сразу разгрузить.

Разумеется, на всех этапах доставки продуктов от производителя до покупателя происходила «усушка и утруска». Дежурный продавец, принимая очередную машину, должен был внимательно проверить наличие товара, и мы, грузчики, в этом помогали. Не раз случалось, что в пирамидке с пакетами молока одного-двух не хватало. Я лично однажды заметил «мухлёж». Разгружали творожные сырки; брикеты с ними лежали в ящике в несколько рядов. Приподняв несколько сырков из первого ряда, я увидел, что во втором ряду сырки лежат не вдоль, а поперёк ящика – таким образом один сырок лежал на месте двух. А приняв такой товар, продавец вешал недостачу на магазин, а магазин, соответственно, на него.

Да и сами продавцы «химичили»: разбавляли сметану, допускали пересортицу. Но делали это умеренно, не зарываясь, и потому наш магазин пользовался доброй славой у покупателей. А я же, как сотрудник, покупал всё самое лучшее: самые крупные куриный яйца, сметану настолько густую, что в банке стола ложка…

ДО САМЫХ ДО ОКРАИН

Так прошёл месяц. А впереди было ещё целое лето. Работать в магазине мне надоело, и я решил сменить профессию. Случайно узнал, что московские вокзалы набирают студентов на работу проводниками: в летний период не хватало поездных бригад. И я пошёл на Ярославский вокзал.

Почему именно туда? Ведь летом самым выгодным было южное направление: отправлявшиеся на курорт отпускники не жалели денег, и проводники могли неплохо заработать. Но мне, кроме заработка, хотелось просмотреть мир. С Ярославского вокзала поезда стартовали, в том числе, на Дальний Восток, а удастся ли мне побывать там ещё когда-нибудь, я не знал.

Сначала пришлось пройти четырёхдневные курсы. Знания, полученные там, я запомнил навсегда. Кроме информации об обязанностях проводника, устройстве вагона и железнодорожных сигналах, наши преподаватели поделились с нами некоторыми неписанными правилами. Например, таким. Если поезд тронулся, а опаздывающий пассажир пытается уцепиться за поручень, ему, разумеется, нельзя мешать: если пассажир сорвётся, виновным назовут проводника. Но и помогать тоже ни-ни! Потому что и тут, если пассажир упадёт, найдутся люди, которые заявят, что видели, как проводник его столкнул.

Обычно на вагон приходилось по два проводника, дежурили по двенадцать часов. Но и во время отдыха помогали друг другу. В летнее время, когда в расписание включали дополнительные поезда, проводников не хватало. Тогда на временную работу приглашали студентов, а если и они не закрывали все вакансии, проводники ездили «на тройку»: два проводника обслуживали два вагона днём, а один ночью – один на два вагона.

Сразу скажу, работа это непростая и довольно утомительная. В обязанности проводника входит подготовка вагона к рейсу: проверка наличия и исправности оборудования, заправка водой, получение чистого постельного белья, чая, сахара, печенья… В пути он должен обеспечить комфорт и безопасность пассажиров. Проводник обязан растапливать титан и трижды в день предлагать пассажирам чай. По первому требованию выдать пассажиру постельное бельё, предупредить его о приближении к станции назначения, собрать постельное бельё, а после выхода его из вагона свернуть матрас и подушку. Проводник должен следить за чистотой в вагоне, перед каждой крупной станцией проводить влажную уборку, мыть туалеты. По завершении рейса проводник обязан снова прибрать в вагоне, сдать в прачечную постельное бельё, а в кассу выручку.

Кроме этого, в моё время на крупных станциях проводник должен был пройти вдоль вагона и рукой дотронуться до букс колёсных пар. Если они слишком горячие, доложить начальнику поезда: перегрев подшипника может привести к его разрушению и аварии. Сейчас, правда, для этого существуют специальные датчики. И ещё – в вагонах старого образца электричество поступало от генератора, расположенного под вагоном. А вращение ему передавалось от колёсной пары с помощью специального ремня, который временами ослабевал или даже рвался. Заменить его тоже был обязан проводник. Для этого по всему составу проводники выбрасывали красные флаги, и машинист не мог тронуться с места до окончания работы.

За неполный месяц я сделал два рейса – до Владивостока и до Тайшета. Казалось бы, какие приключения возможны за такой короткий срок? Но их вполне хватило бы и на большее количество поездок.

Первый поезд – пассажирский, не скорый, со всеми остановками, в обиходе прозванный трамваем, до Владика ехал семь с половиной суток. Да и вагон мне достался общий – не плацкартный, а именно общий, сидячий, на 81 посадочное место. На нижней полке размещались трое пассажиров, которые ехали сидя, но могли спать на вторых, а при желании и на третьих, багажных полках. Правда, матрасы и постельное бельё им не полагалось. Но большинство пассажиров ехали на небольшие расстояния и спать не ложились.

Приключения начались ещё в Москве перед отправлением поезда.

ПРОЩАЙ, МОЙ ТАБОР

Я стоял у вагона, проверяя билеты. И вдруг увидел, как по платформе движется табор цыган, человек двадцать – мужчины, женщины и дети, увешанные сумками и узлами. «Только бы не ко мне», – успел подумать я и сразу понял, что именно ко мне. Предъявили билеты, из которых следовало, что они едут аж до Хабаровска, и вошли в вагон. Я догадывался, что мне предстоят испытания, но не предполагал, какие именно.

Началось с того, что в вагоне они расположились с комфортом. Заняли несколько купе и один из туалетов, в который больше никого не пускали, и в котором они мылись, стирали и сушили одежду. Другим пассажирам пришлось с этим смириться. Да и я сразу понял, что протестовать бесполезно, и старался только следить за чистотой и порядком.

Из трёх «этажей» вагона они занимали четыре – да-да, именно четыре: спали на всех трёх полках и на полу между полками. Про чистоту и говорить нечего: дети ели апельсины и конфеты, а корки и бумажки бросали на пол. Я периодически заводил к себе в служебное купе атамана и делал ему внушение, грозил, что высажу на ближайшей станции. Он делал вид, что верит, выходил из купе, раздавал подзатыльники детям, заставлял их собрать мусор, и всё затихало на полчаса. А потом повторялось вновь.

Но за этим табором было очень интересно наблюдать. А из разговоров с цыганами удалось многое узнать об их жизни.

Возглавлял табор атаман – черноволосый, чернобородый крепыш лет сорока с серьгой в ухе. Был у них и старейшина, он же казначей – немногословный старик с седой бородой и гордо посаженной курчавой головой. Но деньги ни он, ни атаман, никто из взрослых при себе не держал. Если надо было за что-то заплатить, казначей подзывал к себе девочку-подростка, она запускала руку в бездонный карман своей пышной юбки, извлекала оттуда большой рулон денег, скреплённый резинкой, и выдавала старику требуемую сумму.

Помню маленькую станцию где-то в Сибири. Из вагона, держась за перила и кряхтя, спускается баба с двумя баулами через плечо, а за ней пристроились две девчонки-цыганки и без стеснения шарят по её карманам.  Баба орёт благим матом, а сделать ничего не может: руки-то заняты!

Была в этом таборе супружеская пара с грудным ребёнком: восемнадцатилетний парень и его жена шестнадцати лет – красавица, похожая на индианку. Муж прекрасно пел популярные в то время песни Полада Бюль-Бюль Оглы и виртуозно играл на простой детской пластмассовой дудочке – я и не знал, что на такой можно по-настоящему играть.

Однажды мы стояли с атаманом в тамбуре, курили, говорили о том, о сём. В тамбур выскочил мальчишка лет десяти и обратился к атаману:
– Дай закурить!
Тот протянул ему папиросу.
– А не рановато ли ему курить? – спросил я.
– А ну, брось! – рявкнул атаман, скорчив зверскую рожу, и отвесил пацану подзатыльник. Тот растерянно посмотрел на него и выбросил папиросу.
– Ладно, кури! – улыбнулся атаман и протянул мальчишке новую папиросу.
Мы смотрели в окно, за которым пробегала бесконечная тайга.
– Эх, мне бы этот лес в Краснодарском крае, – мечтательно протянул атаман.
– Зачем? – я сделал вид, что не понимаю.
– Как зачем? Знаешь, сколько он там стоит! – возмутился он.

