Горячие игры холодных сердец. Глава 75

                Глава семьдесят пятая

   Так он простоял минуты две – не меняя положения; лишь глаза беспрестанно скользили с листа на рамку – продолжая сравнивать, хотя и без того было ясно: на обеих снимках была изображена одна и та же девушка. Теперь он знал и её имя – Марина Завьялова. Напрягая память, он вспомнил, что где-то слышал это имя – причём не так давно. В голове одна за другой замелькали картины недавних событий.
   – Новогодняя ночь… – произносил он вслух то, что сейчас вертелось в голове. – Цыгане… женщина в собольей шубе… Вероника… моё выступление на балконе… человек в ботинках со шпорами… Кулешов… Газета! – щёлкнув пальцами, Данилов бросился к столу, раскрыл ящик и принялся ворошить находившиеся там вещи, пока не наткнулся на газету.
   – «Уважаемые читатели, данный выпуск специально подготовлен в свете событий, что имели место в нашем го… – раскрыв газету на нужной странице, читал Данилов, но это было не то, что он искал; продолжая пробегать глазами тест, он нашёл нужный абзац, и стал читать более внимательно: – …он, наконец, снимет завесу с таинственного исчезновения жительницы нашего города Марины Завьяловой, случившегося не так давно, – а это значит, – он выведет на чистую воду тех, кто причастен к этому, и многим другим, похожим преступлениям…    
   – Похожим преступлениям… – повторил он, чувствуя, как по телу пробежала холодная дрожь; вращая зрачками, он пытался вспомнить всё, что в тот день говорил Кулешов в отношении этой женщины. Но его старания были напрасны. Ещё раз пробежав статью, он остановился на нижней строчке – отпечатанной мелким шрифтом: Ваш специальный корреспондент Ринат Абайдуллин, специально для «Вечернего Прозерленда».
   Отбросив газету, Данилов сел в кресло, придвинул ноутбук и вышел в интернет; набрал в строке поиска: «Ренат Абайдулин журналист». Как только страница открылась, его глазам предстала строка, заставившая его вздрогнуть: «Погиб Ринат Абайдуллин, известный журналист и искусствовед». Статья, которую открыл Данилов, гласила: «Стало известно о трагическом событии, произошедшем в нашем городе несколько дней назад. Вечером 3 января погиб известный в прошлом журналист Ринат Абайдуллин. По версии установленной оперативной группой: журналист не справился с управлением и на скорости превышавшей норму – врезался в фонарный столб…» Далее шёл рассказ о самом журналисте, который Данилов так же пробежал глазами. В заключение было добавлено, будто «последнее время Ринат Абдулаевич занимался расследованием ряда преступлений, в которых, по его мнению, были замешаны «высшие органы власти».
   – Трое убито, двое пропали, одна похищена, – задумчиво перечислял Данилов, оторвавшись от ноутбука. – Не много ли событий для такого небольшого городка…
   Не стоило даже пытаться сравнить фотографии – и без того было ясно: фотографии, что Вера периодически выставляет на своей странице и те, что появляются в рамке – не имеют ничего общего. И, чтобы убедиться в этом, он вышел на страницу Веры. Фотография была та же: женщина в красном платье снятая по пояс смотрела в объектив строгим, отсутствующим взглядом. Затаив дыхание он всматривался в снимок так, будто хотел найти что-то, что бы подсказало, что он ошибается; но как ни старался – он не находил этого. Овал лица – был намного шире, чем на том снимке; брови тонкие, но не идентичные, как и форма носа, губ, подбородка. Волосы пышные. Впрочем, волосы ничего не значат: их можно покрасить, или обстричь. Глаза… Чёрные – при этом правый чуть косит. «Почему я не заметил этого сразу?» – подумал он и подбежал к камину; схватил рамку, сравнил. «Чёрные. Правый слегка косит» – пронеслось у него в голове. Вернувшись к столу со снимком, он скрупулёзно стал изучать оба. Десять минут спустя он пришёл к не утешительному для себя выводу: фотография в рамке могла быть сделана много лет назад, когда  о н а  была молодой, а та, что на её странице – так  о н а  выглядит сейчас. Теперь он жалел, что не сохранил её фотографий и, когда она рассказывала о себе, он, вместо того, чтобы слушать её витал в облаках. Она была для него чем-то естественным, само собой разумеющимся. Как одежда: он привык к ней, она удобна и он не торопится поменять её на другую. Теперь же, исходя из сделанных выводов – можно было подумать, что это её младшая сестра или… Вера сделала пластическую операцию… Фрося. Жаль, он не видел её снимков, хотя неоднократно просил Веру «показать» как выглядит её сестра, но та, всегда находила какую-нибудь отговорку.
      Он снова воспользовался «услугами» интернета и набрал в поисковике: «Модель Мария Завьялова» – в спешке спутав имя. Читать, что о ней пишут, он не стал, а сразу же нажал на кнопку: «картинки». Море фотографий предстало его взору, когда он вышел на страницу модели в Инстаграм. Девушка была снята в разных ракурсах, позах, с различных фотосессий и тому подобного. Высокая, стильная, и до безумия красивая. Большее предпочтение он отдал снимкам в стиле «ню», то есть – не совсем «ню», но близкое к этому; купальники, облегавшие её восхитительную фигуру, почти не скрывали её. Пуская слюни, он погрузился в созерцание той открывшейся перед ним красоты, которая захватила его в свои сети, выбив последние мозги и докучавшие его мысли. Даже «грозный содомит» гордо выставив себя во всей красе – вылез из-под халата, словно ему было мало возбуждаться от мыслей «своего хозяина» и он желал сам «взглянуть» на красавицу. Особо понравившиеся фотографии, Данилов сохранял в папке. Так он провёл почти два часа, томясь желанием обладать красавицей и зародив в своём воспалённом похотью уме ряд извращённых «сцен», которые собрался «реализовать» под одеялом, совсем забыв о том, что собирался сравнить фотографии – но теперь ему было не до того.
