Дверь

               
               

  Она была превосходной и необычной, и любой, кто дал бы себе труд взглянуть на нее, не сразу бы смог отвести взгляд…

  Большинство непроснувшихся водителей, плетущихся утрами плотной колонной по этой, изуродованной лежачими полицейскими, дороге со скоростью, не позволяющей обогнать и хромую собаку, сосредоточенно крутят баранку, уставившись на стоп-сигналы идущих впереди машин, изредка поглядывая в зеркала заднего вида и на встречную полосу. Колонки с характерным «бум-с тыц, бум-с тыц» источают примитивный, усыпляющий бит. Он не задерживается в памяти, обрываясь так же незаметно и пусто, как и начинался. Руки на руле кажутся чужими, налитыми свинцом, а веки постоянно стремятся вниз. Вырвать автомобилистов из этого коллективного транса может лишь какое-то подлинное чудо.

  Вадим Айдаров накануне хорошо выспался и ехал в тишине. Он свернул на эту улицу, чтобы объехать затор, возникший из-за аварии где-то впереди. Он редко здесь ездил, всякий раз выбирая для поездки на работу более короткий путь, поэтому с любопытством поглядывал на проплывающие за окном строения.
Улица проходила через унылый, скучный район, застроенный однообразными коробками больших складов и крупных оптовых магазинов. Серый цвет был здесь преобладающим, поэтому, когда справа потянулась длинная, во весь квартал, лимонно-желтая, глухая, без окон стена старого, еще при царе Горохе купцами отстроенного торгового подворья, Вадим удивленно приподнял брови: краска выглядела свежей и еще не успела облупиться.

  Но главное потрясение ожидало его впереди. Точно посередине стены появилась дверь. Появилась недавно, в этом Вадим был уверен, поскольку, если бы она была раньше, он бы помнил о ее существовании, потому что выглядела дверь для их города совершенно чужеродной, словно явилась из другого мира, нарушая привычный облик городских улиц. Вадим притормозил, чтобы разглядеть ее получше.

  Это была огромная черная металлическая двустворчатая дверь. Верхняя ее кромка проходила почти под самой крышей подворья. Тяжелые полотна были выполнены из кованого железа, а вся площадь створок заполнена бесконечным переплетением геометрических фигур: восьмиконечные звезды переходили в сложные многоугольники, создавая эффект гипнотического лабиринта. Внутри лабиринта тонкие линии металла сплетались в причудливый орнамент — арабески, порождая игру света и тени. Вверху створки были вписаны в высокую подковообразную арку, чей свод украшала ажурная металлическая вязь, напоминающая застывшее кружево. Каждая створка была снабжена массивной ручкой-кольцом. В ее облике читалось долгое, почти мифическое путешествие сквозь пространство и время, финишем которого стал этот серый, посредственный город.

  Сзади нетерпеливо на разные лады стали сигналить. Там никому не было дела до какой-то двери, лишь одно стремление — добраться вовремя до конечного пункта. Вадим надавил на акселератор. «Ну да, весь смысл жизни как раз в том и заключается, чтобы приехать вовремя на работу», — с раздражением подумал он. Мысли его приобрели привычное направление, и весь оставшийся путь он смаковал свое разочарование в устройстве современной общественной жизни, в которой человек вынужден бездарно тратить свои лучшие годы на такое пустое и скучное занятие, как работа.

  Лишь ступив на крыльцо своего учреждения, Вадим вновь мысленно вернулся к той двери. «Боже, как она прекрасна! — восхитился он про себя. — Настоящий портал в неведомое. За ней непременно должно скрываться какое-то чудо!»

                ***
  А на работе сразу пришлось погрузиться с головой в серую, тусклую рутину. Вадим подумал, что еще пару десятилетий назад в их профессии ценились опыт и креативность, а в наши дни бюрократия, наштамповав массу нормативных актов и инструкций, превратила по своей сути искусство в конвейер, где изо дня в день нужно совершать однообразные и примитивные действия, доступные даже новичкам без опыта, и на котором их всех скоро легко сможет заменить искусственный интеллект.
  А тут еще новое веяние: в последнее время их стали обязывать регистрироваться на различных платформах для прослушивания лекций, темы которых имели к их работе отношение, примерно такое же, как квантовая механика к поэзии Серебряного века. И делать это нужно было без отрыва от основной работы, а после еще и отчитываться.

  Вот и сейчас начальник Вадима Валентин Георгиевич вошел в кабинет, как обычно, раздраженно водя пальцем в телефоне:

  - Айдаров, ты в свой мессенджер заходишь хоть иногда?

  - А что такое, Валентин Георгиевич? – Вадим изобразил удивление.

  - Я еще вчера написал в группе, чтобы все зарегистрировались на лекцию по экономике и финансам эпохи кризисов и отписались мне, но что-то не заметил от тебя никаких сообщений.

  - А вот скажите мне, Валентин Георгиевич, какое отношение имеют экономика и финансы к тому, чем мы тут занимаемся? – Вадим почувствовал, что начинает закипать, но старался оставаться корректным.

  - Правильно, никакого, - ответил начальник снисходительно, будто объяснял урок тупому ученику, - но начальство, - Валентин Георгиевич поднял указательный палец к потолку, - это не волнует.

  - Да, но ради этой лекции мне придется на какое-то время забыть о деле, ради которого мы вообще сюда приходим. Вас это устраивает? А не напоминает ли это вам вообще какой-то саботаж и вредительство? Помните, что товарищ Сталин делал с теми, кто устраивал саботаж? – продолжал лезть в бутылку Вадим.

  - Так, ты мне нервы не мотай, знаток истории! - взревел начальник. - Я не понимаю, чего ты добиваешься? Ну, не зарегистрируешься ты, тогда мне придется сигнализировать об этом туда, - он опять ткнул пальцем в потолок, - а думаешь, там будут в восторге от твоих выкрутасов? Лишат, к чертовой матери, и премии, и стимулирующих!

  - Ну, это будет очень гуманно с их стороны.

  - В смысле?

- В том смысле, что в старые добрые времена строптивых холопов пороли плетьми на конюшне, а тут, подумаешь, просто недосыплют немного корма в корыто.
 
  - Короче, - Валентин Георгиевич устало махнул рукой, - будешь регистрироваться?

  - Буду, - неожиданно кротко ответил Вадим, и ему стало противно от этой своей кротости.

  - Так-то лучше, – начальник закрыл за собой дверь несколько громче, чем полагалось в обществе людей с хорошими манерами.