Однажды я спросил атамана, откуда и куда они едут. Он ответил, что едут они из Югославии и направляются в Хабаровск – им сообщили, что там можно неплохо заработать. Я поинтересовался, как именно. Он ответил, что они, весь табор, зарегистрированы как артель лудильщиков, и в иные подробности вдаваться не стал. А какое у них гражданство? «Мы все граждане Советского Союза, имеем паспорта», – ответил он.

Я удивился: как такая большая компания беспрепятственно пересекла несколько границ, отделяющих Югославию от СССР? Оказалось, они это могут. Это мне позже подтвердил офицер-пограничник, ехавший в моём вагоне. Цыган пограничники не задерживают, сказал он, потому что они, ценя такой режим и не желая, чтобы перед ними закрыли границы, никогда не провозят с собой ни шпионов, ни контрабандистов. Так это или нет и как с этим обстоит дело сейчас, не знаю. За что купил, за то продаю.

Разговорился я однажды с цыганёнком-подростком. Спросил его, призывают ли цыган в армию.

– А как же, – ответил он, – Вот моего старшего брата призвали. Он отслужил полтора года, а потом сбежал. Его поймали и теперь грозят дисбатом. Вот дурак!
– Почему?
– Дурак, потому что сбежал за полгода до дембеля и потому что попался.
– А тебя призовут?
– Конечно!
– А ты пойдёшь?
– Нет!
– Как же так?
– Сейчас мне четырнадцать лет. В шестнадцать я женюсь, к восемнадцати у меня будет двое детей, а с двумя детьми не призывают.

Вот такая жизненная перспектива.

Сидим с атаманом в служебном купе. Поезд стоит на станции. Вижу в окно, как по перрону идёт цыганка с тремя детьми и большими узлами.

– Вон ваши идут, – сказал я.

Тот мельком взглянул в окно:

– Нет, это не наши.

Я так и не понял, по каким признакам он так решил.

Стоим в Иркутске. Атаман куда-то ушёл. Вдруг возвращается. Что-то сказал, и весь табор спешно засобирался на выход.

– Что случилось? – спросил я.

Оказалось, на привокзальной площади атаман встретил сородичей, которые сообщили, что здесь есть выгодная работа. И цыгане исчезли, несмотря на то что у них билеты были до Хабаровска. А уходя, украли у меня подушку. Но я всё же я почувствовал облегчение.

БЕСЕДЫ ПРИ ЯСНОЙ ЛУНЕ

«Развлечений» в пути хватало. У меня в вагоне встретились две группы военных.

Старший лейтенант с вооружённым солдатом везли в часть задержанного дезертира. Заняли купе, завесили вход в него одеялом и «квасили» там втроём. А потом солдат-конвоир приходил ко мне за чаем – навеселе, в тренировочном костюме и с автоматом на плече. Надо было видеть, как смотрели на него остальные пассажиры.

На одной из станций в вагон сели майор тоже с вооружённым солдатом – оказалось, они следовали за своим дезертиром. Увидев происходящее у соседей, майор зазвал старшего лейтенанта в моё служебное купе и попросил оставить их вдвоём. Несколько минут я из коридора слышал тихие голоса, после чего из купе вылетел красный старлей и скрылся за одеялом. Больше я ни его, ни его солдата не видел до самой станции назначения.

А с майором мы разговорились, и он рассказал о хитроумии дезертира, за которым ехал. Тот покинул часть после отбоя. Хватились его утром. Пока думали, где искать, в часть пришла телеграмма из военной комендатуры соседнего города: мол, ваш беглец задержан, присылайте конвой. Когда же прибыли по вызову, оказалось, что в комендатуре о дезертире ничего не слышали. Выяснилось, он сам отбил ложную телеграмму и тут же самолётом рванул в другой город. А там его, и правда, задержали и телеграфировали об этом в часть. Наученные горьким опытом, командиры послали в комендатуру официальный запрос и только после официального же ответа направили за беглецом новый конвой с майором во главе.

В поезде дальнего следования, где пассажиры скучают, легко завязываются знакомства. Люди охотно рассказывают проводнику подробности своей жизни, порой такие, какими никогда не поделятся с самыми близкими – они знают, что больше этого человека никогда не увидят. Особенно тянет на откровенность ночью, если пассажиру ехать всего часа три, и пытаться заснуть не имеет смысла. А разговор лучше всего идёт под выпивку. Но где её взять? Далеко не всякий человек, отправляясь в путь, припасёт бутылку. И тут тоже помогает проводник. Как известно, вагон-ресторан ночью не работает. Но проводнику сторож всегда откроет дверь и за небольшую мзду выдаст «огнетушитель» – бутылку белого креплёного вина объёмом 0,8 литра. Вот и сидят они втроём – пассажир, проводник и бутылка, и ведут неспешную беседу. Те, кто видел фильм «Мужики!», наверняка помнят такой разговор главного героя, усыновившего троих детей, и проводницы вагона, в котором они ехали к нему в Заполярье.

Вот и я провёл долгие часы своих дежурств, попивая вино и слушая рассказы пассажиров, самых разных людей. Со мной ехали вахтовики и геологи, журналисты из заполярных изданий и студенты, следующие на летнюю практику, солдаты после увольнения в запас и родители, навещающие своих детей. Из одних только их рассказов можно было бы сложить целую книгу, настолько они были разнообразны и искренни. И никого не смущало, что они открывают душу молодому, девятнадцатилетнему парню.

Однажды на остановке ко мне подошёл бедно одетый человек неопределённого возраста, предъявил билет, но прежде, чем войти в вагон, спросил, смогу ли я в пути готовить ему… чифирь. Я понятия не имел, что это такое, но он ответил, что покажет, как его готовить. А мне что? Пожалуйста! В результате он почти весь путь проделал в моём служебном купе, рассказывая о себе.

Оказалось, он бывший зек, только что «откинулся» и едет домой. В подтверждение показал справку об освобождении. Спиртного не употреблял вовсе, а вот без чифиря обойтись не мог. Я заварил ему целую пачку чая на поллитровую банку кипятка, накрыл блюдцем, пока он не настоялся до черноты. Мужик монотонно, будничным тоном рассказывал свою историю, а я наблюдал за ним. Минут десять он выглядел обычно, но потом его зрачки сужались и начинали быстро-быстро метаться из стороны в сторону. Он брал банку, делал глоток, и его глаза приобретали прежнее выражение.

Лицо его было покрыто морщинами, во рту не хватало половины зубов. По его внешности я мог бы дать ему лет пятьдесят и очень удивился, когда он сказал мне, что ему тридцать пять. Он рассказал, что примерно в моём возрасте принял участие в разбойном нападении на инкассаторов, в ходе которого был убит водитель. С восхищением отзывался о милиционерах, быстро раскрывших дело: «Когда мы привезли деньги на хату, там нас уже ждали». Получил пятнадцать лет, которые отсидел «от звонка до звонка». Правду ли рассказал или наврал? Не знаю. Но, с другой стороны, зачем ему было врать?

На обратном пути со мной ехал сержант, уволенный в запас. Оказалось, земляк, родом из Подмосковья. Как положено «дембелю», в парадной форме, увешанной значками и аксельбантами. Вот этот выпить был не дурак. И мы с ним так хорошо посидели, что после бессонной ночи меня сморило. А когда проснулся, увидел, что поезд стоит на станции. Облился холодным потом, ведь моё место было на платформе! Выглянул в окно: мой «дембель» при полном параде, но в железнодорожной фуражке и с флажками в руках проверял билеты у пассажиров, которых этот факт, похоже, нисколько не смущал!

А однажды я провёз пару пожилых пассажиров мимо их станции, о чём до сих пор вспоминаю со стыдом. А причина – переутомление, на этот раз никак не связанное со спиртным.

