Талия

Давным-давно, когда горы Греции ещё только учились подпирать небо, а звёзды были настолько близко, что их шёпот можно было услышать по ночам, на вершине Олимпа случилось нечто неслыханное.
В тот день золотая колесница Аполлона выехала на небо как обычно, освещая мир ярким светом. Но свет этот казался холодным. На земле люди просыпались, шли на работу, ели и пили, но никто не улыбался. Даже вечно весёлые сатиры в лесах перестали играть в прятки и просто уныло жевали траву.
Аполлон остановил коней и посмотрел вниз. «Странно, — подумал он, — мир выглядит так, будто из него выкачали все краски». Он спустился во дворец Муз и нашёл там восемь сестёр, которые в полной растерянности стояли у закрытой двери комнаты Талии.
— Она не выходит уже три дня, — прошептала Клио, прижимая к себе свиток истории. — Я пыталась рассказать ей о великих победах прошлого, но она только вздохнула.
— А я станцевала для неё самый быстрый танец, — добавила Терпсихора, — но она даже не посмотрела.
Аполлон легонько коснулся двери, и та со скрипом отворилась. Внутри, на куче помятых свитков, сидела Талия. Её знаменитая смеющаяся маска валялась в углу, покрытая пылью, а сама муза комедии… читала толстую книгу «О правилах деления чисел и пользе строгой дисциплины».
— Талия? —  позвал Аполлон, и от его голоса в комнате стало светлее. — Почему твоя маска грустит в углу?
Талия подняла на него усталые глаза и ответила:
— Знаешь, Аполлон… я просто подумала: а какой смысл в смехе? Люди всё равно плачут, боги всё равно спорят. Смех это просто шум. Наверное, я просто устала быть весёлой, когда в мире столько серьёзных дел.
– Что случилось? – с недоумением спросил Апполон.


            Глава 1: Неудачная шутка...


На большом пиру, когда боги обсуждали новые указы, Талия решила «разрядить» обстановку. Она вышла в центр зала и, подражая величественной походке Геры, объявила:
— Великие боги! Наша царица придумала новый способ экономии на страже Олимпа! Теперь, если кто-то из вас опоздает на ужин или забудет похвалить её новую прическу... — Талия сделала паузу и взмахнула рукой, — вы не будете наказаны! Вы просто станете очень пушистыми, косолапыми и полюбите мед!
Затем она незаметно применила магию иллюзий, и на мгновение над троном Геры возник призрак огромного розового банта, который как будто нацепили на голову медведице. Талия звонко рассмеялась и добавила:
— Представляете, как удобно? Зевсу больше не нужно искать нимф в лесу, ведь весь Олимп скоро превратится в один большой лес!
Боги засмеялись, а Гермес даже подавился амброзией от смеха. Но Гера медленно встала. Для неё это не было шуткой, это было напоминанием о её гневе и семейных ссорах.
— Ты считаешь это забавным, Талия? — тихо спросила она. — Ты смеешься над моей болью и моим гневом? Что ж, раз ты видишь в превращении в зверя только повод для шутки, посмотри, каково это потерять то, что делает тебя собой.
Гера не превратила Талию в медведицу. Она сделала кое-что похуже: она наложила заклятие «Тяжелого сердца». С того момента Талия видела во всём только грусть и серость. Мир для неё стал «серьезным», а её собственная шутка про медведицу теперь казалась ей глупой и злой.


              Глава 2: Снятие проклятия...

