Комната мумий

Египет начинается с запаха.
Не с пирамид, не с пальм, не с синевы Красного моря — хотя всё это тоже есть. Но сначала — запах. Горячий, пыльный, с нотой чего-то сладкого и древнего, что невозможно точно назвать. Он встречает тебя прямо у трапа самолёта и уже не отпускает. Я прочитала где-то, что это запах тысячелетней пыли, смешанной с дыханием миллионного города. Может быть…
 Каир дышит тебе в лицо ещё на подъезде — горячо, плотно, как живое существо огромного размера.
Нас везли из Хургады на автобусе — часа четыре по пустыне, потом по пригородам, потом по городу, который никак не кончался. Махмуд — наш гид, невысокий смуглый мужчина лет сорока пяти, с аккуратными усами и неизменной улыбкой — говорил почти всю дорогу. Рассказывал про династии, про богов, про то, как строились пирамиды. Голос у него был хорошо поставленный, размеренный, с чуть певучим акцентом, и под этот голос некоторые в автобусе задремали. Муж тоже клевал носом, привалившись к окну. Я смотрела на пустыню.
Пустыня в Египте — не то, что ожидаешь. Никаких живописных барханов. Просто плоская серо-жёлтая земля, которая тянется до горизонта и дальше, и в ней что-то есть такое — пустое, бесконечное, — что хочется отвести взгляд. Но я  смотрела и не отводила.
Каирский музей стоит на площади Тахрир — огромное розоватое здание, построенное ещё в начале прошлого века, немного усталое, немного обветшалое, и от этого почему-то более настоящее, чем если бы было новым и блестящим. Внутри — прохлада кондиционеров и полутьма после уличного солнца. Первые несколько секунд ничего не видишь.
Потом глаза привыкают — и ты понимаешь, что стоишь среди нескольких тысяч лет.
Залы идут один за другим, бесконечные, как сон. Саркофаги из розового гранита и чёрного базальта стоят прямо в проходах, вплотную — между ними едва протиснуться. Стены от пола до потолка в барельефах, в иероглифах, в изображениях богов с головами шакалов и ибисов. Стеклянные витрины полны вещей, которым по три, по четыре тысячи лет — ювелирные украшения, деревянные гребни, глиняные сосуды, детские игрушки. Это последнее — детские игрушки — почему-то привлекает внимание больше всего. Деревянный крокодил с двигающейся челюстью. Маленькая тряпичная кукла.
Махмуд вёл нас уверенно, как человек, который прошёл этот маршрут несчётное количество раз, но не устал от него. Рассказывал подробно, охотно, с маленькими историями и отступлениями. Вот зал Тутанхамона — золотая маска в отдельной витрине, свет падает точно на неё, она смотрит на тебя пустыми глазами и одновременно никуда не смотрит. Вот колоссальные статуи Аменхотепа. Вот папирусы под стеклом, такие тонкие, что кажется, они рассыплются от звука.
Потом Махмуд остановился у высокой двери в конце зала.
— Теперь, — сказал он, и в голосе его появилась другая интонация, чуть тише, — мы идём в комнату мумий.
За вход туда нужно платить отдельно. Не все идут на эту часть — некоторые отказываются заранее, другие разворачиваются у порога. Нас вошло человек двенадцать.
Комната мумий — это отдельный зал, изолированный, с особым микроклиматом. Здесь холоднее, чем в остальном музее. Свет приглушённый, желтоватый, направленный — каждая витрина подсвечена снизу и сверху, так что лежащие в них фигуры видны очень отчётливо. Никакой лишней мебели, никаких украшений на стенах. Только они.
Их здесь двадцать две. Фараоны и царицы, верховные жрецы, принцы. Лежат за стеклом в своих витринах — спокойные, тёмные, с закрытыми глазами или с тёмными щелями на месте глаз. Руки у некоторых сложены на груди. У некоторых — вдоль тела. Лица поражают тем, что они — именно лица. Не черепа, не скелеты. Черты сохранились — нос, губы, линия скул. Три тысячи лет прошло, а ты смотришь на лицо.
Запах в комнате особый. Нечто древесное, смоляное, глубокое. Запах, у которого нет современного аналога.
Махмуд водил нас вдоль витрин и рассказывал о каждом. Вот Рамзес Второй — самый знаменитый, самый узнаваемый, проживший девяносто лет, победивший хеттов, построивший Абу-Симбел. Рыжеватые волосы, тонкий нос с горбинкой, гордое даже сейчас, даже мёртвое лицо. Вот Сети Первый, его отец, — Махмуд сказал, что это лучше всего сохранившаяся мумия в коллекции. Лицо действительно было почти живым — плотная кожа, чёткие черты, длинные ресницы.  Я остановилась и долго смотрела. Вот Тутмос Третий — великий завоеватель, маленький и щуплый, как выяснилось. Вот царица Хатшепсут — единственная женщина среди фараонов, правившая страной под именем мужчины, носившая накладную бороду на церемониях.
Группа двигалась медленно.  Переходила от витрины к витрине, задерживалась, слушала Махмуда, шла дальше.
Я остановилась у витрины в дальнем углу зала.
Мумия в ней не была знаменитой. Табличка сообщала имя — Меритатон, жрица Амона, восемнадцатая династия, приблизительно четырнадцатый век до нашей эры. Никаких подробностей, никаких историй. Просто жрица. Просто женщина, умершая три тысячи четыреста лет назад.