Это случилось уже во втором рейсе – в плацкартном вагоне. Немолодые муж и жена сели в вагон вечером. Ехать им надо было часа четыре, и они решили лечь спать. А меня попросили разбудить их перед нужной станцией. Это входило в обязанности проводника, и я пообещал им это. А сам сел в служебном купе у тёмного окна – и заснул. Я не знал, что такое возможно, но так бывало: я садился у окна и, чтобы не заснуть, смотрел в тёмное стекло. И засыпал… с открытыми глазами! Так случилось и на этот раз. Очнулся от того, что меня трясли за плечо. Передо мной стояли мои пассажиры: «Что вы наделали! Из-за вас мы проехали свою станцию! А ведь нас встречали дети!»

По правилам, после такого происшествия пассажиров следовало со следующей станции отправить обратно за счёт проводника. Но, видимо, пожилые супруги пожалели незадачливого нарушителя и удовлетворились моими извинениями, заявления писать не стали.

Я мечтал увидеть Владивосток, прогуляться по его улицам, выйти к бухте Золотой Рог… К тому же хотел навестить родственников, живших там. Но не тут-то было. Поезд опаздывал, и стоянка перед обратным рейсом была сокращена. А ведь нам требовалось ещё подготовить вагон: прибрать, вынести мусор, вымыть туалетные комнаты. К счастью, мой напарник, пожилой проводник, вошёл в моё положение и отпустил меня к родственникам, разрешив прийти на вокзал к самому отправлению. Так что у меня появилось три часа свободного времени. Его хватило только на то, чтобы навестить родственников, которые покормили меня обедом и проводили на вокзал. Больше во Владивостоке я не бывал.

КАТИТСЯ, КАТИТСЯ ПРИЦЕПНОЙ ВАГОН

Второй рейс был короче – до Тайшета. Его особенность – это был прицепной плацкартный вагон к поезду Москва – Владивосток. В Тайшете его отцепляли и отгоняли на запасной путь, а через несколько часов прицепляли к встречному поезду в Москву. Мне было интересно побывать в Тайшете, этот город в то время был у всех на слуху. Всего за три года до этого было закончено строительство железной дороги Абакан – Тайшет, которую прозвали «Трасса мужества»: ударная комсомольская стройка, о которой писали все газеты. Представлялось нечто грандиозное, что стоило не только смотреть, но и сфотографировать. Перспектива радовала – стоянка ожидалась гораздо более длинная, чем во Владике, и должно было хватить времени на всё.

Действительность разочаровала. Вагон отцепили и отогнали на запасной путь. Нам с напарником надо было лишь прибраться – и свободны! Быстренько «отстрелялись» и пошли гулять. Вышли на серую унылую площадь. Увидели кругом несколько слепых фасадов: неработающий магазин да Дом культуры с запертыми дверями. Открыта была только парикмахерская. Кругом никого. Наконец, увидели девушку, куда-то неспешно идущую.

– Девушка, где здесь центр города?
– А это и есть центр! – ответила она, несколько даже удивившись.

Нам всё стало ясно. Мы ещё минут пятнадцать поболтались по «центру», зашли в парикмахерскую, пообедали вокзальном кафе, вернулись в вагон и легли спать.

Незадолго до подачи вагона к платформе мой напарник побежал на вокзал – искать клиентов.

Что это значит? Тут придётся отвлечься и рассказать, из чего складывались (во всяком случае, тогда) доходы проводника.

Официальная зарплата была невелика – до 150 рублей в месяц. Она зависела от того, сколько дней проводник был в пути. По нормативу после завершения поездки проводник должен быть отдыхать половину времени рейса. Но некоторые для увеличения заработка ездили «с оборота»: приехал, переночевал и снова в путь. Я же после Владивостока (7,5 суток туда и 7,5 суток обратно – 15 суток) должен был неделю отдыхать, но ограничился тремя днями. А после Тайшета и вовсе уволился, мне хватило двадцати двух рабочих дней. Их кассы получил рублей сто двадцать, что для меня, студента, было неплохо. Но это была меньшая часть дохода.

ЗОЛОТАЯ БУТЫЛКА

В советское время пустые бутылки принято было сдавать в приёмные пункты, получая за это некоторые суммы: за пивную или винную – 12 копеек, за большую, из-под шампанского, которую мы называли огнетушителем – 18. Ну сколько денег человек может заработать на пустых бутылках? Копейки! А если этих бутылок сотни? Так что для проводника это серьёзный приработок! Люди, которые едут на большие расстояния, как правило, не прочь выпить. А пустая посуда остаётся проводнику. А ему куда её девать? Не бегать же по приёмным пунктам, да и некогда, поезд ждать не будет! Поэтому бутылки складывали в ящики под полками в служебных купе.

А на крупных станциях в вагоны вваливались люди с мешками, которые забирали бутылки у проводников. Такса была – десять копеек за штуку, а за «огнетушители» по двенадцать. Правда, со мной, мальчишкой, сборщики пытались сторговаться по восемь копеек. Но старшие товарищи предупредили меня, чтобы я не уступал, и я стоял насмерть, и в итоге заработал на бутылках несколько десятков рублей – неплохой довесок к заработку.

Мои опытные коллеги знали и другие способы заработать на «золотой бутылке». Перед рейсом они запасались спиртным, которое потом продавали с наценкой жаждущим пассажирам. Я в то время об этом ещё не знал и таким образом упустил немалую часть дохода. Всего лишь по просьбам ночных пассажиров покупал для них у ресторанного сторожа вино, а за это получал дармовое угощение и интересные рассказы.

«КИТАЙКА»

К этому довольно мерзкому действию я, к счастью, прибегал всего несколько раз, но мне до сих пор стыдно за него. Китайкой мы называли постельное бельё, использованное дважды. Если пассажир едет всего час-другой, но хочет отдохнуть, он берёт постельное бельё, которое после его ухода выглядит почти как свежее. Его аккуратно складывают, порой даже слегка смачивают для достоверности (ведь в советских поездах бельё после прачечной было слегка влажное, недосушенное), и выдают следующему пассажиру, разумеется, за плату.

К этому можно добавить разбавленный чай, недоданный сахар, печенье «с наценкой» и многие другие маленькие хитрости.

НЕТ ЛИ ЛИШНЕГО БИЛЕТИКА?

Ещё одна «маленькая хитрость» поджидала нас на конечных станциях. На перроне, кроме встречающих, носильщиков и сборщиков бутылок, поезд ожидала ещё одна категория людей. Они подходили к проводнику и, понизив голос, спрашивали: «Нет ли лишнего билетика?». Совсем как перед театральным подъездом в день премьеры. Но дело было в другом.

Пассажир после посадки в поезд сдавал билет проводнику, который хранил его в специальном кляссере. Это нужно было для учёта занятых мест в вагоне. Проводник, зная о том, какие места свободны и какие освобождаются на следующей станции, подавал эти сведения бригадиру, а тот – на станции по пути следования. А там на основании этих сведений в кассы поступали билеты.

Перед станцией назначения проводник был обязан вернуть билет пассажиру. Но не всем пассажирам они были нужны. Конечно, билеты требовались командированным для отчёта. Остальные же пассажиры зачастую оставляли билеты у проводника. Вот их-то и спрашивали люди на станциях. По-видимому, их они использовали также для отчётов о поездках, которые не совершали. Ведь железнодорожные билеты в то время не были именными, и пользоваться ими мог кто угодно!

ЕСЛИ НЕЛЬЗЯ, НО ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ…

Едва ли не основную статью доходов проводников составляли безбилетники. Конечно, это было рискованно: если ревизор заставал в вагоне «зайца», да ещё выяснялось, что проводник везёт его за деньги, следовало немедленное увольнение. Об этом я знал, как и о том, что неприятностей можно избежать, если поделиться с ревизором. Но я бы и не сумел, я и сегодня взятки давать не умею.

Но риск – благородное дело! Помогал и «поездной телеграф»: если в какой-либо вагон садился ревизор, по всему составу отправлялась «эстафета» с сообщением об опасности. А в желающих уехать недостатка не было: летом приобрести в кассе билет, тем более на проходящий поезд, было почти нереально. Вот и стояли на платформе несостоявшиеся пассажиры, нарушители поневоле, готовые заплатить любые деньги за возможность доехать до места.