Тяжким бременем легло на плечи Талии проклятие её матери, властной царицы Геры. Сердце музы, прежде горевшее весёлым пламенем, подёрнулось пеплом уныния. Очи её, в которых прежде плясали искры радости, ныне видели лишь суету и тлен. Затворившись в своих чертогах, Талия отвергла дары радости, ибо душа её была скована льдом серьёзности, точно вершины гор в лютую зиму.
Первым делом явился к её порогу её родной брат, златокудрый Аполлон. Вскинул он свою золотую кифару, чьи струны были свиты из лучей утренней зари. Ударил он по ним десницей, и полилась песнь столь дивная, что сами нимфы в лесах замерли, а быстротечные реки обратили свой бег вспять. Но тщетно: Талия лишь нахмурила чело.
— Смолкни, брат, — рекли её уста, лишённые улыбки. — Твои звуки лишь колеблют воздух, не неся в себе ни истины, ни строгого порядка.
Так музыка, исцеляющая героев, разбилась о ледяную стену заклятия матери.
Тогда Аполлон, чей разум острее наконечника его золотой стрелы, призвал на помощь иную силу. Он уловил самый резвый луч солнца и вдохнул в него жизнь. Явился миру золотистый зверь — солнечный заяц. Тварь сия принялась теснить музу: она прыгала по её строгим манускриптам, щекотала её ланиты и дерзко отражалась в её зеркалах.
Но Талия, чья душа была скована чарами Геры, лишь холодно молвила:
— Се есть суета и бессмысленное мерцание света, утомляющее взор.
Видя, что ни божественная гармония, ни небесный свет не властны над материнским гневом, Аполлон решил сам явить сестре ту самую нелепость, которой она так страшилась. Оставив свой лучезарный облик, сын Геры предстал пред её окнами в виде неуклюжего, косматого медведя.
Великий Аполлон нарочито неловко переваливался с лапы на лапу, пытаясь изобразить величественную походку их матери-царицы. С напускной важностью он воздевал мохнатые лапы к небу, но в следующий миг, словно не совладав с тяжёлым телом, кувыркнулся через голову и с шумным «бух!» повалился в кусты колючего терновника. Оказавшись на спине, бог-медведь беспомощно засучил лапами в воздухе, пытаясь поймать за хвост собственного солнечного зайчика.
При этом Аполлон не выходил из образа: из медвежьей пасти доносился не рык, а наставительное бормотание, будто он читал скучную лекцию о законах падения тел.
И свершилось чудо. Талия, наблюдавшая сие позорище, почувствовала, как в груди её что-то дрогнуло. Тот самый «медведь», что прежде был символом её страха и вины перед матерью, ныне предстал перед ней в самом жалком и потешном виде. Сначала судорога свела её губы, а затем воздух сотрясся от звонкого смеха.
В тот же миг серые цепи Геры пали в прах. Муза вновь обрела свой дар, ибо поняла: ни одно проклятие не имеет власти над тем, кто способен узреть смешное даже в гневе богов.
Когда звонкий смех Талии развеял серый туман заклятия, Аполлон принял свой истинный облик. Стряхнув с золотых одежд пыль и колючки терновника, он направился к чертогам Геры.
Царица Гера восседала на троне, суровая и величественная. Её очи метали холодные искры, а в руках она сжимала скипетр, не желая прощать дерзкую музу. Аполлон склонил голову в знак почтения и молвил голосом, подобным звуку лиры:
— О великая царица, владычица Олимпа! Я пришёл не спорить с твоим гневом, ибо воля твоя законна. Талия совершила проступок, забыв, что смех не должен ранить сердце того, кто тебе дорог. Но посмотри: она уже познала горечь тишины и тяжесть сердца.
Гера хранила молчание, но Аполлон продолжал, мягко улыбаясь:
— Позволь её смеху быть не стрелой, что ранит, а росой, что освежает. Я прошу тебя, прими её раскаяние. Ведь даже небо нуждается не только в громе твоих молний, но и в солнечном свете, который возвращает жизнь после бури.
Видя мудрость и смирение сына, сердце Геры смягчилось. Холод в её взоре сменился милостью. Она поняла, что её гнев достиг цели, но любовь брата к сестре оказалась сильнее заклятия.
— Пусть будет так, — изрекла царица. — Пусть Талия вернётся, но пусть помнит: истинная муза дарит радость, а не обиду.
С этими словами мир на Олимпе был восстановлен, и с тех пор Аполлон и Талия всегда были неразлучны в своём искусстве, соединяя величие света и чистоту доброй шутки.