   Часы показывали семнадцать минут седьмого. Комнату накрыл вечерний мрак, когда Данилов закрыл страницу Инстаграм, не забыв сохранить её в закладках и вышел на Верину. За день она отправила несколько рецензий. Его заинтересовала та, что она написала Марии Майнер на её рассказ «Запутанный до невозможности мир»: «Откликнулось своим стихом, хотя, какой из меня поэт. Так, под настроение... Не мудрствуя лукаво, хочу сказать, пиши – пропало, что с воза вдруг упало. И ноша легче стала. Исчез Гелиогабал в пучине, что Солнцем возомнил себя, но – Чёрным – неживым, потухшим. А как любил пиры, распутство, и запахом цветов своих гостей губил. И мальчика случайно соблазнил, своей распущенной любовью. Тот мальчик в страхе убежал, слезами обливаясь от позора. Вот так и я – с погасшею свечой, бреду во тьме тысячелетий, с котомкой нищей за плечом, и с жаждою ненужных междометий… Такие вот нескладушки от Верушки».
  «И мальчика случайно соблазнил, своей распущенной любовью», – повторил он, и в тот же миг в голове зародилось подозрение: «Откуда она об этом знает?» Он был уверен: она имеет в виду мальчишку-коридорного, который скорее  е г о  пытается соблазнить (по чьей-то глупой указке), нежели наоборот. Тем не менее – она знает об этом!
   – Не её ли это задумка? – размышлял он вслух и снова поднял голову к потолку. – Номер напичкан камерами, будь осторожен! – добавил он и переключился на следующую рецензию.
   Рецензия была написана некоему Алексею Кимляеву: «Добрый вечер, уважаемый Алексей. В каждой семье свои утраты, но детство – священно. Всё кажется милым и ласковым. И природа, и ягодки, и цветочки. Пока детство наивно, и думаешь – жизнь, она должна быть счастливой. Но вырастаешь и узнаёшь горькую правду не только о своём Отечестве, но и о своих корнях. Так и у меня произошло. Я узнала от своей бабушки, что мой прапрадед был белым офицером, и его вместе с семьёй раскулачили с Дона и отправили в Сибирь с малыми детьми. Он потерял свою невесту в пламени Первой Мировой и женился на казачке, взял её фамилию Саврасава, а свою – дворянскую – забыл. Пока его жена Марина тянула суровую лямку, его сослали в тайгу на рубку леса, а когда началась Вторая Мировая – отправили на фронт в штрафбат. Его вина была лишь в том, что он любил Россию, а не её коммунистический красный строй. После ранения на фронтах его комиссовали, он долго болел и умер сравнительно молодым. Такова цена человеческой жизни на весах истории. Я добилась снятия с прапрадеда клейма предателя и пошла по его стопам. Я офицер и этим всё сказано! Я борюсь с преступниками не только на экономическом фронте; на днях я обезвредила рецидивиста, который грабил женщин, и, угрожая их жизням, с помощью приёмов каратэ, вырывал сумки – снимал шубы и драгоценности. Но и против лома есть приёмы – моя казачья смекалка. Увернуться от каратиста ничего не стоило, а вот, шарахнуть его по мордасам нагайкой-двухвосткой – это проще пареной репы. Даже ТТ не пригодился. Теперь его будут судить за нападение на офицера и за грабёж. Надеюсь, что и про меня вспомнят потомки, и кто-нибудь выберет путь воина... Спасибо за Вашу историю о своих предках. Будем достойны их памяти... С теплом и искренним уважением». Прочитав рецензию, он уже в который раз восхитился её неповторимому слогу. Как много она знала, и как интересно рассказывала.
   Кимляев уже написал и ответ: «Вера, я преклоняюсь перед Вами! То, что вы рассказали достойно исторического романа. Почему вы его не пишите? Или может быть, я прозевал? С искренним уважением и пожеланиями творческих успехов и успехов на службе! Храни Вас Господь! Алексей». За ним следовал её ответ: «У меня есть воспоминания про моего прапрадеда, но писались давно, нужно отредактировать и подправить для чтения. Конечно, когда-нибудь и о себе напишу. Есть, что сказать. Без прикрас, а то, думают, что Вера фитюлька и модель, но это было в далёкой юности. Сейчас у меня другая жизнь –  полная опасности и риска. Ну, не буду пугать читателей, а то тут некоторые от страха заблокировали от меня личку, когда я рассказала в одной из рецензий, что была на секретном задании и убила троих преступников. Всякое было. Но риск – в моей казачьей крови. Вот, освоила джигитовку и фланкировку, а ещё нагайкой балуюсь – всегда пригодится такое умение в нашей жизни».
   Ему стало страсть как интересно, «что это за джигитовка да фланкировка такая», и он набрал в поисковике эти таинственные для себя слова. «Джигитовка, – читал он, – военно-прикладной вид конного спорта, скачка на лошади, во время которой ездок выполняет гимнастические и акробатические трюки». – «Фланкировка – искусство виртуозного владения холодным оружием (чаще всего казачьей шашкой), при котором клинок описывает непрерывные, изящные круговые траектории».