  Вадим некоторое время сидел, уставившись в черноту компьютерного экрана, и меланхолично размышлял о том, как нелепа жизнь тех людей, которые вынуждены за пук соломы ходить в стаде и подчиняться всем извращенным прихотям погонщика. Да, Вадим мог честно признаться самому себе: он не любил свою работу и ему было на ней скучно, но спроси его кто-нибудь, отчего он не решается подыскать себе другое место или вообще сменить род занятий, он вряд ли смог бы вразумительно ответить на этот вопрос.

                ***
  У Милана Кундеры есть роман «Невыносимая легкость бытия». Если бы у Вадима был писательский дар, он обязательно написал бы что-нибудь в этом роде и озаглавил: «Невыносимая скука бытия» или как-нибудь ещё, созвучно этому. События в его романе во многом основывались бы на автобиографическом материале, а общее настроение отражало бы его, Вадима, собственное мироощущение, ибо скука была его постоянной спутницей на протяжении уже долгого времени.

  - Пойди проверься на простатит, - предложила ему как-то жена, - давно известно, что вялотекущий простатит часто является причиной нескончаемой хандры и депрессии у мужиков.

  «Еще не известно, что тут причина, а что следствие», - думал Вадим. Может быть, у него и был этот самый простатит, как и у многих других самцов рода человеческого, но ничего удивительного в этом не было бы, поскольку скука царила не только в их с женой общении, но и в супружеской постели тоже. Довольно распространенная в современном обществе ситуация, когда страсть первых лет супружеской жизни истаяла, как утренний туман, и выяснилось, что двоих людей, в сущности, мало что связывает, кроме, пожалуй, пут, которые на поверку оказываются самыми прочными: совместно нажитого имущества и детей.

  Теперь они представляют собой две абсолютно разные вселенные: их взгляды на жизнь, эстетические вкусы и сексуальные предпочтения не пересекаются ни в одной точке, а взаимная симпатия и уважение скорее имитируются, исходя из представлений о правилах поведения и умения держать себя в рамках приличий, привитых воспитанием. «Разумные, интеллигентные люди никогда не опустятся до мордобоя и базарной склоки», - часто наставляла мать Вадима, когда он, еще будучи школьником, вел себя, по ее мнению, чересчур эмоционально и несдержанно.

  Вадим оставил в покое телефонную головоломку и бросил гаджет на пассажирское кресло. Окна машины надежно отделяли его от суеты парковки, за которой в недрах огромного торгового центра уже довольно давно бесследно исчезла его жена, ушедшая с головой в шопинг.

  Смеркалось. Машин на стоянке оставалось все меньше. Возле некоторых одиночки и семейные пары загружали покупки в багажники. Вадиму иногда нравилось разглядывать людей и пытаться отгадать, что за жизнь они проживают. Более счастливы ли они, чем Вадим, или тоже своих невзгод в избытке? Вот, например, этот самодовольный тип в кожаной куртке и джинсах кирпичного цвета, похоже, не знает, что такое скука. Судя по манере движений и выражению лица, думает он о себе исключительно в превосходной степени и не сомневается в том, что является экспертом во всех отраслях человеческого знания. И вот этой молодой семейной паре, радостно запихивающей в салон большой, только что купленный телевизор, тоже, по-видимому, скучать некогда. «Счастливчики, - подумал Вадим, - очередное материальное приобретение в безостановочной погоне за благами, и – та-дам: жизнь снова прекрасна и удивительна и играет всеми цветами и красками. У меня это так не работает, к сожалению!»

  Вот створки дверей распахнулись, и на выходе показалась жена Вадима - Марина. Торжественно катя тяжелогруженную тележку, она медленно приближалась к машине. Вадим сразу же почувствовал нарастающее напряжение. Он в последнее время начал чувствовать напряжение в ее присутствии. Вадим на мгновение закрыл глаза и представил, будто с тележкой к нему приближается не Марина, а коллега из соседнего отдела Диана, предмет его тайных воздыханий, едва ли догадывающаяся об этом. Как знать, будь Диана его женой, в этом случае его жизнь могла быть яркой и во всех смыслах насыщенной. Хотя, возможно, и нет. Потому что могло выйти так, а могло – и эдак. Никогда не угадаешь заранее. О Диане он знал, в сущности, совсем немного, и был почти уверен в том, что образ, нарисованный в его воображении, – это только иллюзия, ничего общего с реальным человеком не имеющая.

  — Всё в игрушки играешь? — недовольно спросила жена, распахивая дверь. — Помоги лучше разгрузить тележку.

  Вадим вылез из машины, что называется, спустился со своих облаков на землю и принялся засовывать тяжелые пакеты в багажник.

  — Осторожно, там стекло! — сказала Марина.

  — Не беспокойся, я всё сделаю наилучшим образом, — ответил Вадим.

  — Да уж, ты сделаешь, вечно ворочаешь всё, как медведь. И вообще, все нормальные мужики вон с женами по магазину ходят, вместе всё смотрят, советуются.

  Это была старая, очень старая песня, поэтому Вадим молча сел за руль. У него было другое представление о нормальности мужиков, и он не любил ходить по магазинам с женой. Ему только хотелось поскорее добраться до дома и скрыться где-нибудь в глубине его объемных пространств.

  Но Марина не унималась, чувствовалось, что ей хотелось до конца выплеснуть раздражение:

  — Вечно отсиживаешься в машине, вместо того чтобы хоть как-то помочь. Я как ломовая лошадь бегаю по магазинам, выгадываю каждую копейку, экономлю на всём, а ты у нас выше всего этого.

  — Ты не бегаешь, ты неторопливо перемещаешься и созерцаешь всё это великолепие, будто экспонаты на экскурсии в музее, а мне жаль тратить так много времени на столь пустое занятие. И кроме того, я уже был вчера в магазине, а каждый день ходить по магазинам для меня — это сущее наказание, — вяло отбивался Вадим.

  — Ну правильно, в магазине ты оказался только потому, что туда послала тебя мать, а для семьи ты палец о палец не ударишь, — в голосе жены появилась та особая экспрессия, которую Вадим ненавидел.

  — Ты же прекрасно знаешь: после инсульта мама не может ходить по магазинам. А что касается заботы о семье, просто дай мне в следующий раз список, и я схожу в магазин, только один, без тебя. Уверен, что куплю минут за семь всё то, что ты обычно покупаешь за три часа.

