Нарисованный маяк

                Ни один ветер не будет попутным
                Для того, кто не знает, куда плывет…

Все мы рождаемся разными...И по цвету глаз, и по любви окружающих к нам. Кто-то рождается в семье долгожданным и желанным, а кто-то, увы, вызывает лишь раздражение у тех, кто рядом.

Многое нас разделяет, но многое и объединяет. Объединять может искусство. Театр, например. И в первых, блещущих украшениями и нарядами рядах, и на галерке одинаковые чувства при  талантливой игре актеров. Но есть и те, кто в любом, даже самом сильном душевном общем порыве остается безучастным, действуя лишь из чувства внутреннего протеста, глубинного отрицания.

Такая протестная позиция идет с самого детства. Когда все лепят куличики в садике, один из детей смотрит в окно и не желает быть как все. И это после становится линией жизни такого человека, проходит через всю его жизнь, зачастую отрицание становится самоцелью, чем-то совсем неконструктивным, тормозящим развитие и мешающим всем окружающим. Одиночество - вот удел таких людей. Они живут в нем, как рыба в воде. Как сказал один из философов прошлого: «Я люблю поговорить сам с собою, потому что люблю говорить с умным собеседником...»

Лидия сразу после университета  устроилась работать театральным художником. Она любила свою работу, запах красок и возможность творить. Любила, когда из ничего, из мокрого мятого картона вырастали башни и соборы декораций, когда однотонный, некрасивый картон покрывался ярком светом красок и начинал жить, сверкать и сиять. Особенно она любила новогодние декорации: избушки с подслеповатыми окошками, заснеженные елки, сани в разноцветных лентах и само постепенно появляющееся ощущение  волшебства, праздника.

Любила она работать одна, поздно вечером, когда театр пустел и лишь тени, колеблемые сквозняком, оживали и жили своей жизнью. В такие вечера Лида спускалась на вахту и звонила маме, что много работы и она останется тут допоздна, а, может быть, и заночует. Мама каждый раз чуть не плакала и причитала, что Лидочка-доченька голодненькая и себя не бережет, но Лида каждый раз прерывала маму одним словом: «Надо!» Вот это слово мама, бывшая в молодости комсомолкой и даже партийной, понимала. «Надо!»-и все сомнения отходили на второй план, и глаза загорались, и распрямлялись плечи.

Так и жила Лидия, не думая о будущем и о том, что же делать дальше. Просто жила и рисовала. Одногруппницы по университету давно уже были замужем, некоторые и не по одному разу, а Лида никогда и не думала о семье или хотя бы об отношениях. Жила как мышь в своей норке. Сердце у неё еще ни разу не забилось в любовных чувствах, и руки совсем не хотели гладить тонкие нежные волосики на голове своего ребенка.

Впрочем, у каждого наступает то, что непременно должно произойти. Как-то одним зимним, но дождливым утром в художественном цеху появился он. Просто Он. Парень из художественного училища, пришедший на практику. Она в очередной раз заночевав в своей мастерской, возвращалась, умывшись, из туалета и увидела его, стоящего возле незаконченной декорации. Услышав её шаги, он оглянулся и сказал:

- А здесь я бы прошелся охрой, а не кобальтом, станет намного объемней и масштабней! 

Лидия фыркнула и прошла мимо с мокрым полотенцем. Парень двинулся за ней, доставая какую-то папку из рюкзака. Лидия обернулась к нему и втянув воздух, сказала с вызовом:

- Вы кто? И что вам тут нужно?

Парень слегка опешил и взглотнув, выдавил:

- Я-Гена, точнее, Геннадий Якушев, прибыл к вам, в театр на практику. Ну и типа прошу любить и жаловать!

Лида с металлом в голосе ответила в тон ему:

- Любить вас тут никто не будет и жаловать вас не за что! Тут храм искусства и те, кто тут работают, - Художники! Повторяю, Художники, а не маляры! И не боятся никакого труда! Так что, Гена (я правильно запомнила?), берите веник и ведро с тряпкой, и чтобы мастерская сияла как новогодняя игрушка.

Гена, не возражая, взял ведро и двинулся в туалет за водой.


Тут надо немного сказать о Геннадии. Окончив школу, он уехал с приятелями на море отдохнуть и задержался на несколько месяцев. И естественно никуда не поступил, ни в институт, ни даже в техникум. Приехав с моря уже ранней осенью, он просто болтался по улицам и сидел на шее у родителей. Поэтому повестка в армию даже обрадовала их. Служба закалила Гену, он пришел из армии  совсем другим человеком - думающим и решительным. После армии поступил в художественное училище, хотя отец и настаивал на политехе, но желанию сына не стал перечить. Учился Геннадий с увлечением и охотой, там, где не хватало таланта, брал настойчивостью и упорством. Учиться ему нравилось, и он все больше понимал, что это его дело…

Вымыв крашеный пол в мастерской (армейская практика помогла), Геннадий зашел в каморку к Лидии и достал свои рисунки и наброски. Лида осторожно взяла папку в руки и, щурясь, стала внимательно рассматривать рисунки. Про себя она отметила верную руку и глазомер художника, а некоторые работы ей даже очень понравились. Но виду не подала и вернула папку Геннадию.

На сегодня было много работы и при этом срочной и муторной. Но Геннадий обладал не только мастерством художник, но и обычной мужской хваткой. Он ловко управлялся и с шуруповертом, и с ножовкой. В конце дня уставшая Лидия с удивлением увидела, что только за сегодня они сделали практически недельный объем работы. А вечером Геннадий предложил сходить в кофейню, отметить первый рабочий день. Лида хотела отказаться, но потом подумала:

- А почему бы нет? Я давно не пила вкусного кофе, только растворимый в каморке, - и согласилась.