   Зазвонил телефон. Он посмотрел на часы: половина девятого. Снимая трубку, он удивлялся, что она так поздно звонит ему. Может, что-нибудь случилось.
   – Я сделана из пустоты, чтоб не заметить, – пропела трубка её голосом. – Прошёл ты мимо по осколкам моей мечты. За что же так ты? А я по полю да по полюшку приду к тебе. Я с переломанным крылом, но прилечу к тебе. Ты позови меня, лишь позови, мне сносит крышу без твоей любви-нелюбви. Я сделана из тебя, твоих настроений, твоей улыбки. Не верю, что всё прошло. Но двери на засовы, и ты не слышишь. В осколках мои мечты. За что же так ты? А ведь я за тобой в ад, ибо мне без тебя – смерть. Даже не знаю, как жить. Там где кричала тьма – ты мне дарил свет! Я запомню тебя на миллионы лет!
   – Ты сделана из дождя. Мне в солнечном городе нет места. Ты сделана из дождя. Мне так не хватает тебя… – продекламировал он в трубку, отозвавшуюся длинными гудками.
   Вернув трубку на место, он развернулся в кресле, откинул голову на спинку и закрыл глаза. В голове замелькал образ высокой, стройной шатенки в белом белье и застенчивой улыбкой – застывшей на её миловидном личике. Она смотрела вперёд, в объектив направленной на неё камеры совершая плавные движения, словно дразня своим восхитительным телом. Между тем, обрывки памяти выхватили другую сцену – где-то им уже виденную: всё та же женщина, но чуть старше – гарцует на белом коне. Она так уверенно держится в седле, будто сидит в мягком кресле в своей спаленке. Волосы колышутся на ветру; ноги, вдетые в стремена, едва заметно сгибаются в коленях; нижняя часть тела – подпрыгивая – мягко опускается на седло; руки, придерживающие поводья – спокойны, как и весь её вид – олицетворение уверенности и силы. Она словно родилась в седле, и даже грубая форма цвета хаки – ничуть не портит её, как и берет, из-под которого пышной волной струятся светлые волосы. Мысленно он пытается сравнить их, отдавая предпочтение «лихой наезднице» – она представляется ему более опытной и гораздо сексуальней.
   – Да, Вера, крутая же ты, однако! – произносит он вслух мысли, не раз оседавшие в его разгорячённом мозгу.
   – Ещё бы! – донеслось до него и он вздрогнул.
   Открыв глаза, он увидел находившуюся в пяти шагах от него женщину. Она сидела в высоком кресле, стоявшем справа от кровати. На ней была длинная соболья шуба и чёрные сапоги, в руке она сжимала длинноствольный Desert Eagle – разместив его на колене правой ноги. На губах женщины сияла холодная ухмылка – такая же зловещая, как чёрное дуло – направленное в его сторону.
   – Ве-ра… – произнёс он в безумном изумлении, резко подавшись вперёд.
   – Сиди и не двигайся, мерзкая обезьяна, – злобно выпалила женщина, приподняв руку с пистолетом. – Балдеешь от этой шлюхи, – продолжала она тем же тоном. – Кончаешь от неё?
   – Вера, не сходи с ума, – выдавил из себя Данилов, затравленно глядя на пистолет.
   – Заткнись, выродок, – свирепый взгляд женщины не предвещал для него ничего хорошего. – У-у-у-у, червь навозный, – прорычала она, направив ствол на даниловский отросток – гордо торчавший из-под халата. Данилов в страхе зажмурился и обхватил голову руками, ожидая выстрел. Из горла вырвался крик.
   Когда того, чего он ожидал – так и не последовало – он открыл глаза и, затаив дыхание тупо уставился в пустоту. Ни женщины, ни кресла – теперь не было. Опустив руки, он повернулся к столу, вытащил сигарету, прикурил и сделал три глубокие затяжки, сверля глазами темноту за окном. Слабость, как и волнение постепенно отпустили его. Покачиваясь в кресле, он упёрся локтями в стол; приподняв голову, принялся пускать колечки дыма и наблюдать, как они, поднимаясь к потолку медленно расплываются. Затем, опасливо оглядевшись, он оттолкнулся от стола, снова откинул голову на спинку кресла и принялся раскачиваться в нём. Когда потрясение миновало, и он окончательно пришёл в себя – он поднялся с кресла, выключил ноутбук, сложил находившиеся на столе листы и сунул их в ящик. Подойдя к двери, он выключил свет, и, на ощупь двинулся к кровати. Эту ночь он провёл без сновидений.

   В ночь на двадцать пятое, Вера снова дала о себе знать, в 02:14 отправив ему сообщение: «Сам пойми, зачем мы друг другу? Только мучить? Я чувствую твою фальшь. Ты насмехаешься надо мной, издеваешься. Я не знаю кто ты и чего тебе надо от меня. Посмеяться? В этом ты преуспел, как никто другой. Сотни раз предавал. И предашь столько же. К чему эта игра? Выбить меня с портала? Я за него не держусь. Он мне опротивел. Не знаю, зачем и для чего я здесь. Всё это ни к чему, так – проходное»… Слушаю НЮ. Без него я бы давно загнулась от боли».