  — И заплатишь за всё втридорога! — взвизгнула жена. — Ты же на цены никогда не смотришь! Мама твоя не научила тебя экономить. Я вообще поражаюсь вашей семейке…

  Марина плавно вышла на свою любимую тему: рассуждение о неблагополучии семьи, в которой воспитывался Вадим, и обвинение во всех грехах его родителей. Но, хотя неблагополучие было мнимым, а родители — далеко не самыми плохими, Вадим больше не произнес ни слова до самого дома. У него не было интереса возражать и что-то доказывать: всё это он слышал уже много раз за годы их брака и знал, что спорить с женой — занятие совершенно неблагодарное, ибо эмоции и стремление во что бы то ни стало породить чувство вины и обесценить неизбежно победят факты и логику. Он даже не чувствовал ни раздражения, ни гнева, только усталость и тоску.
 
  Погрузившись в свои мысли, он полностью отключился от голоса жены. Изредка глядя в её сторону, Вадим видел лишь застывшую бледную маску: её губы беззвучно двигались, а по лицу монотонно перетекали блики и тени от пролетавших за стеклом дорожных фонарей.

  Да, Вадим мог честно признаться самому себе: он не любил жену и ему было с ней скучно, но, спроси его кто-нибудь, отчего он не решается с ней расстаться, он вряд ли смог бы вразумительно ответить на этот вопрос.

                ***
  Несколько позже, уже лежа в постели, Вадим прокручивал в голове события минувшего дня и, поминутно вспоминая эпизоды общения с неприятными ему людьми, никак не мог избавиться от нервного возбуждения.

  — Как же я от всех вас устал и как бы я хотел оказаться где-нибудь далеко-далеко от вас! — думал он.

  Характерные предвестники бессонницы не обманывали: ночь обещала быть долгой. Чтобы скоротать время, Вадим по привычке ускользнул в свой тайный мир иллюзий. Сюжет был старым и сладким: внезапные деньги — возможно, шальной покерный куш, — билет в один конец и спасительный рейс к берегам вечного лета. Весь его багаж умещался в скромную сумку с парой шорт и футболок. Он прекрасно знал, что этот побег никогда не случится наяву, но именно бесплодность мифа парадоксальным образом убаюкивала его, а последним, самым сладким аккордом уходящего сознания становилось мстительное злорадство: он отчетливо видел растерянность тех людей, от чьего присутствия в своей жизни так смертельно устал, когда они поймут, что он исчез навсегда.

  Но этой ночью перед его мысленным взором на фоне светлых арочных сводов аэропорта Суварнабхуми в Бангкоке неожиданно возникла та дверь, вся в сиянии металлического блеска своего великолепия. Одна из створок была приотворена, словно предлагая усталому путнику войти и обрести убежище от тягот и скорби этого мира. «Почему бы, собственно, и нет», — подумал Вадим и вскоре заснул.

                ***
  А после были дни, когда Вадим сознательно проезжал мимо той двери по пути на работу, особенно когда с особой силой накатывало ощущение того, что он проживает не свою, а чью-то чужую жизнь. Всякий раз он чуть сбавлял ход и с надеждой всматривался: не выйдет ли из нее кто-нибудь, не махнет ли приветственно рукой — заходи, мол, мы давно тебя ждем. Но из двери никто не выходил, Вадим никогда не видел ее открытой, да и вообще не наблюдал признаков какой-либо деятельности рядом с ней, хотя чуть поодаль, за углом, через ворота бывшего купеческого бастиона постоянно заезжали и выезжали тяжелогруженые фуры, входили и выходили люди: склады интенсивно воплощали в жизнь свое коммерческое предназначение.
 
  Однажды, в очередной раз проезжая вдоль Желтой Стены со смутными надеждами на что-то неведомое, Вадим вдруг вспомнил, что много лет назад вот так же, в ожидании неизвестно чего, он бродил на задворках Карнакского храма в Египте. В экскурсионном автобусе по пути в Луксор пожилая женщина-гид увлекательно рассказывала легенды о храме и упомянула о том, что, по мнению неких мистиков, Карнак считается входными воротами в огромные подземные пространства, именуемые Залами Аменти. В этих пространствах будто бы обитают и работают существа высокого уровня сознания, принадлежащие к так называемому Великому Белому Братству, которые сохраняют знания древних цивилизаций, а работа их заключается в энергетической поддержке человечества и корректировке «вибраций» планеты.

  Простому смертному закрыт доступ в мир этих существ: его приземленная, незрелая энергетика не способна преодолеть незримые фильтры. Однако если под сводами храма окажется тот, кто посвятил жизнь духовному поиску и достиг истинного просветления, хранители мгновенно почувствуют его присутствие. Они поднимутся из своих подземных чертогов, чтобы явиться избранному и навсегда увести его в свои владения.

  Вадиму, увлекавшемуся в то время оккультизмом и мистикой, эта легенда пришлась весьма по вкусу. И вот, дождавшись, когда гид, завершив стандартную экскурсию для пресыщенных туристов, которых годами водят по одним и тем же местам, выделила время для самостоятельного осмотра храма, он решил отправиться на поиски потомков атлантов и лемурийцев. В силу необоснованного самомнения в те годы он почитал себя существом духовно развитым и лелеял надежду снискать благосклонность Белого братства.

  — Мы с Лизой пойдем в автобус, уже нет сил ходить по жаре, — сказала Марина.

  — А я прошвырнусь тут немного, — сказал Вадим.

  — Смотри, не опоздай на автобус, если не хочешь возвращаться в отель пешком.

  — Ничего, язык до Хургады доведет, — отшутился Вадим.

  — Твой английский в этой глуши тебе не поможет.

  — В таком случае великий и могучий язык мимики и жестов по-прежнему самый международный из всех международных, — Вадим помахал рукой жене и дочери, в то время еще школьнице, и отправился на северную окраину храмового комплекса.

  Задворки Карнакского храма — место, где затихает эхо торжественных процессий и начинается территория застывшего времени. За пределами Великого гипостильного зала, где лес из множества величавых колонн больше не закрывает небо, открывается панорама «археологического универмага». Здесь История не выстроена в ровные ряды музейных экспонатов, а рассыпана под ногами.

  В дальних углах храма Амона-Ра руины кажутся естественным продолжением пустыни. Бесформенные груды огромных камней, в которых, если приглядеться, угадываются фрагменты обелисков и поверженные статуи фараонов, чьи гранитные лица наполовину ушли в золотистый песок, на отдалении постепенно переходят в разбросанные тут и там одиночные каменные фрагменты и далее в кажущееся безграничным пустынное безжизненное пространство под палящим солнцем Африки.