В кафе играла музыка, кофе был вкусным, Геннадий  ненавязчиво шутил - все было хорошо. Но тут кто-то позвонил Геннадию и, он, пожав плечами, виноватым голосом сказал, что ему срочно нужно уйти. Лида без всяких эмоций ответила: ну надо, так надо. И он быстро ушел. Лида допила свой кофе и уже собралась уходить, но поняла, что домой ей совершенно не хочется, снова выслушивать мамины причитания о том, что пора Лиде завести семью и детей и многое другое. Поэтому Лида, выйдя из кофейни, направилась не домой, а в театр. Вахтерша на вахте понимающе закивала, дескать, понимаю, много работы…

Лида поднялась к себе в мастерскую. Усевшись на диван в каморке, она вдруг ощутила некий дискомфорт. Вроде бы все вокруг по-прежнему, но чего-то не хватало, ну совсем чуть-чуть не хватало Геннадия. Она вспомнила, как ловко он сегодня работал, как мило шутил в кафе, и поймала себя на мысли, что думает о нём...

- Ну вот ещё, - сказала сама себе Лида. - Хватит о нем думать, надо заняться эскизами.

Она открыла рабочий альбом и стала работать с набросками. Скоро совсем стемнело и Лида, застелив диван, легла спать. Она быстро уснула и снилось ей всякая всячина, но иногда и Геннадий, ловко работающий с декорациями…

Утром Геннадий пришел на работу растрепанный, и с красными уставшими глазами. Лидия не хотела даже думать о том, чем и где он занимался. К своему удивлению, Лиду это ничуть не оттолкнуло и не вызвало обычного чувства брезгливости, что обычно у неё возникало к тем, кто вел, по её мнению, аморально-недостойный образ жизни. Уже к обеду Геннадий, отказавшийся идти в кафе, лег на кипе старого занавеса и закрыл глаза. Лида, не удержавшись, все-таки съязвила:

- Что? Тяжело? - имея ввиду, что Геннадий наверняка отрывался всю ночь в клубе. -Но он, повернувшись к Лиде сказал:

- Маме плохо было с сердцем, сейчас она в больнице, а у меня просто не хватило денег на такси, пришлось идти пешком почти через весь город.

Лиде стало стыдно, и она предложила Гене перейти в каморку на диван и отдохнуть столько, сколько надо. Но Геннадий отказался и через время уже дремал, обмотавшись занавесом. Лида, стараясь не шуметь, красила декорации и укоряла себя за то, что так нехорошо думала о Геннадии...

Вечером они вместе вышли из театра, и в этот вечер Лида поехала домой. Мама так обрадовалась, что Лиде стало стыдно за то, что нечасто бывает дома и так редко видит маму. В этот вечер они допоздна сидели на кухне и пили чай. Мама не укоряла Лиду, а лишь рассказывала о своей жизни, о папе, о том, как росла сама Лида и ещё о многом. Заснули они глубоко за полночь.

Потянулись самые напряженные дни. Готовилось новое новогоднее представление и соответственно множество декораций как на сцену, так и в вестибюль, где была установлена елка. Лидия и Геннадий работали, буквально падая по вечерам от усталости. Директор театра из своего фонда даже заказывал им обеды из ближайшего кафе, понимая, что иначе они просто упадут от истощения. Но наконец все готово. Совместно с монтировщиками  в вестибюле расставлены избушки, засыпанные ватным снегом. Декорации к спектаклю заняли свое место на сцене. Последние штрихи - и все замерло в ожидании праздника. Лида и Геннадий с восторгом смотрели на результаты своего труда, не вполне веря в то, что все это сделали они!

Ощущение праздника охватило их лишь тогда, когда театр наполнился детскими голосами и смехом, басом Деда Мороза и песней Снегурочки. Хороводы вокруг елки, подарки и новогоднее представление! А Лида и Геннадий опустошенно сидели у себя в мастерской, пили кофе и негромко устало переговаривались.

Но вдруг Геннадий встал и подошел к большому холсту на стене. Он давно висел здесь, еще до того, как Лида стала тут работать. На холсте берег моря и само море, уходящее за горизонт. Геннадий подошел к холсту и быстро, несколькими мазками нарисовал маяк. Маяк, стоящий на берегу. Лида, взглянув на рисунок поняла: именно маяка не хватало на холсте. С маяком холст ожил и стал законченной картиной. Лида подошла ближе и, взяв другую кисть, изобразила луч света, исходящий из окна маяка и освещающий участок моря почти до горизонта...

Через два дня практика у Геннадия закончилась. Его труды были отмечены не только зарплатой, но и премией за новогодние декорации. Хотелось бы написать, что Лидия и Геннадий стали не просто коллегами, но жизнь все расставляет по-своему. У него была девушка, с которой он давно встречался. Но главное, что и Лидия перестала чувствовать себя мышкой в норке, а поняла: жить надо здесь и сейчас! И никто и никогда не проживет за тебя твою жизнь и не сделает то, что должен сделать ты сам.

Лида перестала ночевать в каморке и вскоре на дне рождения университетской подруги познакомилась с парнем. Он понравился ей тем, что чем-то напоминал Геннадия. А у себя в мастерской, в театре она часто смотрела на нарисованный маяк и понимала: именно он указал ей тот путь, по которому она ныне и идет. А Геннадий...Геннадий стал её первой, но такой поздней любовью, разбудившей её душу и сердце.