Но было в ней что-то, что заставило меня остановиться.
Она была небольшого роста — это чувствовалось даже в лежачем положении. Тонкие руки сложены на животе. Тёмное лицо, заострённое, с высоким лбом. И выражение — то, что осталось от выражения за тысячелетия — было странным. Не спокойным, как у большинства. Не торжественным. Скорее — напряжённым. Будто она прислушивалась к чему-то.
Группа ушла за поворот. Я слышала голос Махмуда — уже оттуда, уже про кого-то другого. Муж на секунду задержался рядом, потом сказал: «Я догоню их, узнаю, что там дальше» — и тоже ушёл. Я осталась одна.
В зале было тихо. Холодно. Желтоватый свет падал на стекло витрины, и в стекле отражалось что-то — моё лицо, контуры зала за спиной. Я смотрела на жрицу и думала о том, какой была её жизнь. Какие молитвы она читала. Какому богу служила, в каком храме, и были ли у неё дети, и боялась ли она смерти.
Потом свет моргнул.
Один раз, коротко. Желтоватое освещение витрины мигнуло — и в эту долю секунды темноты я увидела что-то, что не сразу смогла осмыслить.
Лицо мумии было повёрнуто в мою сторону.
Я не поняла сразу. Потом свет вернулся — и лицо снова смотрело прямо в потолок. Ровно, прямо, как прежде. Тёмный профиль, заострённый нос, сложенные руки. Всё как было.
Я моргнула. Потёрла глаза. Конечно. Игра света, усталость, четыре часа в автобусе, духота огромного музея. Конечно.
Я снова посмотрела на витрину.
Рука Меритатон лежала иначе.
Левая рука — я была готова поклясться, что только что обе руки были сложены на животе, одна поверх другой. Я попыталась вспомнить: может, я просто не заметила раньше? Но память упрямо возвращала прежнюю позу — две руки, сложенные одна поверх другой.Теперь левая лежала чуть в стороне, ладонью вверх. Раскрытая ладонь. Как будто — протянутая.
В горле у меня что-то сжалось.
Я не шевелилась. В комнате не было никого. Голоса группы звучали уже совсем далеко, из-за двух поворотов, почти неслышно. В желтоватом свете мумия лежала за стеклом — неподвижная, тёмная, с раскрытой ладонью — и в этой неподвижности было что-то такое, что гораздо страшнее любого движения. Потому что движение можно объяснить. А это — нельзя.
Холод в комнате вдруг стал другим. Не кондиционерным, ровным — а живым, направленным, как будто он шёл именно от этой витрины, именно ко мне.
И потом — я не знаю, как это описать точнее — у меня возникло абсолютно отчётливое ощущение, что меня рассматривают. Не я смотрю на мумию. Мумия смотрит на меня. Изучает. С тем самым напряжённым выражением, которое я заметила в первую секунду — прислушивается.
Я сделала шаг назад.
И в этот момент в зал вошёл муж.
— Ты чего стоишь? — сказал он. — Там ещё один зал, Махмуд ждёт. — Он посмотрел на моё лицо. — Что случилось?
— Ничего, — сказала я. — Задумалась.
Я оглянулась на витрину последний раз.
Руки Меритатон были сложены на животе. Обе. Одна поверх другой. Как всегда.
Потом был ещё один зал, потом сувенирный магазин, потом долгая дорога назад через город, который никак не кончается. Муж купил маленькую фаянсовую фигурку Осириса и всю дорогу держал её в руке, крутил.
Я не рассказала ему, что произошло в комнате мумий. Или что мне показалось, что произошло.
Ночью в отеле я долго не могла заснуть. Лежала и слушала, как за окном шумит море, и думала о Меритатон — жрице Амона, восемнадцатая династия, четырнадцатый век до нашей эры. Просто женщине. Просто мёртвой.
Где-то под утро я всё-таки уснула.
И мне приснился храм — огромный, в белом свете, с колоннами в иероглифах, и длинный пустой коридор, и в конце коридора — тёмная маленькая фигура, стоящая ко мне спиной.
Я шла по коридору, а фигура не двигалась.
Я подошла совсем близко — и тогда она медленно обернулась.
У неё было острое тёмное лицо с высоким лбом. И она смотрела на меня спокойно. Без угрозы. Без злобы.
И протягивала мне что-то на раскрытой ладони.
Маленький голубой амулет в форме глаза.
Я проснулась от того, что в комнате было светло — солнце уже поднялось над морем и светило сквозь шторы. Муж спал рядом. Всё было обычным, утренним, живым.
Я лежала и смотрела в потолок.
Потом встала, подошла к столику, где лежали вещи со вчерашней экскурсии. Путеводитель, чек из кафе, билеты.
Я уже отвела взгляд… и тут замерла. На самом краю столика лежал маленький голубой амулет. Глаз. Я не сразу поняла, что вижу. Просто стояла и смотрела, пока внутри медленно, мучительно поднималось узнавание.
Тот самый. Голубой глаз, лежавший на раскрытой ладони Меритатон во сне.
У меня похолодели руки. Я не покупала его. Откуда он взялся?
Он до сих пор лежит у меня дома — на полке, рядом с фотографиями. Маленький, фаянсовый, голубой. Уджат — глаз Гора, защитный символ. Оберег от всего дурного.
Иногда я смотрю на него и думаю о Меритатон.
Может быть, она просто хотела сказать: ты пришла, я видела тебя, возьми это с собой.