  В полуразрушенных сооружениях, где когда-то пели жрецы, теперь был слышен лишь сухой шелест ветра и стрекот насекомых, а когда шум, издаваемый ими, на время стихал, казалось, что камни шепчут о вечности через хаос и тишину. Вадим немалое время блуждал узкими проходами мимо бывших святилищ, то подолгу вглядываясь в их темные дверные проемы, то внезапно оборачиваясь назад. Что он ожидал там увидеть: чей-то напряженный взгляд из темноты или распростертые крылья Существа Света за спиной? Какая сила заставляла бродить его там, где редко ступала нога туриста: любопытство, азарт, надежда на то, что кто-то отметит его принадлежность к числу избранных? Скорее всего, как он думал позже, всё это были игры разума, слегка помутившегося от каждодневного пьянства по системе «всё включено». Об эскапизме, в смысле ухода от реальной жизни в мир иллюзий и фантазий, он имел тогда весьма смутное представление и уж тем более не предполагал, что когда-нибудь станет его жертвой.

  Как бы то ни было, никто к Вадиму так и не вышел, да он и не сильно расстроился — жара его сильно вымотала, и он уже не хотел ни в какое Белое Братство, а только скорее очутиться в прохладном от кондиционера чреве автобуса и пить, пить теплую, но всё равно такую восхитительную воду из помятой бутылки с непонятными арабскими письменами на этикетке, которую он оставил в своем кресле.

  Перед тем как покинуть храмовый комплекс, он присел отдохнуть на кучу камней и принялся рассматривать ящерицу, забравшуюся на обломок колонны напротив, чтобы погреться на солнце, а ящерица настороженно смотрела на него. Когда Вадим встал, ящерица метнулась в какую-то щель в камнях. С тем и разошлись.

                ***
  Так бы и превратилась постепенно та дверь для Вадима просто в приятное воспоминание, связанное с фантазиями о мнимой свободе, если бы не приснившийся однажды сон.

  Бывают сны скучные, плоские, бесцветные, неосязаемые, под впечатлением от которых остаешься не более нескольких минут, а то и вовсе их забываешь, не успев проснуться. Но есть сны иной природы, где все события, как будто происходят наяву. Они снятся нечасто, но запоминаются надолго, и даже через годы еще свежи впечатления от ярких ощущений, многообразия цвета, пейзажей, запахов и, конечно же, проживаемых в этих снах эмоций. Знатоки называют такие видения астральными проекциями или астральными путешествиями.

  …Вадима преследовали на ночной улице. Он поминутно оглядывался, пытаясь разобрать в темноте, кто его преследует, но так и не смог: видел только бесформенные силуэты, рваные тени, лишенные лиц и голосов. Они не бежали, но двигались пугающе быстро, бесшумно перетекая от одного укрытия к другому. Вадим заметался в бесконечном лабиринте из черного камня и глухих стен, пытаясь ускориться и даже побежать, но ноги его не слушались: они сделались ватными и отказывались подчиняться, а каждый отчаянный рывок вперед казался топтанием на одном месте.

  Погоня неумолимо приближалась. От преследователей невозможно было спрятаться, они знали каждый его шаг и каждое движение наперед. Шум их приближения отдавался в ушах не шагами, а глухим, нарастающим гулом и свистящим шепотом ветра. Наконец Вадиму удалось вынести свое непослушное тело из глухого переулка через темную подворотню на улицу, которая, как он помнил, даже поздно вечером всегда была ярко освещена и многолюдна, но этой ночью на ней не было ни одного человека, к кому он мог бы обратиться за помощью, лишь редкие фонари мигали и гасли, словно сама ночь пожирала их тусклые, желтушные лучи, а знакомые с детства уютные дома неестественно вытянулись вверх, закрыв собой небо.

  Преследователи, наконец, подали голос:

  — Там впереди тупик!

  — Попался, гадёныш!

  Ему показалось, что их сдавленные реплики странным образом принадлежали Марине и Валентину Георгиевичу. А впереди и в самом деле выросла глухая каменная стена, отрезавшая последний путь к спасению. Взгляд Вадима зацепился за знакомый фасад. Да ведь это Жёлтая Стена и та пресловутая дверь посередине! Судьба дарила ему шанс — нужно было только сделать пару шагов влево. Рука Вадима уперлась в холодное ажурное железо. Он вцепился в кольцо и потянул на себя. Створка неожиданно легко подалась. Прежде чем скользнуть в образовавшуюся щель, Вадим обернулся. Он увидел, как бесформенные черные тени протягивают к нему свои уродливые руки.

  Вадим мигом влетел внутрь, дверь сама собой захлопнулась за ним, и так же сами собой задвинулись два массивных засова. Снаружи в дверь забарабанили оставшиеся с носом таинственные злодеи. Но Вадим, оказавшись под защитой двери, почувствовал себя в безопасности. Она не выдаст его на расправу врагам, кем бы они ни были! Стук в дверь прекратился, снаружи еще некоторое время кто-то гнусаво и неразборчиво ворчал, но вскоре все стихло. Теперь Вадим мог оглядеться.

  Внутри царил полумрак, только откуда-то снизу шел мерцающий свет. Приглядевшись, Вадим увидел, что находится на небольшой лестничной площадке, от которой уходят вниз тускло освещенные ступени. Он медленно спустился вниз. Налево уходил вдаль сводчатый коридор, на его гранитных стенах через равные промежутки горели факелы. Языки пламени выглядели вполне реалистично, и тени на стенах плясали на выступах и неровностях каменной кладки, однако ни чада, ни копоти в воздухе не чувствовалось. Было тихо, не слышно даже треска горящей древесины, только откуда-то издалека доносилась музыка: джазовый оркестр играл «Караван» Дюка Эллингтона в незнакомой Вадиму аранжировке.
  Вадим дошел до конца коридора и очутился перед еще одной дверью, на сей раз вполне современной и ничем не примечательной. Он замешкался на мгновение, не решаясь повернуть ручку, как дверь вдруг распахнулась и из нее в коридор вышел приятной наружности молодой человек в деловом черном костюме при галстуке и вежливо осведомился:

  — Вадим Леонидович, полагаю?

  — Д-да, — хрипло выдавил Вадим.

  — Превосходно, мне поручили встретить вас и проводить. Входите же, мы давно ждем вас.

  Видя, что Вадим не решается войти, молодой человек деликатно взял его под локоть и провел внутрь. Они прошли через уютную прихожую и оказались в просторном зале. Свет в зале не падал сверху, а лениво вытекал из светильников в виде медных раструбов старых саксофонов, развешанных по стенам. За столами, расставленными по периметру зала, сидели респектабельно одетые люди. В центре оставалось достаточно свободного места, и несколько пар выделывали замысловатые па под музыку.