В первом рейсе эти возможности у меня были очень ограничены. Мой напарник, «дед» предпенсионного возраста, боялся неприятностей и безбилетников не брал принципиально. Мне приходилось действовать на свой страх и риск, только в мою смену, пока напарник отдыхал. Поэтому, когда на платформе ко мне подходил человек и просил провезти, я прежде всего спрашивал, до какой станции. И если ему надо было ехать далеко, отказывал. Остальных же предупреждал: если кто-то из них попадётся ревизору, говорить, что пробрался в вагон на предыдущей станции незаметно от проводника. Заплатит небольшой штраф, а я с него денег не возьму. Поэтому деньги за проезд я получал с них перед самой высадкой. Но тут уж я рисковал сам: ничто не мешало пассажиру просто «послать меня» и не заплатить за проезд. К счастью, в первом рейсе таких «проколов» не было – «зайцы» попадались порядочные. Но и заработок здесь был относительно невысоким.

Другое дело – второй рейс. Там моим напарником был студент-старшекурсник. Он сразу спросил меня, что я хочу приобрести на свой заработок. Услышав, что моя мечта – магнитофон, улыбнулся и сказал, что он недавно женился и ему надо заработать на мебель. Так что в этом рейсе мы развернулись на полную катушку. Вот почему перед подачей вагона к вокзалу в Тайшете напарник побежал искать клиентов, то есть безбилетников.

Нескольких привёл сразу. Большинство ехали на небольшие расстояния, а один, рыжий парень, строитель Братской ГЭС, попросился аж до Москвы. С ним решили так. Мы ему дали железнодорожный значок и поместили в наше служебное купе под видом отдыхающего проводника. Его по правилам трогать было нельзя, тем более ночью, и потому ночью он спал спокойно. Днём же при появлении в поезде ревизора он отправлялся в вагон-ресторан – там ревизор тоже был бессилен: билет у пассажира проверить невозможно, он находится у проводника, а тащить пассажира из вагона-ресторана в его вагон запрещалось.

Нам же с напарником из-за этого приходилось спать урывками в самых неожиданных местах, даже на багажной полке над дверью служебного купе. Лежать приходилось в душном закутке, скрючившись, к тому же напарник закладывал «отдыхающего» мешками с постельным бельём, так что дышать было практически нечем.

И всё же наш главный безбилетник попался. В самом конце рейса, когда поезд отошёл от Ярославля и других остановок до Москвы не планировалось. Тут наша бдительность дала сбой. Мой напарник пошёл обедать в вагон-ресторан, а мы с рыжим парнем мирно беседовали в служебном купе. И вдруг она распахнулась: «Здравствуйте!» Ревизор!

Я похолодел. Он сел на полку и попросил меня предъявить документы. Я предъявил. Мой безбилетник со словами: «Ну, я, пожалуй, пойду к себе», – попытался покинуть купе, но ревизор остановил его и попросил предъявить билет. Которого, разумеется, не было. Мы выкручивались, как могли. Сначала парень заявил, что едет в соседнем вагоне, а сюда пришёл просто поболтать. Ревизор предложил пройти в его вагон и проверить билет там. Тогда он выложил сочинённую мной байку о том, что забрался в вагон незаметно от меня. Но как было убедить в этом ревизора, заставшего нас обоих в моей «служебке»?

Он с иронической улыбкой продолжал допрос. Я видел, что он откровенно ждёт денег, но ничего не мог с собой поделать, предложить взятку не поворачивался язык.

Поезд подъезжал к Ярославскому вокзалу. Ревизор увидел, что от меня толку не добьёшься, повернулся и ушёл. Последствий не было.

Так закончилась моя карьера проводника.

Понимаю, что на южных, курортных рейсах можно было бы зарабатывать гораздо больше, ведь на юг ехали отдыхающие, люди денежные и щедрые. Но и моей молодой наглости хватило на то, чтобы общая сумма моего дохода составила рублей пятьсот. На них я купил себе магнитофон и подарки родителям.

Последний месяц лета я отдыхал.

ЗАПИСКИ ПРОГУЛЬЩИКА

ВТОРОЙ РАЗ В «ПЕРВЫЙ КЛАСС»

Снова первое сентября, и снова первый курс. И тут оказалось, что практически всё, что здесь изучают, я помню ещё по прошлому году. А если так, то что мне делать на занятиях? И я загулял. Со спокойной душой пропускал лекции, посещая только семинары и лабораторные работы. Ходил с кем-либо из однокурсников в «ПНИ», так мы называли пивную напротив института. А порой, когда я всё-таки решал посетить лекцию и уверенно направлялся в аудиторию, у её дверей меня поджидали два «ангела-искусителя», мой друг Миша и сестра Маша, которая тоже училась в МАИ на экономическом факультете, и утаскивали меня в кафе-мороженое.

В итоге почти все экзамены я в дальнейшем сдавал примерно так, как описал выше. Бывало даже, что приходилось пересдавать два экзамена одновременно в одной аудитории, но разным преподавателям. К одному из них я шёл отвечать первым без подготовки, а ко второму – последним после недолгого перекура.

Причина этого состояла ещё и в том, что я решил поехать в стройотряд. А по правилам нашего института, студентов с «хвостами» в стройотряды не брали. Более того, те, кто намеревался отправиться на заработки, должны были сдать экзамены досрочно. Вот почему мне приходилось, напрягаясь изо всех сил, и сдавать, и пересдавать экзамены в экстренном порядке.

Так, мучаясь с экзаменами и работая сначала в стройотрядах, а потом на кафедре, я доковылял до диплома.

Но перед этим предстояло сдать экзамен по военной подготовке – ведь в МАИ была военная кафедра, а по окончании института нам должны были присвоить офицерские звания. А перед экзаменом предстоял месяц в военных лагерях.

СЛУЖУ СОВЕТСКОУ СОЮЗУ. ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Отправили нашу группу, которую назвали взводом, на аэродром Буялык в Одесской области, где базировались фронтовые бомбардировщики Ил-28. Поселили в палатках, выдали форму старого образца (наверное, завалялась на складах), и служба началась.
 
У меня же она началась… с подбора сапог. У меня толстые икры ног, и ни одна кирзовые сапоги на них не налезали. Пришлось расшивать. В сопровождении дежурного офицера я посетил полкового сапожника, пожилого одноглазого мужика, который сделал вставки в голенища кирзачей. А на обратном пути офицер рассказал мне, что в годы войны этот сапожник… сотрудничал с фашистами! Карателем или полицаем не был, служил на каких-то рядовых должностях, но за это после войны получил, кажется, десять лет. Отбыл их «от звонка до звонка», и вот теперь работал сапожником в воинской части.

Занятия в классе под открытым небом перемежалась с работой на аэродроме, где мы выполняли обязанности авиамехаников. Правда, никаких ответственных заданий нам не давали, разве что промывать стёкла кабин вернувшихся из полётов самолётов.

Впрочем, желающих по-настоящему изучать военное дело в нашем взводе не было, хотя мы знали, что после окончания института многих из нас призовут в армию. Мы оставались студенческой вольницей.

Очень скоро выяснили, где в соседней деревне можно приобрести домашнее вино, отряжали туда «курьеров». А о том, как пронести спиртное в часть, нас проконсультировали солдаты-срочники. Всё оказалось очень просто: покупаешь две бутылки вина по 0,7 литра и засовываешь их в карманы бриджей. Но засовываешь горлышками вниз. Тогда и без того широкие штанины не оттопыривались, а вдобавок снаружи их прикрывала гимнастёрка. Конечно, солдаты, дежурившие на КПП, прекрасно знали все эти хитрости, но смотрели на них сквозь пальцы. Так что товар во взвод поступал беспрепятственно. И на вечерней поверке в первую шеренгу становились относительно трезвые, зато во второй те, что покрепче, поддерживали ослабевших товарищей, пытаясь более-менее сохранять строй. Причём одеты по форме они были преимущественно сверху, а снизу одни в брюках, другие в «трениках»…

На политзанятиях каждый занимался свои делом: кто-то играл в «крестики-нолики», кто-то писал письмо домой, кто-то просто болтал о том, о сём… Офицер, проводивший занятия, бубнил своё и на нас внимания не обращал. Однажды на занятия к нам заявился проверяющий – полковник грозного вида. Мы, разумеется, на него никакого внимания. Он посмотрел, посмотрел на нас и начал орать. А не увидев ответной реакции, «пошёл с козырей»: «А знаете ли вы, что можете выйти из института не лейтенантами, а младшими лейтенантами?». А услышав в ответ громовое «Ха-ха-ха!», – плюнул и, матерясь себе под нос, убежал.