   Прочитав его утром, он снова окунулся в омут противоречивых чувств: с одной стороны – надо было, во что бы то ни стало прекратить эти странные, доведённые до сумасшествия отношения, тем более, она сама просила об этом; но, с другой стороны – он не мог, не хотел оставлять её, что страшно бесило его. Верно, чтобы удержать его, она прибегла к каким-то средствам, которые возымели действие и теперь – ни он, ни она – не в силах были бороться с  э т и м. Они будто находились в зависимости от чего-то доселе им неведанного, и в глубине души были счастливы пребывать в этом плену, хотя разум и требовал свободы. Он должен был согласиться с ней и уйти, но это  ч т о – т о – поправ здравый смысл – заставляло  продолжать эту уже не имевшую смысла борьбу. «Вера, я прошу тебя давай оставим эту ненужную вражду, – писал он. – Я не смеюсь, не издеваюсь и не предаю тебя – всё это наши амбиции. Что ещё за новость, типа, хочу тебя выбить с портала? Скорее ты меня выбьешь. Я уже на грани. Давай будем просто друзьями. Красивые стихи у тебя. А говоришь, стихи не умеешь писать. Это какого мальчика я «случайно соблазнил своей распущенной любовью, а он в страхе убежал слезами обливаясь от прилюдного позора...» Веронику имеешь в виду? Так вот знай: ни за каким хреном я её не соблазнял. Она сама полезла – думала опустить меня. Ага, щас. Погуляла своими белыми ножками по моей дури, попачкалась и сбежала... Давай решать, как нам быть дальше». Спустя полчаса – в 11:24, борясь теми же чувствами, Вера ответила: «Привет, Андрей. Опять неверно всё истолковал. Я читала роман про Гелиогабала, уже не помню его название, где-то записано. Он вёл роскошный образ жизни, и был склонен к порокам. Устраивал богатые пиршества, помню эпизод: его гости сидели в зале за столом, и вдруг с потолка стали падать цветы, их аромат был невыносим, многие из гостей стали задыхаться. Потом тоже был приём, и там он изнасиловал одного мальчика. А потому, эти ассоциации не связаны с тобой никаким боком. Ты и здесь ни при чём, и не воспринимай это в свой адрес. Не будь таким глупым. И Вероника здесь абсолютно ни к месту. Она у меня в блоке. Так что, давай сохранять равенство и мир».
   Так, слово за слово – их переписка возобновилась:
Д а н и л о в:  Хорошо, пусть будет так. НЮ твоего не слушаю. Парень местами похож на меня, а я не люблю тех, кто похож на меня. Как ты уже давно поняла – у меня до ужаса занижена самооценка, и дикий, не всем понятный юмор. Что ж ты хочешь – всю жизнь с волками живу. Вот и психую, временами. Почему-то нравится, когда ты называешь меня Андрей. Хотя не люблю это имя. И не называй меня глупым.
В е р а:  Глупым назвала за дело, потому что каждое моё слово воспринимаешь в свой адрес. Вот потом и начинаются ненужные разборки. Давай жить в мире и согласии.
Д а н и л о в:  Всё – молчу. Не провоцирую. И ты тоже полегче в выражениях. Как будем общаться? На каком уровне? Я как мужчина, даю право решать даме. Да, представь себе – мужчина.
В е р а:  Вернёмся к миру. У меня тоже нервишки на пределе от наших выяснений. И давай, ничего не будем делить. Просто думать и говорить друг о друге хорошее, а не плохое. Давно хотела у тебя спросить – ты с Украины?
   «Ты не в курсе, что я живу в отеле? – пронеслось у него в голове, но развивать эту мысль он не стал. Пока.
Д а н и л о в:  Ты меня разыскиваешь? Для чего? Хочешь мстить? В чём конкретно ты меня обвиняешь?
В е р а:  Блииин, просто спросилааа. Ни мстить, ни обвинять не собираюсь. Ну что ж ты такой мнительный, как с тобой общаться? В каждом слове ищешь злой умысел. Что ж ты такой недоверчивый?
Д а н и л о в:  Верочка, почему всё так сложно у нас? Хочу писать, а не могу. Хочу, чтобы ты снова меня любила – а ты не хочешь. Мечтаю быть самым классным парнем, а столько вон лучше меня. Чего это всё так...
В е р а:  Может, дело в тебе? А не во мне? Я со всеми ровно, к тебе только неровно дышу. Не надо было в тебя влюбляться, и нервы были бы целее. Ладно. Я тоже ничего не пишу. Как с тобой завертелось, не до этого стало. Сплошная личка пошла. Мне с тобой очень сложно, никак не притереться. Да и я не подарок. Два сплошных минуса.
Д а н и л о в:  Ладно, как ты хочешь, чтобы я вёл себя по отношению к тебе? Что я должен сделать, чтобы у нас не было ещё хуже, чем уже есть. Так и не могу понять, чем я тебе так запал? С чего ты взяла, что я с Украины?
В е р а:  Не знаю, с чего я подумала, что ты оттуда. Ты о себе ничего не рассказываешь. Ну и не надо. Ладно, побегу по читателям.
Д а н и л о в:  Так ты не ответила, каким ты меня хочешь видеть. А рассказывать мне о себе нечего. Я серость. Ничего из себя не представляющая.
В е р а:  Хочу видеть твоё настоящее лицо и знать твоё имя. Но вряд ли ты откроешься мне. Это я вся нараспашку, и мне скрывать нечего. Многие хотят, чтобы я написала свою биографию. Как-нибудь напишу. Пусть знают, кто я такая.
