Попаданец. Курская битва. Глава 5

Глава 5. Сгореть заживо

Они просидели в овраге до самого вечера.

Весь день с высоты доносился гул боя. Артём насчитал двадцать семь взрывов — тяжёлых, с характерной «басовитой» нотой немецких 88-мм снарядов. Где-то рвались наши — тоньше и звонче.

Батя запретил высовываться. Зуёк тихо матерился, перебирая снаряды в боеукладке. Игнатьич молился — шевелил губами, крестился широко, по-старообрядчески.

Артём просто сидел, уставившись в разбитый триплекс. Кровь на щеке засохла, стянув кожу неприятной коркой.

Первый день. Я выжил в первый день.

Он слышал где-то краем сознания, как Батя докладывал по рации. Отрывисто, резко: «Потрёпаны. Есть потери. Отходим к своим».

Когда стемнело, командир скомандовал:

— Скворцов, выводи к лесу. Тихим ходом, без фар. Пошли.

Т-34 выполз из оврага, как раненый зверь. Левая гусеница похрустывала — видимо, повредили трак при попадании снаряда. Но дизель тянул, и это было главное.

Лес встретил их запахом прелых листьев и сырости. Батя приказал встать на опушке, замаскировать ветками. Артём заглушил мотор — и в наступившей тишине услышал соловья.

Соловей поёт. 5 июля 1943 года. На Курской дуге. Среди ада поют соловьи.

Это казалось неправильным. Кощунственным.

— Ужинаем, — объявил Игнатьич, вытаскивая из вещмешка чёрные сухари и банку тушёнки. — Не бог весть что, но горячее сварганим.

Никто не ел. Только пили чай из алюминиевых кружек — кипяток, заваренный сухой морковкой вместо чая. Сладкий, приторный, противный.

— Завтра будет хуже, — сказал Зуёк. — Завтра они полезут со всех сторон.

Батя промолчал. Артём знал, что Зуёк прав. И знал то, чего не знали они — завтра немцы бросят в бой «Пантеры». Новые танки, которых ещё никто не видел. С узкими башнями и длинными пушками.

А я не могу им рассказать. Потому что меня сочтут сумасшедшим или шпионом.

Ночь прошла в тревожной полудрёме. Артёму снились пельмени. Чайник на кухне. Телефон с разбитым экраном. А потом — пламя.

Много пламени.

Он проснулся от того, что Игнатьич тряс его за плечо:

— Подъём. Атака.

6 июля 1943 года. 7:43 утра.

Немцы пошли в атаку волнами. Сначала «мессеры» прошлись по лесу — длинные очереди крупнокалиберных пулемётов вспахали землю, выбивая щепки из деревьев. Потом ударила артиллерия.

Артём натянул шлемофон, застегнул подбородочный ремень. Руки двигались сами — вчерашний страх куда-то ушёл, сменившись тупой, тяжёлой решимостью.

Всё равно умирать. Всё равно гореть. Но может, не сегодня.

— Пехота! — крикнул Зуёк. — Слева, цепь!

Артём выглянул в смотровой прибор. Из рощи, ломая кусты, выбегали серые фигурки. Пригибаясь, перебежками, с автоматами наизготовку. За ними, метрах в трёхстах, ползли бронетранспортёры — полугусеничные «Ганомаги».

— Не стрелять по пехоте! — рявкнул Батя. — Жди танки. Танки должны быть за ними.

— Есть, — ответил Зуёк.

И танки появились.

Не «Тигры». Средние. Pz-IV с длинными пушками. Четыре штуки. Они шли с интервалом в сто метров, переваливаясь через воронки.

— Семьсот метров, — сказал Зуёк. — Цель — головной.

— Огонь.

Выстрел Т-34 ударил по ушам. Артём почувствовал, как танк качнулся — отдача от пушки даже через подвеску.

— Попал! — заорал Зуёк. — Попал, сука!

Головной Pz-IV замер, из башни повалил чёрный дым. Экипаж начал выскакивать — один, второй. Пулемётчик срезал автоматной очередью.