Зато нас полюбил начальник политотдела полка. Увольнительные за неполный месяц службы нам не полагались, и в выходные дни, чтобы мы не скучали без дела, он давал нам несложные задания. Например, однажды отправил в подшефный колхоз собирать черешню. А напутствуя нас, сказал: «Черешни много, а собирать её некому. Поэтому рвите на высоте своего роста, не выше; после вас туда уже никто не придёт». Сад был огромный, в черешня великолепная: крупная, медового цвета и медовой же сладости. Поэтому мы не только складывали её в ящики, но и отправляли в рот. А по окончании работы один ящик нам дали с собой, для дневальных.

Эта черешня сыграла с моими однополчанами злую шутку. Ребята ею объелись, и на следующий день больше половины взвода маялись животами. Я оказался исключением, поскольку никогда не был большим любителем фруктов и ягод. Я, конечно, тоже ел черешню, но в меру, остался здоров и за это… получил наряд вне очереди: был назначен дневальным вместо заболевшего товарища.

Вернулись домой, мы сдали экзамен по военной подготовке, а на следующий день после него я женился.

Так закончилась учёба в МАИ. Остались позади пропущенные и не пропущенные лекции, зачёты и экзамены. Впереди предстояли преддипломная практика, защита диплома и будущее инженера. Но ещё остались воспоминания. Не столько об учёбе, сколько о летних каникулах, двое из которых я провёл в стройотрядах.

КАК Я ПРОВЁЛ ЛЕТО. 1968 И 1969 ГОДЫ

То время спустя несколько лет назовут «годами застоя». Тогда же не резко, исподволь начали закручивать идеологические «гайки». В обиход вошло понятие «диссидент». Я замечал эти перемены, но, в общем, жил другими интересами. В те годы каждое лето в разные концы страны разъезжались студенческие стройотряды. В том числе из МАИ. Небольшие отряды строили сельскохозяйственные объекты в колхозах и совхозах, но были и другие, трудившиеся на возведении гигантских объектов. Мы с моим другом Мишей Вогманом выбрали второй путь.

Это было время масштабных строек, которые тогда называли «ударными комсомольскими». Только в 1966–1970 годах с помощью комсомольцев были введены в строй около 1500 объектов, в том числе Братская ГЭС, Белоярская атомная станция, железная дорога Абакан – Тайшет, нефтепровод «Дружба»… Возводилась крупнейшая на тот момент Красноярская и чуть позднее – Саяно-Шушенская ГЭС на Енисее. Вот в Красноярский край мы с Мишей и отправились. Правда, саму плотину за всё время работы так и не увидели.

В систему КрасноярскГЭСстроя, кроме непосредственно примыкавшего к электростанции Дивногорска, входили многие города и посёлки – ведь гигантское водохранилище после заполнения должно было охватить огромные площади. В Дивногорске дислоцировался самый большой отряд МАИ – 800 человек. На нашу долю достался Абакан, столица Хакассии, почти в трёхстах километрах от Дивногорска. Нам, отряду из 300 человек, предстояло возводить дамбу вдоль берега Енисея, которая должна была защитить город от вод будущего Красноярского моря.

ЭЙ, УХНЕМ!

ВЕРХОМ НА ВИБРОРЕЙКЕ

К моменту нашего приезда фронт работ был подготовлен. На берегу Енисея возвышались огромные курганы из гравия, насыпанные экскаваторами, бульдозерами и грейдерами – будущие волноломы.  Теперь их предстояло залить бетоном. Один из курганов достался нашей бригаде.

Кстати, наша бригада, единственная в отряде, работала под собственным флагом. Один парень, студент-старшекурсник, когда-то служил на флоте и привёз с собой в Абакан шлюпочный флаг ВМФ. Вот под этим флагом мы выходили на стройку, закрепляли его на верхушке будущего волнолома и чувствовали себя немного причастными к морской романтике.

За дело мы принялись с ходу, темп приняли ударный, «комсомольский». На склонах дамбы сколачивали специальные «карты» из опалубки – в них мы впоследствии заливали бетон. Один за другим к нам подъезжали самосвалы, выгружали бетон в специальные бадьи, которые с помощью автокрана поднимали к нужной карте и вываливали в неё эту смесь. Командовал процессом стропальщик, на эту должность, к моей гордости, назначили меня. После краткого обучения я получил официальное удостоверение и приступил к работе. Разумеется, в перерывах между разгрузками я, как и все, работал бетонщиком.

Бетонные кучи разравнивали лопатами, а потом его требовалось утрамбовать. Для этого нам доставили виброрейки: тяжеленные стальные балки длиной метров в пять с приваренными к ним с двух концом электровибраторами. Две лебёдки, установленные наверху, тросами тянули вибрирующую балку вверх, таким образом бетон уплотнялся до нужных значений.

Нам же казалось, что масса балки недостаточна, её надо утяжелить. Но чем? И мы придумали: с двух концов виброрейки на корточки садились по студенту и, влекомые лебёдками, поднимались к гребню волнолома. Разумеется, всё это с шутками и прибаутками. Потом рейку спускали вниз, и на место одной пары садилась другая. Молодые, мы тогда не понимали, к каким губительным последствиям для мужского организма могут привести подобные развлечения. Зато производительность увеличилась.

Нагрузка была колоссальная, но трудились мы весело. Жара стояла под тридцать градусов. Бывало, едва дождавшись короткого перерыва в самосвалах, я бежал на берег Енисея и прямо в одежде плюхался в холодную воду на мелководье, оставляя на суше только ноги в ботинкаах. Лежал несколько мгновений, пока приближался очередной самосвал, и бросался обратно. А через две минуты одежда на мне была сухой – негнущаяся и с белыми разводами от высохшей соли.

Наш энтузиазм не разделяли водители самосвалов, которые до этого никогда не работали в таком темпе. Нередко мы слышали от них матерки в наш адрес. Зато, когда работа была закончена и им вывели зарплату, да ещё и премию, каждый из них с последним рейсом привёз на волнолом по бутылке водки. Не помню, правда, чтобы мы её пили – в отряде был «сухой закон».

Нашего темпа не выдерживал и бетонный завод, периодически ломался. Но и тут мы не скучали. Бригадир метался по стройке, выбивая нам какую-нибудь другую работу. Так что скучать нам не приходилось. А вечерами устраивали ещё и танцы – что нам десяти- двенадцатичасовой рабочий день! И хотя в отряде ребят было больше, чем девушек, на танцах это не очень бросалось в глаза.  В общем, к концу «трудового семестра» я загорел и похудел килограммов на пять.

Жили мы в здании школы на окраине города. К школе примыкал фруктовый сад, огромный, как лес. Наши начальники предупреждали, чтобы вечерами мы поодиночке ни в город, ни в сад не выходили. Боялись, так сказать, за нашу честь. Дело в том, что Абакан был городом ссыльных. В том числе ссыльных женщин, которые большими группами гуляли по этому саду, распевая песни и громко хохоча. Не знаю, так ли велика была опасность для наших студентов, но несколько раз женские компании не давали нам спать. По ночам они собирались под нашими окнами и во всё горло орали: «Мальчики, выходите!»

А вот в городе ЧП случались. Однажды мы с Мишей после работы пошли на переговорный пункт – позвонить родным. Дорога проходила мимо городского парка. Судя по доносившейся до нас музыке, там были танцы. А когда мы возвращались, нас остановил парень, он прижимал руку к боку:

- Ребята, нет ли у вас чистого носового платка?
- А что случилось?

Парень убрал руку. На белой рубашке расплывалось большое кровавое пятно. Мы дали ему платок и предложили проводить до дома. Но он отказался.

Или другой случай. В городе гастролировал небольшой цыганский ансамбль. В выходной день наш командир Володя Александров пригласил артистов выступить в отряде. Концерт нам понравился, а особенно молодой солист – с прекрасным голосом и зажигательными танцами. На следующий день у ансамбля был запланирован концерт в городском парке. А ещё через день мы узнали, что молодого солиста после концерта зарезали в драке…

С нами, к счастью, серьёзных эксцессов не случалось. Возможно, благодаря тому, что нас было много, или потому, что в отряде была железная дисциплина.