Д а н и л о в:  Давай потом. Сейчас я пребываю в странных чувствах. Мне кажется, однажды вечером я выйду на улицу, мимо меня пройдёт девушка в собольей шубе, я брошу на неё мимолётный взгляд, пребывая в своих мыслях, а потом услышу, как она окликнет меня: «Карлос Дэльгадо...» Я обернусь, и увижу в её руках пистолет с длинным стволом, направленный на меня. «Вот я тебя и нашла, тварь...» И последнее, что я увижу и услышу в жизни – это её обезображенное ненавистью лицо и выстрел...
В е р а:  Что за фантазии у тебя? Длинный ствол сейчас не в моде. Да и к чему мне тебя разыскивать? И убивать... Не начинай снова эти разборки.
Д а н и л о в:  Прости. Не знаю, за каким понесло всё это выставлять на людях. Напиши им, что я тварь, и ты выбросила меня из своей жизни. Если тебе будет легче от этого, и ты сумеешь забыть то, что я причинил тебе. Ты классная. Это я психически ненормальный и веду себя иногда как чмо. Если ты сейчас занята, я перестану писать. Не буду надоедать. Просто постарайся простить.
В е р а:  Я же с тобой общаюсь, значит – простила. Давай, сделай так. Если это возможно. Можно поменять свой псевдоним на другой. И ты начнёшь здесь новую жизнь. Надо обратиться в службу поддержки. Некоторые так делают.
Д а н и л о в: Ничего сейчас не могу сообразить. Снова нужен психиатр. Надо выпить. Тяжело об этом думать трезвым. Как видишь – я оказался трусливой тварью. Но ты не уходи. Будь рядом. Пока.
В е р а:  Мне неприятно, что ты себя так называешь. Полюби себя таким, какой ты есть. Не будь бунтарём, стань простым и нежным. Для тебя же стараюсь. Ты как зверь какой-то. Стань Человеком. Не рычи и не кусайся. Да и вино тебя делает злобным. Не гаси в себе искры доброты.
Д а н и л о в:  Чувствую себя уродом. Расскажи, как поймала каратиста. Где он сейчас?
В е р а:  Неделю за ним охотилась, специально гуляла в сквере. Там он грабанул мою соседку, она иногда ко мне заходит вечерком – вина выпить. Сватает в помощники депутата-мужа, но честно сказать, я пока в политику не хочу лезть, не женское это дело. 22-го, после банкета на работе, меня как будто толкнуло что – я поняла: сегодня он выйдет на охоту. Я быстро переоделась. Как знала – выпила немного вина на банкете. Вошла в сквер и стала прогуливаться, курила, изредка смотрела по сторонам. На мне была кожаная куртка оверсайз, чуть ниже колена, чтобы не сковывала движений, Молодежь такие любит. С собой взяла сумку от Луи Витон, набила её газетами, в ней больше ничего не было. Сапоги от Версаче, из новой коллекции, шапка была из меха куницы, типа берета, в ушах бриллиантовые серьги. В потайном кармане куртки спрятала нагайку-двухвостку с двумя свинцовыми болтами на конце. В другом кармане – наручники. Куртка просторная и ничего со стороны не заметно. ТТ не взяла – решила проверить себя, смогу ли обезвредить его без оружия, для практики нужно пробовать разные варианты, когда, вдруг выбьют пистолет, или откинут подальше и нельзя будет достать. Всякое может быть... Короче, смотрю идёт мне навстречу, невысокого роста, окинул меня равнодушным взглядом, но, чувствую – напрягся. Поняла сразу: зайдёт сзади и наброситься. Я ещё такую мордашку скорчила невинную, чтобы понял, типа я безобидная. Вижу – прошёл мимо, а потом – отойдя на несколько метров – побежал в мою сторону. Я резко обернулась, а он, уже летел на меня с высоко поднятой ногой, хотел завалить в прыжке. Но я увернулась от удара и быстро выхватив нагайку – полоснула по его бандитской морде. Он упал – кровь залила лицо. Но гаду, пока я вынимала наручники – удалось вскочить и убежать. Ну ничего – думаю – ты мне ещё попадёшься. И я не ошиблась. Я специально не стала возвращаться к нашим, а решила побродить по городу. И где-то, через полчаса, вижу знакомую харю: идёт такой вытирает морду от крови. Видно, что не ожидал снова встретить меня. Как меня увидел – думал снова сбежать – но не на ту напал. Я догнала его, ещё раз приложив двухвосткой, только теперь по спине. Минута, и он был окольцован наручниками. Я вызвала патруль и поехала в отделение. Потом туда приехала соседка с мужем и опознала его. Короче, ему светят две статьи: разбой и нападение на офицера. Сядет как миленький. Да и гонор свой усмирит. Не думал, что я его накажу так быстро. Не ожидал такого от меня. Да и тактику не ту выбрал. Не знал, что напал на профи. Короче, вот так. Муж соседки мне 100 000 дал. Я их отдам на благотворительность. Если хочешь, можешь написать об этом рассказ, я не против.
   «Кожаная куртка, сапоги от Версаче, шапка из меха типа берета, бриллиантовые серьги – всё сходиться!», – подумал Данилов, панически оглядываясь назад, продолжая отстукивать текст сообщения.
Д а н и л о в:  Вера, нет слов. Почему ты такая крутая? Да, это стоит того, чтобы об этом написать. Но я уже не в состоянии этого сделать.
