Попаданец. Курская битва. Глава 2

Глава 2. Тридцатьчетверка с шестисотым

Дизель В-2–34 завелся с пол-оборота. Артём даже не понял, как именно он это сделал — пальцы сами нашли кнопку стартёра, левая нога автоматически выжала педаль сцепления до упора, правая чуть поддала газку. Тело помнило.

Сознание — нет.

Когда двигатель взревел, а весь танк задрожал мелкой, противной дрожью, пробирающей до костей, Артём на секунду закрыл глаза.

Это не сон. Во сне так не трясёт. Во сне не пахнет соляркой, ржавым железом и чужим потом.

Он открыл глаза и попытался осмотреться.

«Осмотреться» — громкое слово для места, где нельзя даже выпрямить спину. Он сидел в левом переднем углу боевого отделения, согнувшись в три погибели. Голова упиралась в потолок — и это в сидячем положении! Потолок нависал так низко, что любой ухаб или прыжок танка гарантированно обеспечивал сотрясение мозга. А если без шлема — то и проломленный череп.

Броня. Моя броня — это не защита. Это клетка.

Правая рука упиралась в рычаги поворота. Два длинных металлических рычага, покрытых чёрной краской, которая уже стерлась там, где их держали сотни ладоней до него. Рычаги уходили куда-то вниз, в недра коробки передач — той самой, которую танкисты ненавидели больше, чем немецкие «пантеры».

Коробка передач Т-34. Четыре скорости вперёд, одна назад. Тугая, капризная, требующая чудовищной физической силы. Чтобы переключиться с третьей на четвёртую, нужно было тянуть рычаг с такой силой, что потом три дня болят рёбра.

В интернете писали, что это сложно. В интернете не писали, что это убивает.

Он перевёл взгляд на педали. Их было три — как в любой машине XXI века. Сцепление слева, тормоз посередине, газ справа. Только вот педаль сцепления была такой тугой, что для её выжимания требовался вес всего тела. И делать это приходилось каждые пять-десять секунд, потому что Т-34 без синхронизаторов в КПП не прощал ошибок.

Механик-водитель на Т-34 — это не работа. Это спорт на выживание. Час такой езды — и в фитнес-клубе делать нечего.

Артём провёл ладонью по стене слева от себя. Холодный металл. Вмятина. Кажется, от пули. Вмятина такая маленькая, а за ней — всего три сантиметра брони. И за этими тремя сантиметрами — его левое плечо, левое лёгкое, левое сердце.

45 миллиметров. Броня корпуса Т-34 на 1943 год — 45 миллиметров. «Тигр» пробивает её с двух километров. Я сижу в консервной банке и смотрю на врага через замочную скважину.

Взгляд скользнул вперёд. Смотровые приборы. Два триплекса в крышке люка механика-водителя. Маленькие, грязные, заляпанные маслом. Они давали обзор градусов на десять-пятнадцать. Остальное — мёртвая зона.

Как они вообще воевали на этом?

Ответ пришёл сразу — никак. Точнее, как могли. Умирали. Горели. И снова шли.

Раздался звонкий удар. Артём вздрогнул почти до потолка, ударившись макушкой о броню.

— Ты чё, Скворцов, оглох? — Это был Зуёк. Наводчик стоял справа, согнувшись у прицела, и смотрел на Артёма с неподдельным недоумением. — Стучу тебе уже третий раз. Командуй, говорю, пора!

Артём перевёл дух и повернул голову назад, к командирскому сиденью. Почти сразу понял — того, что он ожидал увидеть, не было.

Т-34–76, выпуск 1942 года или начала 43-го. Самая массовая, самая страшная, самая смертельная версия легендарного танка.

Батя сидел слева от пушки, почти в такой же тесноте, как Артём. На нём — танкошлем с торчащими «ушами» наушников. В руках — секундомер и карта на коленях. И никакой командирской башенки. Только маленький перископ, который торчит из крыши башни как одинокий гриб.

Командир без кругового обзора. Без прибора наблюдения. Он видит поле боя так же плохо, как я. Только через смотровые щели в броне.

Артём вдруг отчётливо понял, что так жутко на Курской дуге. Не «тигры». Не «фердинанды». А это — конструкция, которая убивает собственный экипаж быстрее, чем враг.

— Механик! — голос Бати хлестнул как бич. — Есть приказ отходить! Выводи к лощине, правее высоты 210,7. Понял?

Артём открыл рот, чтобы ответить «понял», но слова застряли в горле. Он почти физически ощутил, как сейчас поедет этот железный гроб. Как будет трясти, подкидывать, бить о броню головой, руками, рёбрами. Как вентиляция, которой практически нет, начнёт заполнять отделение выхлопными газами, и через два часа непрерывного движения голова заболит так, что захочется вылезти под пули.

А потом — бой. И в этом бою он должен будет крутить рычаги, выжимать неподдающееся сцепление, смотреть в крохотную щель, где мелькают чужие танки, и молиться, чтобы снаряд не прилетел в левый борт.

— Скворцов! — это уже не приказ, это крик. — Ты с нами?!