ДВА ПРИТОПА, ТРИ ПРИХЛОПА

Руководили отрядом не студенты, а уже вполне взрослые люди, молодые сотрудники МАИ. Кроме Володи Александрова, возглавляли отряд комиссар Лёня Хавронский  и завхоз Витя Степанов (называю их уменьшительным именами, потому что все в отряде обращались друг к другу только так). Лёня в том году окончил МАИ и работал в лаборатории, Витя получил диплом годом раньше и учился в аспирантуре. Он был нашей «кинозвездой»: снялся в нескольких фильмах, в том числе таких известных, как «Они были первыми», «Павел Корчагин», «Дом, в котором я живу», «Огненные вёрсты»…

И Витя, и Лёня были творческими людьми, оба участвовали в Эстрадно-сатирическом театре МАИ «Телевизор» , гремевшем тогда на всю Москву. Здесь ключевое слово «сатирический». И потому он просуществовал с 1949 только по 1966 год, до окончания хрущёвской «оттепели». Здесь начинали писатели Эдуард Успенский, Феликс Камов, Аркадий Арканов, Григорий Горин. «Телевизор» отличался смелыми сатирическими постановками, вызывавшими оторопь у партийного начальства. Самым ярким событием стал спектакль «Выеденное яйцо, или Снежный ком», выпущенный в 1964 году. Чего стоит хотя бы миниатюра «Муха-цокотуха» Эдуарда Успенского! Вот короткие фрагменты из неё (Цитирую по Борису Розенблату):

«В ней три действующих лица – редактор и двое чтецов, предлагающих ему на просмотр свой концертный номер…
ЧТЕЦЫ: Муха по полю пошла, Муха денежку нашла.
РЕДАКТОР: Вы что считаете, что у нас на поля выброшено много денег?
ЧТЕЦЫ: Нет.
РЕДАКТОР: А что, мало?
ЧТЕЦЫ: Не-е-ет».

А вот ещё одна цитата, так я её помню – короткая, но убийственная:

«ЧТЕЦЫ: Муха, Муха-Цокотуха…
РЕДАКТОР: ЦК? Что ЦК?»

Ну как можно это вытерпеть?

Этот спектакль, преодолев большие трудности, стал лауреатом Первого (и последнего) Всесоюзного фестиваля студенческих эстрадных театров. Да и сам оказался последним – чаша терпения начальства переполнилась. В 1966 году театр разогнали.

Но Хавронский и Степанов реализовали свой творческий потенциал не только в театре. В те же годы успешно выступала команда КВН Московского авиационного института, и они были главными её «звёздами». Помню, я, подросток, взахлёб смеялся над их миниатюрой «Лекция о смехе», в которой Лёня с неподвижным лицом играл нудного лектора, читающего лекцию о смехе, а Витя демонстрировал разные его виды – от «смущённой улыбки» до «громового хохота» – и мгновенно принимал серьёзный вид, как только лектор говорил: «Спасибо, коллега!».

Разумеется, и в наш стройотряд они привнесли творческое начало: организовали агитбригаду, а по сути – эстрадный коллектив. А я, вспомнив твоё танцевальное прошлое, записался в хореографическую группу. Поставили танец «Скоморохи», в котором участвовали четыре парня. Я был солистом, плясал с фанерной балалайкой в руках. Для выступлений достали рубахи в народном стиле, а вот сапог не было. Подумали-подумали и решили плясать босиком.

Репетировали после работы. Постепенно сложился полноценный концерт часа на полтора: певица, певец, музыканты (клавишник, две гитары, ударные), мы – танцоры… Но гвоздём программы были юморески и скетчи Хавронского и Степанова, в том числе те, которые когда-то звучали в «Телевизоре».

По выходным мы выступали на разных городских площадках и в соседних посёлках. Вскоре о нас заговорили, количество приглашений росло – в основном благодаря юмору и артистизму Лёни и Вити. Начали выступать за деньги, которые, как и всё заработанное в отряде, складывалось в «общий котёл» – в отряде действовал принцип коммуны.

На одном из наших концертов побывали руководители абаканской милиции, которые под впечатлением от увиденного пригласили нас выступить в Абаканской колонии для несовершеннолетних преступников. Перед началом провели инструктаж о правилах поведения в колонии, выделили нам сопровождающих из числа колонистов.

Успех был оглушительным. Для этих ребят, не избалованных развлечениями, наше появление стало настоящим праздником. После концерта нам разрешили пообщаться с колонистами, которые ходили за нами толпами. Самым младшим из них был 14-летний мальчишка, который выглядел ещё моложе и к которому остальные относились как к младшему брату. Мы спросили его, за что он сидит. Оказалось, за вооружённое ограбление то ли сберкассы, то ли магазина. Собственно, грабили старшие, а он стоял «на стрёме». Все попались, все получили сроки, в том числе и он.

Апофеозом стало приглашение на Абаканское телевидение, где тоже всё прошло с успехом. Правда, сам я по телевизору этого выступления не увидел: трансляция велась в прямом эфире, запись не велась. У меня же сохранилась телевизионная фотозаставка, на которой запечатлена наша танцевальная группа.

Кстати, в следующем году, когда мы отправились со стройотрядом в Шушенское, Лёня и там создал агитбригаду, в которой был и продюсером, и худруком, и артистом. Но это будет позднее. А пока наша работа в Абакане подошла к концу. Все отряды КрасноярскГЭСстроя съезжались в Дивногорск, чтобы оттуда спецрейсами «Аэрофлота» вернуться в Москву.

Ехали поездом. Здесь же, в поезде, нам заплатили деньги за работу. И началось. На каждой станции удивлённые местные жители могли наблюдать, как толпы парней в стройотрядовской форме сломя головы бросались на привокзальные площади и в окрестные улицы в поисках спиртного – мы жаждали отпраздновать свою «трудовую победу». Но возвращались ни с чем: местные власти, предвидя «набеги вандалов», изъяло из ближайших магазинов всю выпивку. Наверное, по договорённости с нашими командирами, которым ни к чему было успокаивать пьяную вольницу.

Так, «насухую», мы прибыли в Дивногорск.

Наконец-то мы с Мишей увидели громадину плотины, побывали на экскурсии в машинном зале – увиденное произвело на меня огромное впечатление, хотя работали не все энергоблоки. На память осталась фотография плотины, на обороте которой расписались все члены нашей бригады.

На следующий день состоялся торжественный митинг нашего сводного отряда, в котором принял участие начальник КрасноярскГЭСстроя А.Е. Бочкин. Он поблагодарил наших ребят за ударный труд, открыл стелу «МАИ», мы кричали «ура!» и качали Андрея Ефимовича.

Память о студентах-строителях сохранилась в Дивногорске и поныне. Стоит стела «МАИ», вдоль Енисея протянулся Студенческий проспект, к которому примыкает улица Бочкина.

И ещё: приехав в Дивногорск, мы узнали, что накануне в гостях у студентов МАИ побывал… Владимир Высоцкий! Оказалось, неподалёку от Красноярска он снимался в фильме «Хозяин тайги», а теперь приехал с концертами в Дивногорск. Выступил и перед нашим стройотрядом. Мы с Мишей очень переживали, что на участвовали в этом событии. Но не всё было потеряно. На следующий день состоялся концерт Владимира Семёновича в городе. Нам с Мишей удалось купить билеты. Так я единственный раз в жизни смог увидеть своего кумира воочию.

В следующем году, узнав, что формируется стройотряд для работы в посёлке Шушенское Красноярского края, я снова записался в него. Опять сдавал и пересдавал экзамены, чтобы успеть к отъезду, и вот мы снова летим в Красноярск, оттуда в Абакан на АН-24, а потом, уже автобусами, в Шушенское.