В е р а:  Я же работаю с криминалом в экономической сфере и мне нужно уметь и защищаться и нападать – всегда быть начеку. Работа такая, да и постоянные тренировки помогают.
Д а н и л о в: Как он вообще? Молодой? Стыдно ему должно быть, что его девчонка завалила. Как его – сначала в больницу – подлечиться, а потом на зону? Будешь допрашивать? Завтра.
В е р а:  Зачем мне его допрашивать, на это у меня нет полномочий, пусть оперативники им занимаются. Эта история сверхсекретная, и в прессе ей не дадут появиться. Из-за меня и жены депутата. Суд будет тоже закрытым, без журналистов и папарацци.
Д а н и л о в:  Вон, какая крутая девчонка была в меня влюблена. А я гусь не оценил. То есть оценил. Но чего-то пошло не так. Если у нас всё нормально, так я тогда опять буду писать. Вчера начал. А к вечеру ты стала мерещиться с пистолетом. И до сих пор вижу тебя в видениях. Я должно быть окончательно съеду крышей. С понедельника надо записаться к психиатру.
В е р а:  Успокойся, я тебе не причиню зла. Зря я тебе про себя написала. Теперь ты это видишь в своих фантазиях. Да и до меня ты об этом писал в своих произведениях. Вот теперь и пожинаешь эти плоды.
Д а н и л о в:  Да, во многих новеллах у меня героиня в конце убивает главного героя. И всегда представлял, что это я. Занимайся делами. Не отвлекайся на меня. Не буду больше провоцировать.
В е р а:  Ладно, и ты отдохни.
   Отдохнуть, а в первую очередь – поесть. Он давно уже чувствовал неприятное урчание в желудке, но прерывать переписку не решался, чтобы не раздражать её, а после – не выходить из себя, как бывало не раз. Прошло пятнадцать минут – часы показывали 17:08 – Вера молчала, и он со спокойной душой – оделся и пошёл вниз.
   После обеда, времени было достаточно, как раз начинало темнеть, он принялся коротать его за сочинением новой новеллы, чтобы тем самым выбросить из головы ненужные мысли и вообще всё, чем он жил последние месяцы. Снова зародилась мысль порвать с этими дамочками, и сделать это не позднее первого марта – до которого были считанные дни, а именно: не отвечать на их глупые рецензии, если они станут писать ему; заблокировать личку и не выходить на их страницы. С Верой он решил поступить так же. Сделать это было крайне необходимо, ибо он чувствовал, что происходившие в городе события, каким-то образом были связаны с их отношениями. Именно они были тем связующим звеном в игре с неизвестным.
   Он уже был погружён в мир фантазии – живя жизнью героев новой новеллы – когда в дверь номера постучали. «Кого это там опять несёт?» – подумал Данилов, бросив взгляд на часы. Было девять часов вечера.
   – Какого хрена надо? – выкрикнул он, снова услышав стук, но с места не сдвинулся. – Пацан, ты что ли? Иди к чёрту – мне некогда.
   Продолжая отстукивать текст, он краем уха ощутил шорох, словно кто-то тихонько скрёб ногтем по двери, затем стук повторился – теперь он был более настойчив.
   – Ты меня уже достал, – выругался Данилов и, смягчившись, добавил: – Ладно, заходи, чёрт с тобой.
   Дверь со скрипом раскрылась и на пороге показалась невысокого роста женщина. Данилов повернулся и, застыв от неожиданности, принялся рассматривать гостью. На ней было серое войлочное пальто с опушкой на воротнике и рукавах, а на голове красовалась небольшая шляпка с короткой вуалью – выглядело вульгарно, но мило. Видимо она была из тех женщин, кто не особо заботится о своей внешности, отдавая предпочтение манерам, а не внешнему виду – это говорило о её лице – оно светилось дружеским участием, смешанным с тревогой – что его нисколько не удивило – все, кто последнее время посещал его – имели похожее выражение. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о цели визита этой с виду рассеянной, но довольно милой особы, внешность которой ещё хранила остатки былой привлекательности, уже заметно увядавшей. На вид ей было лет сорок пять, может – чуть больше, если судить по лицу – одутловатому, с глубокими морщинками вокруг глаз и рта.
   – Простите, может, я не вовремя, – проронила женщина, стоя на пороге приоткрытой двери и, как бы опомнившись, добавила: – Тогда, я зайду в другой…
   – Ну что вы, проходите, – перебил Данилов, разворачиваясь в кресле и глядя на женщину с любопытством: что-то она ему поведает сейчас.
   – … раз, – закончила женщина, не двигаясь с места.
   – Да заходите же, – повторил Данилов, жестом приглашая женщину войти.
   Смущённо улыбнувшись, она осторожно переступила порог – делая это так, словно ступала на минное поле, а потому – прежде чем сделать шаг – выбирала «безопасное место».
   – Я слушаю вас, – начал Данилов, когда гостья наконец вошла и, застыв возле камина, внимательно оглядела номер, при этом выражение её лица было таким, словно она собиралась снять этот номер.
   Прошла минута, не меньше, пока она, наконец, переведя дыхание и вместе с тем обретя дар речи, снова заговорила:
   – Меня зовут Лиля… э-э-э, простите, Лилия.
   – Данакова?! – вырвалось у Данилова так неожиданно, что женщина вздрогнула.