  На небольшом возвышении у дальней стены четверо музыкантов теперь играли «Summertime». Контрабасист слился со своим инструментом в единое целое. Низкие, бархатные ноты пульсировали прямо под половицами, заставляя вибрировать стекла в окнах и саму кровь в жилах слушателей. Пальцы пианиста жили отдельной, стремительной жизнью. Они рассыпали по клавишам пригоршни звуков — то тяжелых, как капли грозового дождя, то легких, как искры костра, взлетающие в темноту. Барабанщик орудовал щетками с элегантностью маститого хирурга. Шуршание по тарелкам создавало иллюзию падающего снега или далекого морского прибоя. Но стоило ему перехватить палочки, как ритм взрывался, заставляя зал затаить дыхание. Саксофонист отклонялся назад, словно боролся с сильным ветром, и выдувал из медного раструба чистую, концентрированную страсть. Мелодия взлетала к потолку, царапала сердце и внезапно обрывалась, оставляя сладкое эхо. Огоньки свечей на столах трепетали каждый раз, когда контрабасист брал низкую ноту.

  Здесь дышалось тяжело и сладко. Воздух, густой от аромата колониального табака, обжаренных кофейных зерен и дорогих французских духов, словно удерживал стены, задрапированные черной бархатистой тканью, от падения. Публика, собравшаяся за столами, излучала сдержанную, вековую респектабельность. Мужчины в идеально скроенных смокингах полулежали в креслах из потертой, почти живой кожи, а шелк платьев их спутниц тихо шуршал, вторя шороху щеток по тарелкам ударной установки.
 
  За самым дальним столиком в компании черноволосой дамы сидел седой господин с коротко подстриженной бородой в безупречном смокинге. Перед ними на столе возлежал в позе сфинкса большой рыжий кот, с видом полнейшего равнодушия к происходящему. Увидев Вадима, седой господин положил в пепельницу свою дымящуюся трубку из вишневого дерева, встал и, повернувшись к оркестру, хлопнул в ладоши. Музыка прекратилась. Танцующие пары стали расходиться по своим местам.

  Седой господин вышел к Вадиму и представил его публике:

  — Господа, я имею честь представить вам Вадима Айдарова. Он всей своей жизнью и творчеством заслужил право считаться одним из нас, так что прошу любить и жаловать.

  Гомон за столами стих, теперь все заинтересованно смотрели на окончательно сконфузившегося Вадима, некоторые отреагировали на его появление приветственными жестами и возгласами, некоторые даже зааплодировали. Седой господин проводил Вадима к своему столику и предложил сесть в свободное кресло. Вадим оказался между ним и его дамой в длинном вечернем платье из темно-изумрудного бархата. Люди в зале понемногу вернулись к своим занятиям: разговорам, кофе, иным напиткам в высоких прозрачных бокалах и игре в покер. Оркестр заиграл что-то из Гленна Миллера.

  Седой господин протянул Вадиму руку:

  — Моё имя Теодор, — его мягкий выговор хранил едва заметный акцент, который Вадим тщетно пытался распознать. — С остальными коллегами вас сведет сама работа... если, конечно, мы с вами поладим. Хотя, смею предположить, одного человека в этой комнате вы уже прекрасно знаете. — Теодор выразительно наклонил голову в сторону черноволосой дамы.

  Вадим взглянул на женщину. Та собрала на затылке копну своих курчавых волос, скрывавших доселе лицо, и сердце Вадима ёкнуло: то была Диана. В зале было много прекрасных дам, но теперь все они перестали для него существовать.

  — Мы вас заждались, а вы все не приходите и не приходите, — нарочито капризно сказала она, озорно улыбаясь.

  — Мне очень жаль, но… я не понимаю, чем обязан вашему вниманию ко мне? — Вадим с трудом подбирал слова. — От вас я сегодня уже второй раз слышу, что меня здесь ждали, а Теодор сказал, что я достоин быть одним из вас. У меня ощущение, словно меня перепутали с какой-то ВИП-персоной.

  — Не перепутали, вы ей и являетесь, — сказал Теодор, раскуривая трубку, — только с вами сейчас бесполезно разговаривать, вы тушуетесь и робеете, как обычно. Если бы вы поменьше робели и тушевались в самые ответственные моменты вашей жизни, знаете, где бы сейчас были? — Теодор возвел очи горе, к невидимым высотам, на которых, по его мнению, Вадим сейчас должен был обитать.

  Он подал знак одному из официантов, бесшумно перемещавшихся по залу, будто паривших над паркетом. Тот немного подвинул кота и быстро поставил перед Вадимом на фирменную салфетку с надписью «Клуб «Темный Бархат» большую глиняную, в виде кошачьей головы без верхней части черепа, кружку дымящегося кофе и рюмку, внутри которой мерцала жидкость золотисто-охряного цвета.

  — Угощайтесь, такого кофе в ваших краях не водится, — сказал Теодор.

  — За кофе спасибо, но от коньяка я, пожалуй, воздержусь в такой день, — сказал Вадим, покосившись на Диану.

— А это и не коньяк вовсе, — сказала она, — пейте, пейте, вам понравится.
Вадим взял рюмку в руки, понюхал и ощутил смесь ароматов травяного настоя и компота из сухофруктов. Алкоголем не пахло совсем. Вадим в несколько глотков осушил рюмку. Жидкость оказалась почти неосязаемой и не обожгла горло, как алкоголь. Спустя несколько мгновений Вадим ощутил, как сковывавшее его напряжение спадает, а на смену ему приходит душевный подъем.

  — Что это за вещество? — спросил он, показав пустую рюмку Теодору.

  — Это — не вещество, это энергия, — ответил тот, — чистая энергия, сдобренная некоторым количеством информации. Мы научим вас делать такое, это несложно. Если захотите остаться с нами, конечно.

— А что, у меня есть выбор? — спросил Вадим, сделав глоток кофе из массивной кружки. Глаза кошки при этом зажглись зеленым светом.

  — Конечно! Вы вольны хоть теперь нас покинуть. Наличие выбора — это безусловное право цивилизованных людей, коими мы с вами являемся. Но сейчас не о праве. Полагаю, вы сами не пожелаете возвращаться туда, откуда пришли, когда узнаете, какую ценность для нас представляете и какого рода занятия мы хотели бы вам предложить. Дело в том, что вы большой мастер своего дела!

  — Вот уж не уверен, — снова сконфузился Вадим, представив, как он роется в ворохе бумаг в своей конторе.