— Молодец, Зуёк! — крикнул Батя. — Ещё снаряд!

Второй выстрел — на этот раз в другой танк, который пытался обойти их слева. Снаряд пробил борт. Pz-IV дёрнулся и замер, изнутри повалил густой белый дым — загорелось масло.

— Есть два! — ликовал Зуёк. — Скворцов, слышишь? Два на счету!

Артём ничего не ответил. Он смотрел, как немецкие танкисты гибнут в своих машинах. Как один вывалился из люка весь в огне, упал на землю, забился.

— Это война, — сказал он себе. — Вчера они могли сжечь нас.

Но тошнота подкатила к горлу.

Следующий снаряд прилетел оттуда, откуда они не ждали. С фланга.

Оглушительный удар. Звон металла. Артёма бросило на рычаги, перебило дыхание. В ушах зазвенело.

— Попадание! — голос Бати был будто из-под воды. — В корму, возле двигателя! Зуёк, есть задымление?

— Не вижу... не... ****ый в рот, экран разбит!

Немцы зашли со спины. Pz-IV обошёл нас по оврагу. Я не заметил.

Артём рванул рычаги, пытаясь развернуть танк кормой к противнику. Но что-то хрустнуло в трансмиссии. Т-34 дёрнулся и замер.

— КПП клинило! — заорал он в переговорное устройство. — Товарищ старший лейтенант, мы стоим!

— Бей из пушки!

— Бесполезно, они сзади... — начал Зуёк.

И в этот момент прилетел второй снаряд.

Казалось, что весь мир превратился в огонь. Артёма ударило спиной о броню, сбило с сидения. Рот наполнился кровью — прикусил язык. В нос ударил сладковатый запах горящей проводки.

— Горим! — заорал Игнатьич. — Горим, мать вашу! Выходим!

В башне стало светло как днём. Артём увидел, что горит боеукладка — оттуда тянулись тонкие струйки дыма, переходящие в пламя.

Мы в ловушке. Если снаряды начнут взрываться — нас разорвёт на части.

Он рванул люк механика-водителя. Крышка не поддалась.

Заклинило. От удара заклинило люк.

— Игнатьич! — крикнул он. — Люк не открывается!

Оглянулся назад. Увидел, как заряжающий пытается вылезти через командирский люк. Батя уже был наверху, кричал что-то, протягивал руку.

Третий снаряд.

Удар пришёлся в башню. Артём успел заметить, как Игнатьич осел — на гимнастёрке расцвело бурое пятно. И всё заволокло дымом.

А потом загорелся Зуёк.

Артём не слышал его крика — звон в ушах заглушал всё. Но видел, как наводчик, охваченный пламенем, пытается выбраться из башни, а Батя бьёт его по рукам, сбивая огонь.

Надо вылезать. Надо. Или я сгорю.

Он вспомнил — нижний люк. Аварийный. Тот, которым никто никогда не пользуется.

Упал на спину, забился под сиденье. Пальцы нащупали ручку — холодная сталь. Дёрнул.

Люк открылся.

Под днищем была земля. Сырая, пахнущая чернозёмом и прелью. Артём просунул голову, плечи. Полы гимнастёрки зацепились за что-то, он рванул — ткань затрещала.

И выбрался.

Полз по земле, отталкиваясь локтями. Сзади взревело пламя — загорелись патроны в боеукладке. Пули засвистели над головой, взрывая землю.

Кто-то схватил его за шиворот и потащил — Батя. Сильный, жилистый, с обожжённой правой рукой.

— Бежим! За мной!

Они побежали к лесопосадке, пригибаясь, петляя. Артём не чувствовал ног. Перед глазами плыли пятна.

Сзади раздался взрыв.

Он обернулся.

Т-34 горел как факел. Из открытых люков били столбы пламени. Рядом, у гусениц, лежало чёрное тело.

Зуёк. Это Зуёк. Он выпрыгнул, но не добежал.