ПО ЛЕНИНСКИМ МЕСТАМ

До Красноярска летели самолётом Ил-18. Узнав, что мы – студенты Московского авиационного института, пилоты разрешили на зайти в кабину, показывали приборы, объясняли тонкости своей работы. Рассказали о том, что сейчас самолёт летит на автопилоте, но при первом прикосновении к штурвалу автоматически переключается на ручное управление. Всё это было очень интересно. Но нашёлся среди нас один идиот. Дождавшись, пока командир выйдет в салон, он потянул на себя штурвал. Самолёт сделал «горку». В кабину ворвался взбешённый командир и послал нас… ну, понятно куда.

Прилетев в Абакан, города мы не узнали. Прежде всего, не увидели ни одной асфальтированной улицы. Наши автобусы, поднимая пыль, ползли по засыпанной песком «грунтовке». А вскоре мы узнали, в чём дело. Оказалось, виноваты в этом… мы! В прошлом году мы строили дамбы, защищавшие город от подъёма воды в Енисее. А следующей весной началось бурное таяние снега в Саянах. Вода с гор устремилась к реке. А на пути – город и за ним – наша дамба. Причём построили её мы настолько прочно, что вся эта вода осталась в городе, размыв дороги и затопив нижние этажи зданий. Чтобы пропустить её к реке, пришлось взрывать перемычки. А мы, прилетев в Абакан, застали результат.

И вот мы в Шушенском, селе, в котором отбывал ссылку В.И. Ленин. Кстати, в один из выходных дней я побывал в его доме-музее. Честно говоря, особого впечатления он на меня не произвёл и в памяти не отпечатался.

ПОД ГОЛУБЫМ ФЛАГОМ

Объекты в Шушенском, хоть и считались входящими в систему КрасноярскГЭСстроя, прямого отношения к электростанции не имели. Это были хозяйственные постройки. Здесь мне пришлось сменить профессию, теперь я работал в бригаде кровельщиков. Удостоверение кровельщика по мягкой кровле, так же как удостоверения бетонщика и стропальщика, до сих пор лежат в моём архиве.

Перед началом «трудового семестра» было проведено общее собрание. На нём местные начальники дежурно призывали нас к ударному труду. Их выступления не запомнились. Запомнилось одно, инженера по технике безопасности. Немолодой мужик, скорее всего бывший военный, долго и косноязычно говорил о важности соблюдения правил безопасности. И пафосно закончил призывами, которые я дословно помню до сих пор: «проявить энтузиИЗЬм» и работать «вплоть за бронзовой медали»! Его выступление мы, разумеется, встретили бурными аплодисментами.

Мягкая кровля представляет собой рубероид, которым покрывается плоская крыша какого-нибудь склада или гаража. Сначала на крышу наносят цементную стяжку, разравнивают её, а затем на неё с помощью расплавленного битума наклеивают листы рубероида. Рассказываю об этом так подробно, чтобы было понятнее всё последующее.

Здесь понадобились мои навыки работы стропальщиком. Цементный раствор на крышу подавали автокраном, которым командовал я. Кран «закидывал» на крышу и рулоны рубероида. Битум же варили внизу, а потом вёдрами поднимали по специальным мосткам. Чёрная роба, огонь под огромным котлом и чёрный битум, который надо было оперативно, пока не остыл, подносить и аккуратно выливать под раскатываемый лист рубероида – всё это делало нас похожими на чертей. Так родилось название для нашей бригады: «Чёрные ангелы». Его мы краской нанесли на нашу стройотрядовскую форму.

А раз есть название, нужен и флаг. Это уже придумал я, памятуя прошлогоднюю работу под флажком ВМФ. Но флаг должен соответствовать названию бригады. Мы хотели изготовить чёрное полотнище, на котором белой краской будет нанесено название бригады. Но человек предполагает, а реальность располагает. Оказалось, что чёрной ткани в отряде нет. Как нет ни красной, ни белой, никакой другой. Кроме голубой. Что поделаешь, решили довольствоваться ею. А на неё тушью нанесли рисунки: дымящиеся котлы и пляшущих вокруг них чертей.

И вот мы гордо шагаем на очередной объект под голубым флагом. И по пути встречаем какого-то партийного функционера местного разлива. Увидев нас, он аж затрясся:

- Это что такое! Как вы смеете?! Вы что, не знаете, что в нашей стране может быть только один флаг – красный?

Мы только рассмеялись и пошли дальше, сопровождаемые проклятиями.

Поднявшись на крышу, мы водрузили флаг на самое видное место и принялись за работу. А когда в обеденный перерыв спустились вниз, увидели, что вся наша «живопись» на полотнище пропала из поля зрения (слишком мелкая), и флаг с земли казался девственно-голубым. Но не переделывать же! Так мы и проработали весь «трудовой семестр» под голубым флагом.

Справедливости ради замечу, что понятие «голубой» в современном гомосексуальном смысле тогда ещё не привилось, и никаких едких замечаний на эту тему не вызвало.

Работали без особых приключений, кроме одного. Однажды то ли прохудился котёл, то ли по какой-либо другой причине, но битум в нём вспыхнул. Пламя поднималось до высоты второго этажа, чёрный дым заволок всю округу. Попытки потушить ни к чему не привели: воду использовать нельзя, а ни в посёлке, ни на соседней автобазе не оказалось ни одного работающего огнетушителя. Выход нашли не самый эффективный, но надёжный. Накрыли котёл асбестовыми листами и ждали, пока весь битум прогорит. Ждать пришлось больше суток. Всё это время мы посменно дежурили у котла.

ОПАСНЫЕ ГАСТРОЛИ

Одной из причин, почему я записался именно в этот отряд, было то, что им руководили мои прошлогодние начальники: командир – Володя Александров, комиссар – Лёня Хавронский, завхоз – Витя Степанов. А значит, опять будет создана агитбригада. И в том числе танцевальная группа – на этот раз в неё вошли четыре парня и четыре девушки. Танцевали городскую кадриль.

И снова, как и в прошлом году, полный успех и приглашения гастролировать по области. Особенно запомнилась одна поездка.

В воскресенье, 2 августа 1969 года, отмечался День железнодорожника. В ознаменование этого праздника руководство Красноярской железной дороги обратилось к нашим начальникам с предложением устроить для нашей агитбригады двухдневное турне по железнодорожной ветке от Абакана до шахтёрского города Абаза. И выделило для этого отдельный мягкий вагон. Своё имя город (а прежде село) получил от сокращения названия АБАканский ЗАвод. Большинство местных жителей занимались добычей железной руды и были людьми достаточно зажиточными, что имеет значение для дальнейших событий.

И вот мы в пути. Наш вагон прицепили к местному поезду Абакан – Абаза. По прибытии на конечную станцию наш вагон отогнали на запасной путь, и мы вместе с Лёней Хавронским пошли в местную администрацию договариваться о предстоящем концерте. И тут я стал свидетелем парадоксальной ситуации. Начался торг о цене на билеты. Но торг необычный. Казалось бы, нам следовало завышать цену, а городу – сбивать её. А случилось наоборот: Хавронский назвал нашу обычную цену – по рублю, местные же руководители не соглашались меньше чем на пятёрку. Аргумент у них был железный: Абаза – город богатый, искусством избалованный. Сюда приезжают профессиональные артисты даже из Москвы. По низкой цене билеты никто покупать не будет: если дёшево, значит приехали халтурщики. После долгих переговоров сошлись на трёх рублях. Открыли кассу, вывесили афишу, и за пару часов все билеты были проданы.

Но обогатиться нам так и не довелось. Дело в том, что тогда же в Абазе работал студенческий строительный отряд Московского автодорожного института. У них был небольшой самодеятельный коллектив, который под гитару пел студенческие песни и с ними выступал перед местными жителями. А тут приехали конкуренты с большой эстрадной программой.

Страшная штука зависть! «Коллеги» накапали, кажется, во Всесоюзный штаб студенческих строительных отрядов: вот, мол, студенты МАИ, вместо того чтобы строить объекты народного хозяйства, занимаются «чёсом» по городам Красноярского края.

Назревал скандал. Что делать? Наконец было принято радикальное решение: за два часа до начала выступления поверх афиши было наклеено объявление о том, что концерт будет бесплатным, а приобретённые билеты следует вернуть в кассу.

Так мы остались без заработка. Но это с лихвой окупилось оглушительным успехом и несмолкаемыми овациями зрителей. Особенный восторг вызывали, разумеется, юморески Хавронского и Степанова. Даже те, которые рассказывали о студенческой жизни, зрители встречали полным пониманием и оглушительным хохотом.