   – Вы меня знаете? – казалось, она была удивлена не меньше Данилова – с нескрываемым интересом разглядывавшим её. Его интерес к этой женщине был потому, что на фотографии она была снята со спины. – А, верно, вы же мне недавно оставили рецензии, – добавила она всё с тем же видом смущения на лице, тем самым напомнив ему Эмму Лисовскую – посетившую его 31 декабря. В этом своём смущении они были так схожи, что можно было подумать будто они сёстры. Впрочем,  и по возрасту, они недалеко отстали.
   – Ну, и что вы хотите теперь? – проговорил Данилов с сарказмом, что ещё сильнее смутило гостью, и он поспешил добавить, но уже более мягко: – Вы что-то хотели сказать?
   Женщина сделала неловкий шаг, смешно качнувшись в сторону, отчего Данилов подумал, что она перед тем как «навестить» его – приняла пару рюмочек; затем выхватила пакет, что держала под мышкой, раскрыла его и извлекла три пластиковые папки; Данилов обратил внимание на их цвет: белая, синяя, красная – как цвета российского флага. Сунув две обратно под мышку, она раскрыла белую и осторожно вытянула несколько листов формата А4. Данилов поморщился, решив, что женщина заставит его что-то читать.
   – Я прочитала вашу новеллу «О любви», – заглядывая в листы, начала женщина. – И вы знаете, Карлос, на этот раз сумели удивить, получилось неожиданно! Думала эта новелла, как и все будет с «перчиком». Вы же, как автор, предстали совершенно в другом свете. Это уже интересно, – она сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями, затем продолжила: – Поясню свою позицию. Как говорят, ничто человеческое нам не чуждо. Только я не читаю мистику, фантастику и эротику. Это мой осознанный выбор, – она снова запнулась, но через минуту заговорила вновь: – Если заметили, я тоже пишу о любви, но к этой теме, отношусь осторожно. Есть мудрое высказывание: «Отношения между мужчиной и женщиной – это таинство».
   Женщина замолчала. Теперь надолго. Данилова выводила из себя её манера затягивать и делать паузы, но он простил ей эту привычку и терпеливо слушал. Вообще, говорила она каким-то монотонным голосом, словно декламировала заранее заученный текст, а может, она записала его на одном из листов – иначе, зачем бы она всё время заглядывала в папку.
   – Надеюсь, своим высказыванием я вас не обидела, – закончила она свою мысль, не забыв прибавить: – Пожелаю Вам удачи в творчестве! – словно уже собиралась «распрощаться» с ним.
   – Да, Лилия, вы правы – любовь любит тишину. Это касается только двоих! – затянул Данилов витиевато, делая короткие паузы, точно подражая собеседнице: – Не следует выносить отношения на всеобщее обозрение. Поздно это понял... Поздно. Нет, я не обижаюсь. Да, у меня много пошлых сюжетов. Но есть и настоящие произведения, которые я писал сердцем. «Странное место для встречи» – очень люблю эту повесть. Это моё лучшее. Спасибо! Будьте счастливы и любимы! – последние слова прозвучали не к месту, на что гостья обратила особое внимание – чуть поморщившись.
   – А ведь я и эту новеллу прочитала! – изрекла она, вытягивая синюю папку, при этом белую она бросила на стол перед Даниловым. Рассеянно проводив взглядом слетевший на пол лист, он приготовился слушать дальше.
   – Она мне понравилась! – добавила женщина и «поехала дальше» не меняя ни тембра, ни манеры делать паузы. – Жизнь непредсказуемая, поэтому не знаешь, где найдёшь, где потеряешь… Это реальная, жизненная история… Часто бывает, Он и Она вместе не один год… Считают, в их отношениях всё нормально… Есть любовь, иногда разборки. Всё, как у всех… Но счастье не настоящее, всего лишь плод их воображения. Они забывают о главном, что тайное становится явью и прошлое о себе может напомнить… А ещё время от времени, мужчины иногда проявляют не самые лучшие черты характера. Оскорбляют свою женщину, и даже распускают руки… Наконец, они понимают, что никогда не были одним целым… Постепенно уходит любовь. Это конец в отношениях и можно ставить точку, – тут она замолчала надолго – задумчиво теребя листы.
   Данилов терпеливо ждал, оглядывая её с ног до головы. Останавливаясь на её старомодной юбке, колготках непонятного происхождения и… валенках. Последнее нисколько не удивило его. Было бы странным, будь на ней сапоги от Версаче, или сумочка от «Луишки Витона», которые бы точно не вписывались в стиль её «наряда».
   – Да вы садитесь! Что это вы всё стоите, – спохватился Данилов, вскочив с кресла.
   – На середине истории, я подумала, – приложив палец к губам, продолжала женщина, – если окажется, эти двое на дороге несовместимы… меня бы это огорчило. Но всё закончилось хорошо... Делаю вывод: случайностей не бывает – на шоссе встретились два одиночества. В новой паре будет согласие, и они обретут своё счастье… Как поётся в песне: «Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…» – песню она в прямом смысле пропела, вскинув голову и приподняв руку. – Вы не писали пошло, а достаточно откровенно, – продолжила она, возвращая голосу серьёзность. – У вас есть свой читатель… Для себя я нашла выход, как описать близость героев. Пишу фразу и ставлю многоточие... Пусть читатель сам фантазирует, что за этим последовало… Вы уж не обессудьте, если я говорю слишком пространно.