А Игнатьич остался внутри. Артём это знал — видел, как оседает массивная фигура заряжающего.

— Быстрее! — Батя тянул его за рукав. — Немцы рядом!

Из дыма, клубящегося вокруг горящего танка, вышли силуэты. Три. Серые мундиры, каски без козырьков. Автоматы наизготовку.

Немцы.

Они заметили беглецов. Короткая команда — Артём не понял слов, но уловил интонацию. И выстрелы.

Пули засвистели где-то рядом. Батя вскрикнул и упал.

— Жив! — крикнул он. — Беги, Скворцов, беги! Я прикрою!

Но Артём не побежал.

Что-то щёлкнуло в голове. Тот самый переключатель, о котором он читал в книгах про выживание. Страх исчез. Осталась только холодная, ясная злоба.

Он заметил лопату. Лежала на земле — видимо, выпала из танковых инструментов, когда горела боеукладка. Обычная сапёрная лопатка. С короткой рукояткой, с зазубринами на лезвии.

Артём схватил её.

Немцы были метрах в двадцати. Трое. Один — в наушниках, видимо, командир. Двое — молодые, почти мальчишки.

Они его не ждали.

Первого — того, что справа — Артём ударил лопатой плашмя по шлему. Немец охнул и осел, как куль с мукой. Второй вскинул автомат — но Артём уже прыгнул, вцепился в ствол, толкнул его в грудь.

Падая, немецкий солдат выстрелил в воздух. Артём, не думая, всадил лопату ему в лицо.

Остриё вошло в скулу. Хрустнуло. Тёплая кровь брызнула на руки.

Третий — командир в наушниках — побежал. Артём поднял автомат, но не выстрелил — не знал, как снимать с предохранителя.

Командир скрылся в дыму.

— Ты... — Батя смотрел на Артёма широко раскрытыми глазами. — Ты их...

— Я водитель, — сказал Артём чужим, севшим голосом. — А водитель должен уметь чинить танк. Лопатой.

Он посмотрел на свои руки. В крови. И на лопату — тоже в крови, с кусочками... не надо об этом думать.

В животе поднялась тошнота. Артём отвернулся и его вырвало — прямо на землю, на чёрный, пропитанный гарью чернозём.

— Пошли, — хрипло сказал Батя. Правую руку он прижимал к груди — пуля задела плечо, но кость была цела. — Пошли, Скворцов. Мы ещё живы, а это главное.

Они побрели к лесу. Артём шатался, но шёл.

Зуёк мёртв. Игнатьич сгорел. А я — жив.

И на моих руках — первая кровь. Не в переносном смысле. Настоящая.

Он вдруг понял, что сейчас чувствует то, чего не чувствовал даже когда горел танк.

Стыд.

Не за то, что убил. А за то, что ему не было жалко. Только тошнота — и то от запаха, не от совести.

Я становлюсь одним из них. Танкистом 1943 года. Человеком, для которого убить врага лопатой — это нормально.

Батя шёл впереди, иногда оглядываясь. Потом спросил:

— Как ты узнал про нижний люк?

— В учебнике читал, — ответил Артём и сам удивился этой полуправде.

— В каком учебнике? — усмехнулся Батя. — Ты ж три класса окончил всего.

Артём промолчал.

Они вошли в лес. Сзади по-прежнему горел их танк — погребальный костёр для Игнатьича и Зуйка.

Где-то вдалеке, на высоте, снова заухали «Фердинанды».

Война продолжалась. А у них не было ни танка, ни рации, ни документов.

— К своим надо пробиваться, — сказал Батя, сжимая здоровой рукой плечо Артёму. — Двадцать километров. По лесам. Не помрёшь?

Артём помотал головой.

После того, что я сделал лопатой — я уже не могу умереть. Потому что это будет слишком легко.

И они пошли.

Два уцелевших танкиста из экипажа, которого больше не существовало.

Один бывший учитель истории.

И один — из будущего, с лопатой, перепачканной чужой кровью.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.