Запомнилась девушка, сидевшая на одном из первых рядов. Она просто закатывалась от смеха, то вскакивая с места, то едва не падая под кресло. Интересно, что после Абазы мы дали ещё два-три концерта по дороге в Абакан. И каждый раз видели в зале эту девушку: похоже, она последовала за нами, чтобы ещё и ещё раз увидеть наши выступления. Там они были уже платными, но эти деньги не окупили и половины тех, которые мы потеряли в Абазе.

А до этого, воскресным утром, мне довелось пережить приключение, едва не стоившее мне жизни.

УМНЫЙ В ГОРЫ НЕ ПОЙДЁТ

Проснувшись рано утром, я выглянул в окно вагона. За многочисленными путями рельсов возвышалась гора. Или даже не гора, а высокий холм, на две трети покрытый зеленью – лесом, кустарником, травой. Скалистая вершина силуэтом выделялась в утреннем небе, и к ней по склонам бежали, как мне показалось, белёсые тропинки.

Мои товарищи ещё спали, и мне захотелось подняться на эту горушку, которая выглядела такой близкой, а путь к ней лёгким. К тому же было интересно сделать несколько фотоснимков Абазы с трёх точек – нижней, средней и верхней.

Мужик решил – мужик сделал. Перекинув через плечо фотоаппарат, я отправился в путь. Сначала всё шло, как и ожидалось, легко и просто: пологая тропинка вилась между кустарниками, утренний воздух освежал лицо, пение птиц сопровождало прогулку. Лишь достигнув первой «тропинки», я понял, что это вовсе не тропинка, а осыпь – обломки горных пород, осыпающиеся в результате выветривания. Неглубокая ложбинка была заполнена этими обломками – мелкими, с кулак, и побольше. Я попробовал было ступить на неё, и камни тут же поползли вниз. Пришлось искать другую дорогу. Отсюда я сделал первый снимок железнодорожной станции с нашим одиноким вагоном на путях.

Подъём становился всё более крутым. Но вершина казалась такой близкой, и я самоуверенно спешил к ней. С каждым шагом деревья и кустарники попадались всё реже, и всё чаще из земли торчали острые, как зубы дракона, камни. Отсюда я сделал второй снимок.

Вспоминая этот поход, я часто думаю – когда прошёл ту точку невозврата, после которой пути назад не оставалось? А может, и не было этой точки? Трудности накапливались постепенно, незаметно, а стремление добраться до вершины таким сильным, что об опасности я не думал.

Камни становились всё крупнее, превращаясь в скалы, а травянистые ложбинки между ними съёживались, как шагреневая кожа, пока вовсе не пропали. Теперь приходилось карабкаться вверх, цепляясь за выступы, почти по вертикальной стене.

Наконец в мою буйную голову впервые пришла мысль оставить свой сумасшедший замысел и спуститься обратно. Я посмотрел вниз… и понял, что не смогу. Отвесная скала не оставляла в этом никаких сомнений. Оставалось одно: лезть дальше, тем более что вершина становилась всё ближе. «Вперёд и вверх, а там…» И я полез. В какой-то момент камень, за который я уцепился, зашатался и полетел вниз, больно ударив меня по ноге, и я повис над пропастью на одной руке и опираясь одной ногой.

К счастью, моя нервная система устроена так, что я не склонен поддаваться панике. Я не стал судорожно искать точку опоры, а замер в таком положении, пытаясь сообразить, что делать дальше. Постепенно нашёл более-менее надёжные камни и медленно полез к вершине, до которой оставались считанные метры. А когда долез, посмотрел на свои ноги: подошвы моих босоножек, а ведь я отправился в гору в них, были изорваны в клочья.

И всё же я сделал третий снимок, тем самым завершив свою безумную затею.

А потом задался вопросом, как спускаться. Ползти вниз по скалам нечего было и думать. Я прошёлся по вершине туда-сюда и увидел, что с противоположной стороны склон горы пологий, покрытый травой, и по нему «серпантином» сбегает удобная тропинка, по которой я и спустился вниз. Путь оказался долгим, но «умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт», и наконец я добрался до нашего вагона. С момента моего ухода прошло несколько часов.

А здесь меня ждал взбешённый до белого каленья Хавронский. В прямом смысле «до белого»: я не раз замечал, что в момент душевного волнения Лёня бледнел, как полотно. Он был готов убить меня, грозился выгнать из отряда. А когда немного успокоился, рассказал, что некоторое время назад на этом склоне погибли двое студентов.

К счастью, его гнев улёгся довольно быстро, и мы больше к этой теме не возвращались.

ДА, КСТАТИ

Только сейчас, много лет спустя, я решил узнать, что это за гора, на которую я залез. Посмотрел в Интернете и выяснил, что рядом с Абазой возвышается гора (или скала) Чалпан – отвесный каменный массив высотой 147 метров, напоминающий звериный клык. И что кроме погибших студентов, о которых мне рассказал Хавронский, были и другие трагические случаи, связанные с ней. А ещё в 1981 году здесь снимали фильм «Не ставьте Лешему капканы» режиссёра Владимира Саруханова. Но это будет позднее.

Не уверен, что я карабкался именно на эту гору – всё-таки скалы на ней начинались не у самого подножия. А там кто знает…

ДЕНЬ СТРОИТЕЛЯ

По вечерам, несмотря на усталость, мы частенько устраивали танцы. Наша музкоманда – синтезатор, две гитары, ударные – аккомпанировали. Я сначала тоже танцевал, а потом мне это надоело, и я стал присоединяться к музыкантам. А поскольку играть ни на чём не умел, брал в руки маракасы и отбивал ими ритм. Ребята говорили: «Зачем тебе это надо? Иди танцуй! Если бы мы могли, мы бы сами сейчас танцевали». Но мне так было лучше.

11 Августа 1969 года отмечался День строителя, теперь это был и наш праздник. Объявили выходной. Этот день начальство решило широко отметить праздничным обедом.  К столу, кроме обычных блюд, подали холодные языки и жареных цыплят – их заказали в соседнем совхозе. А после обеда – танцы! Вот тут-то и случилось несчастье.

Я пригласил на танец Люсю, нашу певицу из агитбригады. Но только мы начали, как в животе у меня поднялась буря. Я понял, что до конца танца не дотяну, извинился и рванул к туалету. Добежать не успел, как меня вырвало. Немного отдышавшись, хотел вернуться, но всё началось сначала.

Помчался в санчасть. В комнате обнаружил трёх или четырёх товарищей по несчастью, сидящих вокруг большого таза. Увидев меня, они радостно замахали руками, приглашая в свою компанию. Усевшись рядом, я огляделся. Увиденное меня поразило. В углу комнаты за столом сидели наш завхоз Витя Степанов и врач (не помню имени) и уплетали языки и цыплят. Потом они объяснили, что таким образом пытались выяснить, чем именно мы отравились. Выяснили или нет, не знаю, поскольку сами они остались здоровы.

На этом День строителя для меня закончился.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Настало время возвращаться в Москву. От Абакана до Красноярска ехали поездом, оттуда снова двумя самолётами Ил-18 в «Домодедово». Но без приключений не обошлось и здесь, и это добавило седых волос моим родителям, которым я дал телеграмму о своём приезде.

Я летел первым самолётом, а второй должен был стартовать на два часа позже. Наш лайнер вырулил на взлётную полосу, начал разбег, но вдруг резко затормозил и снова зарулил на стоянку. Нас снова отправили в зал ожидания. Объяснили, что в самолёте обнаружена неисправность, но скоро её исправят.

Вылетели час спустя, а за нами через несколько минут – второй.

После посадки, войдя в здание аэропорта, я увидел родителей. На маме, как говорится, лица не было. Оказалось, второй самолёт обогнало нас в полёте и приземлился первым. Увидев студентов в форме МАИ, родители спросили их обо мне. А те ответили, что мы взлетели за два часа до них. Можно только представить, какие мысли пронеслись в голове папы и мамы после этих слов. К счастью, как раз в это время прилетели и мы.

Так закончился мой второй «трудовой семестр».