  — Вы подвергаете мои слова сомнению? — на переносице Теодора появилась глубокая морщина.

  — Нет, но…

  — Ну, так и не спорьте. Вы творец, только который очень давно перестал творить. Но, скажите, отчего же вы не пишете больше музыки? — перебил его Теодор.

  — Откуда вы знаете про музыку? — вздрогнул Вадим, который всегда держал в тайне это свое увлечение.

  — Сфера прекрасного — наша специализация, — ответил Теодор, — и мы знаем всё о ней и людях, которые в ней отметились, хотя бы чуть-чуть. Нам известен и ваш персональный вклад в сокровищницу мировой культуры. Пусть он невелик, но по-своему уникален. Однако вы не ответили на мой вопрос.

  — Да так, быт заел. Жена, дети, работа, дом, огород, кредит там еще невыплаченный…

  — Так я и думал, — кивнул Теодор, — а между тем, ваша музыка пришлась по вкусу не только мне, но и многим из присутствующих здесь. Но больше всего нам понравилось не то, что вы уже написали и выложили на различных платформах, где их может прослушать кто угодно, а главным образом то, что вы еще не успели написать.

  — Как это? — ошарашенно спросил Вадим.

  — Сейчас попробую объяснить, — ответил Теодор и почесал кота за ухом, отчего тот блаженно зажмурился, перевернулся на спину и замурчал. — Вы, должно быть, слышали о том, что любая мысль материальна. А коли так, то и все музыкальные, литературные, художественные идеи, пусть даже не высказанные, не реализованные в жизни, тоже материальны. И стоит кому-нибудь только создать у себя в голове образ, картинку там какую-нибудь, как тут же этот образ оказывается прочно зафиксирован там, где ему и положено. Ему даже инвентарный номер присвоят и в каталог внесут. Не отрицайте, Вадим, у вас очень часто в голове звучит прекрасная музыка, которую вы очень хотели бы записать, но не смогли из-за вашего огорода и, что там у вас еще, кредита, а между тем, мы ее уже прослушали и не раз. У нас есть доступ в тонкие сферы бытия, где правит бал не вещество, но информация и энергия и в которых хранятся просто гигантские объемы информации. Следовательно, у нас есть доступ к самому полному архиву неопубликованных шедевров.

  — Вы, конечно, шутите? — недоверчиво спросил он и тут же понял: нет, не шутит.
Как бы в подтверждение слов Теодора оркестр начал исполнять «A Bunch of Red Grapes» — джазовую композицию, которую Вадим написал еще в студенчестве, но так и не осмелился выложить в публичное пространство. Вадим почувствовал себя окончательно сбитым с толку.

  — Разве мы похожи на клоунов и юмористов, Вадим? — спросила Диана. — Про ноосферу когда-нибудь слышали? В ноосфере запечатлено все, созданное человечеством за века.

  — Значит, вы, Диана, тоже знали об этом моем… гм, хобби? — чувствуя, как горят щеки, обратился он вполголоса только к ней.

  — Конечно, и не только о музыке, — с лукавой усмешкой сказала Диана.

  — И о том, что я… Что вы для меня…

  — Женское сердце не обманешь, Вадим, хотя признаю, вы всегда вели себя
безупречно, как джентльмен, но всякий раз, когда вы на меня так смотрели…

  — Молодые люди, — прервал их Теодор, пуская прозрачные голубые кольца дыма, — у вас еще будет масса времени, чтобы обсудить некоторые частные аспекты человеческих взаимоотношений. Сейчас давайте же вернемся к делу. Посмотрите, Вадим, на всех этих людей в зале, — Теодор обвел зал рукой. — Это совсем не праздные гуляки и прожигатели жизни, как вы, должно быть, подумали. Они такие же мастера созидания, как и вы. Среди них художники, музыканты, писатели, поэты, даже архитекторы и инженеры. Но всех вас объединяет способность силой мысли творить красоту, создавать прекрасные вдохновляющие конструкции и дарить их людям. Этому миру не хватает красоты и изящества, Вадим! Мы бы очень хотели, чтобы вы остались у нас и побуждали добрые чувства, творя прекрасное. Ваше истинное предназначение принадлежит вам по праву рождения. Ваше истинное предназначение терпеливо, долгие-долгие годы, ждало, пока вы проснетесь. А бумаги в офисе пускай перекладывает кто-нибудь другой. Ну как, согласны? — Теодор вынул наконец изо рта трубку. Клуб дыма над его головой не рассеялся, а приобрел сложную форму, напоминающую трехмерный скрипичный ключ. Вращаясь по спирали, он поднялся к потолку и только там растворился в темноте.

  — А вы, Диана, в каком жанре работаете? — спросил Вадим, уходя от ответа.

  — О, ее художественная галерея полна шедевров, которые еще только ждут своего холста, — ответил Теодор вместо Дианы. — Время от времени она бережно вкладывает свои образы в умы ваших живописцев. Бедняги искренне верят, будто творят сами, и, надо сказать, весьма недурно на этом наживаются. Впрочем, пусть тешатся иллюзиями. Главное — чтобы концентрация красоты в вашем мире неуклонно росла. Быть может, это наконец облагородит человеческую природу.

  — Где же вы... трудитесь? Прямо здесь? — Вадим с любопытством огляделся.

  — Нет, что вы, это всего лишь клуб, где мы приятно проводим время в общении с единомышленниками, а работаем мы вон там, — Теодор встал, подошел к одной из стен заведения и совершил с ней какие-то манипуляции, отчего та стала прозрачной, как панорамное окно. Вадим увидел небо, вверху еще черное, а ближе к горизонту уже окрашенное в предрассветные цвета — фиолетовый, пурпурный, оранжевый. На его фоне в окружении темных силуэтов пальм возвышались подсвеченные снизу прожекторами белые сферической формы здания. От клуба туда вела аккуратно вымощенная желтой фигурной плиткой дорожка, освещенная невысокими парковыми фонарями. Их мягкий медовый свет пробивался сквозь ажурные плафоны, над которыми кружилось несколько десятков ночных насекомых.

  — Мы отправимся туда, когда рассветет, — сказал Теодор. — Диана вызвалась быть вашим гидом, она поможет вам освоиться в нашем, пока еще непривычном для вас, мире. А теперь продолжим же развлекаться, можете даже потанцевать, если хотите.