Артём вцепился в рычаги так, что побелели костяшки.

— Я... я здесь, — выдавил он. Голос прозвучал чужим, хриплым, будто он не пил три дня.

— Врубай первую. Пош-ше-ели!

Артём выжал сцепление. Левая нога дрожала от напряжения. Рывком воткнул рычаг в левое верхнее положение — первая передача. Плавно отпустил сцепление.

Т-34 дёрнулся, как норовистый конь, и пополз вперёд.

Лязг гусениц. Скрежет балансиров. Дикая, ненормальная тряска, от которой зубы клацают сами собой. Артём вцепился в рычаги мёртвой хваткой, пытаясь удержать корпус на пологом склоне.

В смотровую щель плеснуло солнце.

Он увидел поле. Выжженное, чёрное, усеянное воронками. Где-то справа, в двух километрах, дымились корпуса — не меньше десятка. Советские. С крестами — немецкие. И между ними — ничейная полоса, залитая кровью и металлом.

— Левее! — рявкнул Батя. — Там, у берёз, прошли!

Артём рванул левый рычаг на себя. Танк послушно развернулся, оставляя за собой клубы пыли. Внутри, в боевом отделении, что-то загрохотало — ящики со снарядами, инструмент, пустые гильзы.

— Аккуратнее, твою мать! — заорал Зуёк. — Мне тут прицел собьёшь — ты сам полезешь за бронебойщика!

Игнатьич молчал. Заряжающий — массивный, медлительный, сосредоточенный — укладывал снаряды в лоток, каждый раз с глухим стуком досылая их в казённик.

Артём краем глаза заметил, как лейтенант Зайцев (Зуёк) ухмыльнулся. Ухмыльнулся, глядя на него — перепуганного, бледного, закусившего губу до крови.

— Чего, Илья, страшно? — спросил Зуёк, не оборачиваясь. — А помнишь, в училище ты мне говорил: «Ничего, брат, привыкнем»?

Артём не ответил. Он не знал, что говорил тот, другой Илья. Он знал только одно.

СЕЙЧАС. 1943. Т-34. Враги. Железо. Смерть.

Это не сон.

И от этого хотелось выть.

Танк перевалил через гребень холма, и внизу, в ложбине, Артём увидел их — свои. Десятки «тридцатьчетвёрок», «KB» и странных, коренастых машин, похожих на черепах — английские «Матильды» по ленд-лизу. Все они копошились, перестраивались, готовились к чему-то.

— Стоять, — скомандовал Батя. — Глуши мотор. Свои.

Артём выжал сцепление, выключил передачу и нажал на кнопку «стоп». Дизель чихнул, дёрнулся и затих.

Тишина оглушила.

Только теперь, когда вибрация прекратилась, Артём услышал, как колотится его сердце. Размером с кулак, в груди, где-то за рёбрами — там, где брони нет и никогда не будет.

— Неплохо, — сказал Батя, вытирая лицо грязным рукавом. — На «тройке» ещё подтянешь, а так — жить можно.

Артём опустил голову на руки. Грязные, в масле, с обкусанными ногтями. Не его руки. И не его жизнь.

Он вдруг подумал о том, что сейчас, в 2023 году, кто-то сидит на его кухне, пьёт его пиво, смотрит его телевизор. И не знает, что двадцать минут назад Артём, бывший менеджер по продажам, чуть не отправил экипаж в кювет.

— Скворцов, — голос Бати стал тише, почти человеческим. — Ты как?

Артём поднял голову. Глаза у него были сухие — слёзы кончились ещё там, в башне, когда он понял, что щиплет глаза не от пыли.

— Жить буду, — сказал он.

И сам удивился, как спокойно это прозвучало.

— Вот и хорошо, — кивнул Батя. — Вылезай, перекурим. Через полчаса — бой.

Артём нашарил ручку люка, провернул, толкнул вверх. Тяжёлая броневая крышка с лязгом откинулась, впуская поток горячего, пыльного, пропитанного гарью воздуха.

Он вылез на броню, сел на край люка, болтая ногами вниз. Поставил локти на колени. Посмотрел на небо — высокое, голубое, абсолютно спокойное.

Там, в этом небе, кружили «мессеры». Они были маленькими, как игрушечные. Но бомбы, которые они роняли, игрушечными не были.

Рядом с ним закурил Игнатьич. Махорка, свёрнутая в козью ножку. Запах крепкий, горький, настоящий.

— Держись, паря, — прогудел заряжающий, не глядя на Артёма. — Это только начало.

Артём кивнул. Взял из рук Игнатьича самокрутку, затянулся, закашлялся — дым обжёг лёгкие.

Дым был реален, как всё вокруг.

Прощай, двадцать первый век, — подумал он. — Здравствуй, ад.

А в голове уже крутилась цифра, которую он выучил ещё школьником на уроке истории.

1943 год. 5 июля. Курская дуга. Битва, которая решит всё.

И которую он теперь знает не по учебнику. А изнутри.

Изнутри железной коробки с мотором, который рычит как зверь.

Зверь, который скоро умрёт.

Или убьёт.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.