   – Да нет, что вы, я нисколько не в обиде, – поспешил успокоить Данилов. – Спасибо, что прочитали эту повесть. Эта моя самая лучшая история о любви. Да, всё верно – так и есть. Любить это прекрасно! Это ни с чем несравнимое чувство. Я часто влюблялся. Любил. Горел этим чувством, сходил с ума. Это чудесно! Прекрасно! Это самое лучшее, что есть в жизни. Вот только недавно, в порыве необъяснимых чувств, сочинил небольшую миниатюру, посвятив её тем, кто ещё способен любить и прощать.
   Вновь приподняв палец, гостья бросила вторую папку – присовокупив её к первой, и взяла третью – красную.
   – Миниатюру я прочитала, мне она понравилась, – верная своему стилю, заговорила она. – Сразу отвечать не стала. Это значит, вернусь и перечитаю… Люблю, знаете ли, погрузиться в содержание и лучше понять поступки и действия героев. Как бы пережить всё, что они чувствуют… Рада, что они смогли поговорить и принять правильное решение… Последнее время замечаю, люди стали равнодушными и жёсткими… – при этих словах она поджала губы и покачала головой, как бы соглашаясь со своими выводами. – Но, как оказалось, люди откликнулись и поняли ситуацию. Они помогли мужчине и девушке воссоединиться… – тут она снова замолчала, уставившись на Данилова вопросительным взглядом, как бы ища поддержки.
   Он понял  ч е г о  от него ожидают.
   – Да, миниатюра очень красивая получилась – это моё лучшее. Это моя надежда, – выпалил он на одном дыхании.
   – На вашей страничке было стихотворение, – выжидательно начала она, меняя тему, – которое вы посветили свой музе В. С… Оно мне понравилось… Когда хотела перечитать, вы уже удалили… Наверное, зря я это сказала... Сначала делаю, а потом мучают сомнения… – прервав себя на полуслове, она снова замолчала.
   – Насчёт стихотворения, не знаю, не уверен, – сказал он решительно, хотя и слегка рассеянно. – Если я его снова выложу, это будет как насмешка по отношению к ней.
   Женщина понимающе кивнула.
   – Вот, оказывается, и Вы об этом знаете, – продолжал Данилов. – Я поступал очень некрасиво. Правда, не совсем соображу, что именно произошло. Но что-то было. Это очень неприятно. Надо было сдерживать эмоции. Она хорошая! Хорошая…
   – В любом случае, решение остаётся за вами, – подхватила она. – И совсем неважно, что думают и говорят остальные. Главное, чтобы вы сами понимали, что поступаете правильно.. И, не обижайтесь, я вам ещё скажу… Не идите на поводу у людей, которых вы совсем не знаете – неизвестно, к чему это может привести и, как это отзовётся на вас… Вы очень… Ладно, пожелаю вам удачи! А это, простите, я оставлю себе… – схватив со стола свои папки, женщина двинулась к выходу.
   – Как, вы уже уходите? – ляпнул Данилов, хотя это было не то, что он собирался сказать.
   Женщина остановилась, забросила в пакет папки и, пятясь к двери боком, произнесла, глядя в глаза Данилову, которого этот взгляд просто парализовал и он не мог сдвинуться с места, чтобы проводить её, хотя бы до двери.
   – Вы очень симпатичный молодой человек, и нравитесь мне… – и, словно опомнившись, странная женщина, вдруг замолчала, затем с волнением добавила: – Ой, простите, я что-то не то говорю… – резко повернувшись, она ударилась лбом о край распахнутой двери, ойкнула и скрылась в коридоре, оставив дверь открытой – видимо закрывать двери не входило в её привычку.
   Он так и сидел с напряжённо-безразличным видом, глядя на дверь, словно таким образом пытался закрыть её. И когда у него это не получилось, он встал, прикрыл дверь и вернулся к столу. Посмотрел на часы. Было половина десятого. Отгоняя навязчивые мысли, он закурил сигарету, откинулся на спинку кресла и, не вынимая сигареты изо рта, сделал две затяжки. Тлевшая сигарета застыла между подрагивавших губ, как и он сам. Так он просидел минут пять, пока сигарета окончательно не дотлела и он, раздавив окурок в пепельнице, вышел на страницу Веры, сосредоточив внимание на её рецензиях. Слова, сказанные ему напоследок его вечерней гостьей – тут же вылетели из головы, впрочем – как и она сама. Он снова погрузился в мир Веры Саврасавай – он манил, как утренний рассвет над Эгейским морем; притягивал, как мимолётный взгляд молоденькой красотки, и как первый поцелуй сводил с ума…
   Если бы он прислушался к словам этой несобранной, но рационально мыслящей женщины – дальнейших событий – можно было бы избежать, как и всего, что неминуемо последует за ними. Если бы только он мог понять смысл этих слов – не было бы тех трёх дней, которые им снова предстоит прожить в железных оковах, что они безжалостно набросят друг на друга, как палач набрасывает удавку на шею приговорённого к казни. Если бы он прислушался к тому, что говорит сейчас его разум – не было и тех двоих, которых Вера вскоре своим неудержимым красноречием заманит в сети и безжалостно использует, дабы ещё сильнее привязать его к себе. Если бы она сумела побороть своё самолюбие и желание всегда быть первой – именно сегодня – не было бы того, что ждёт её в ближайшее время. И таким образом закончились бы горячие игры холодных сердец. И можно было бы поставить точку, как в их одержимой дьяволом любви, так, и в данном повествовании.