  Вадим прикрыл глаза, позволяя мыслям увлечь его за собой. Глубоко внутри, в самых потаенных уголках души, все еще жил страх — страх признаться самому себе в очевидном. Ему отчаянно, до боли хотелось остаться здесь. В этом странном, новом мире, где люди наконец-то видели в нем человека, а не послушную ломовую лошадь, не кошелек, в который можно без конца запускать руку, и не бездушный автомат у конвейера. Здесь его были готовы принять и ценить просто так, без условий и скрытых счетов.

  Перед ним открывалась свобода творить без преград, дышать полной грудью, да еще и разделять это счастье с любимой женщиной. Все яснее становилось томительное предчувствие: здесь он дома. Здесь он нужен, востребован и важен. А там, откуда он пришел, его неизменно сопровождало лишь одно удушающее чувство — ощущение собственного вечного одиночества и абсолютной ненужности. Он уже собирался сообщить о своем согласии Теодору, как чей-то звонкий голос во всеуслышание объявил:

  — Дамы приглашают кавалеров!
Вадим открыл глаза. Перед ним стояла Диана.

  — Ты позволишь мне тебя пригласить? — спросила она и, не дожидаясь ответа, взяла его за руку и повела в центр зала.

  Первый раз в жизни ее рука оказалась в его руке. Какой трепет, какое блаженство! А пианист уже сыграл первые такты «Вальса для Дебби» Билла Эванса, барабанщик взмахнул своими палочками, контрабасист приник к контрабасу, и Вадим провел рукой по полированной поверхности своей прикроватной тумбочки в поисках телефона, чтобы отключить пронзительно тревожную мелодию будильника, а на дисплее горели цифры 5:30, и это означало, что уже было пора вставать и собираться на работу.

                ***
  В тот день после работы Вадим копал в саду землю там, где велела ему жена. Он все еще находился под впечатлением от своего сна и даже не испытывал привычного раздражения от этой деятельности, хотя обычно Вадим находил занятие садоводством и огородничеством примитивным и неинтересным, и оно очень быстро лишало его душевного равновесия. Сейчас же взгляд его упирался в комки земли, выходящие из-под лопаты, но перед глазами вставали то Теодор со своей трубкой, то панорама белых зданий в пальмовой роще, а в воздухе, казалось, витал аромат духов Дианы.

  Марина, которая тоже копошилась на участке, стала выговаривать Вадиму за то, что он, по ее мнению, неправильно сделал дверь в теплице. Говорила она, как всегда в таких ситуациях, менторским тоном учительницы начальных классов, которой всегда лучше всех известно, как тут все должно быть устроено. Обычно этот ее тон выводил его из себя, и нелюбовь к ней на какое-то время даже перерастала в ненависть, и тогда он против своей воли начинал тоже сочиться ядом, но в этот день он молча надел наушники, просто чтобы отключить у Марины звук, и принялся слушать музыкальную радиостанцию.

  Музыка помогла Вадиму на время смириться со своей монотонной работой, но, когда бодрые и одухотворенные композиции в наушниках сменила тоскливая и заунывная мелодия, он решил поискать что-нибудь другое. Он долго не мог найти что-то приемлемое для себя, пока на одной из частот не наткнулся на передачу, которая привлекла его внимание. Начало передачи он не застал, но было понятно, что кто-то у кого-то берет интервью. Интервьюируемой была женщина с низким грудным голосом. Отвечая на вопрос ведущей, она говорила то, что заставило Вадима замереть и вслушаться:

  «…Вы меня спросили, как это работает, так вот: Вселенная всегда готова поддержать человека и подсказать выход даже из самой запутанной ситуации. Для этого Высшие силы посылают нам различные знаки — как очевидные, так и скрытые. Задача человека — заметить эти сигналы и правильно их истолковать, чтобы изменить свою жизнь к лучшему.

  Знаки могут проявляться по-разному: это может быть случайная фраза, услышанная на улице, книга, которая сама открывается на нужной странице, внезапное недомогание или неожиданное знакомство. Но чаще всего вселенская мудрость приходит к нам через сны.

  Во время сна сознание отдыхает, а на первый план выходит подсознание. Именно в этот момент, особенно если мы переживаем сильные эмоции, может присниться знаковый сон. Очень важно проанализировать его, ведь в символах и образах скрыта подсказка, как избежать ошибок и изменить свою судьбу. Прислушиваясь к этим посланиям, можно открыть для себя новые пути и принять верные решения…»

  Что это: простое совпадение или тонкий намек судьбы? Сначала — удивительное сновидение, следом — будто бы нечаянный призыв отнестись к нему всерьез. Оставить эти события без внимания было бы опрометчиво. Стоило сделать хотя бы шаг, чтобы разобраться, что же происходит в действительности. Вадим почему-то был почти уверен: там, за порогом двери, его ждет разгадка. Секрет, который перевернет всю его жизнь, или чудовище, готовое прыгнуть на грудь.

  Вадим снял наушники и с силой вонзил лопату в землю.

  — На сегодня освоение целинных и залежных земель закончено, — сказал он жене. «А может, и навсегда», — подумал ещё про себя и решительно направился к дому.

  — К психиатру тебе надо, — донеслось до него вслед.

  Всю дорогу до двери Вадим ни на минуту не усомнился в твердости своего намерения войти в нее и окончательно затворить за собой, если за ней все-таки окажется то, что он видел во сне. Не сомневался и тогда, когда, заехав правыми колесами на газон (а по-другому никак) напротив того места, где он «был» прошлой ночью, вышел из машины. Вадим прожил уже немало лет на Земле, чего-то достиг, чем-то обладал, но цена всего этого в его глазах с каждым годом падала все ниже и ниже, пока в один день не рухнула окончательно.

  Лишь на мгновение что-то дрогнуло в нем, когда он погладил капот своей старенькой «Тойоты». Вот — проверенный друг, который никогда не подводил и давал намного больше того, что получал взамен. Это единственное, что ему будет жаль оставить здесь…

  Рука Вадима на секунду зависла над дверным кольцом. В следующий миг он уже уверенно тянул его на себя. Так же, как тогда, приятно холодил руку тяжелый металл, так же, как тогда, легко подалась створка. На этом сходство со сном и закончилось. Выдох застрял в его горле. В лицо не ударил ни свет, ни мрак, не раздалось ни звука. За дверью не было ничего. Вообще ничего.

  Прямо перед его глазами — в каком-то десятке сантиметров от порога — глухо и монолитно высилась все та же Желтая Стена. Пространства за дверным проемом просто не существовало. Несколько секунд Вадим стоял неподвижно, с открытым ртом, чувствуя себя глупо, будто его разыграли. Воздух в груди остыл. Он зажмурился. С силой потер веки кулаками до появления цветных пятен и снова открыл глаза. Каменный заслон не исчез.

  Вадим медленно, словно боясь обжечься, протянул руку вперед. Кончики пальцев коснулись сухой, колючей штукатурки. Настоящая. Холодная. Плотная. Он лихорадочно задвигал ладонями по поверхности, царапая кожу. Он искал трещину, потайной шов, фальшпанель. Опустился на колени, обшаривая стык между землей и этой неумолимой преградой. Пусто. Более того, дверь даже не была закреплена в проеме: ее просто, непонятно с какой целью, прислонили к стене, и если бы она сейчас рухнула, то раздавила бы его как клопа.  Вадим занес кулак и с размаху ударил по стене. Боль протрезвила его, оставив на желтой поверхности каплю крови. Он прижался лбом к холодному камню и тяжело задышал, слушая, как внутри него с глухим стуком рушится целый мир, построенный на ожиданиях.

  Все так же тяжело дыша, Вадим отошел немного назад. Вблизи дверь выглядела не столь прекрасной, как это казалось с дороги. Ее полотно было побито временем, тут и там обнаруживались рытвины и трещины, ажурные инкрустации местами стерлись, а кое-где уже цвела оранжевыми цветами ржавчина. На одной из створок Вадим прочитал полустертую надпись: «ПЛОДОВОЩТОРГ. ПАВИЛЬОН №6».

  Вадим взглянул на колышущиеся ветви высоких сосен над стеной. За ними виднелось синее-пресинее небо с белыми-пребелыми облаками и пробивавшимися сквозь них лучами солнца. Черный прямоугольник двери. Желтая стена. Сосны. Солнце. Небо. Ему для чего-то было нужно, чтобы эта картинка врезалась напоследок ему в память. Может быть, потому, что по этой дороге он больше не будет ездить никогда.

Волна густой вони накрыла Вадима. Пока он рефлексировал, к двери незамеченным подошел грязный пожилой бомж с длинными, давно не мытыми, слипшимися в сосульки волосами и клочковатой бородой и с видимым удовольствием начал мочиться на нее. От него смердело на версту, как от скотомогильника. Еще несколько минут назад Вадим пришел бы от его поступка в неистовство. А теперь… Теперь ему все равно.

  — Присоединяйся, — прохрипел бомж и то ли засмеялся, то ли закашлялся.

  — Что? — не понял Вадим.

  — Облегчись, говорю, а на кой она еще нужна, дверь твоя, — бомж подтянул замурзанные штаны и достал погнутый сморщенный бычок. — Вижу, тяжело тебе, паря. Эк тебя полуденный бес-то корежит!

  — Какой еще бес?

  — Полуденный, говорю. Уныние, по-вашему. Смертный грех, между прочим. Всю жизнь бежишь, бежишь куда-то, а убежать-то так никуда и не можешь. — Бомж раскурил бычок и окутался клубами вонючего дыма. — Когда человек все время хочет куда-то сбежать — первый признак, что в него полуденный бес вселился.

  — Откуда тебе про меня известно?

  — А я, как только гляну на кого, так мне с ним сразу все понятно становится. Вот гляжу я на тебя, Вадим, и вижу, что говнюк ты порядочный.

— Мы знакомы? — спросил Вадим, приглядываясь к бомжу: не Лешка ли это Бородин, его одноклассник, который, по слухам, спился и жил подаянием? Да нет, не похож.

  — А в этой жизни все друг с другом знакомы. Только никто ни с кем знаться не желает, гордыня всех обуяла. — Бомж закинул за спину рваный заплечник и пошел прочь. И Вадим тоже отправился к своей машине, потрясенный неожиданной встречей.

  — Сходи в церкву, Вадим! — крикнул ему вслед бомж, — изгони беса!

  — Уверую — схожу, — пробормотал Вадим, прибавляя шаг. Потом он еще долго без цели ездил по городу, размышляя о том о сем, пытаясь угадать, что же на самом деле хотела подсказать ему Вселенная, да и хотела ли вообще.

                ***
  Вадим остановил машину напротив входа в обычный сетевой супермаркет. Выключив зажигание, он посмотрел на дверь заведения. Это была самая заурядная стеклянная двустворчатая раздвижная дверь без всяких художественных изысков. Разумеется, за ней не скрывался вход в альтернативную реальность и не предлагалось никаких многообещающих, но иллюзорных возможностей. Зато за ней находилось немало других соблазнов: простых и полезных вещей, способных сделать жизнь Вадима хотя бы на время сносной, и которые можно было осязать, обонять и даже поместить внутрь себя.

  Только что прошел кратковременный, но сильный дождь. Вадим опустил стекло и с наслаждением вдыхал свежий сырой воздух. Он представил, как под ровным неоновым светом потолочных ламп магазина фольга плиток шоколада пускает крошечные блики, отражая свет, а стеклянные колбы с разноцветными мармеладными каплями и леденцами похожи на сосуды с драгоценными камнями. Стройные шеренги кофейных банок в матовом стекле соседствуют с разноцветными пакетами чая, от которых, кажется, веет ароматом бергамота и сушеных ягод.

  Чуть дальше выстроились коробки с пастой — янтарные спагетти и фигурные ракушки замерли за прозрачными окошками картонных упаковок. Бледно-розовые батоны «Докторской» в тугой полиэтиленовой оболочке сложены друг на друга массивными штабелями. Во фруктовом отделе сверкают лаковой, сочно-зеленой, янтарно-желтой или полосато-розовой кожей румяные плоды.

  А дальше, в отделе отдохновения и забвения, его встретит строгая геометрия бутылочных рядов и глянцевый блеск стекла: прозрачного, с морозным напылением, оливкового, почти черного, и янтарного. Вадим в последнее время совсем не пил, но сегодня ему вдруг остро захотелось плеснуть в апельсиновый сок немного водки. Всего пару капель — исключительно ради того, чтобы растопить лед, сковавший сердце после той нелепой сцены у двери.

  Итак, сейчас он купит все, что нужно, и поедет к матери: он устроил ее на днях в хорошую клинику, и квартира пустовала. Там ничто не помешает ему немного прийти в себя и хотя бы на время притупить гнетущее чувство беспомощности перед обстоятельствами. А завтра…

  Что ж, завтра он начнет с малого: возьмет больничный и договорится о встрече со своим одноклассником, который давно предлагал ему удаленную работу и обещал вполне приличные условия. А после он позвонит Диане. Кажется, пришло время узнать ее получше.

  А ещё Вадим пожалел о том, что не захватил из дома свой синтезатор и ноутбук. Теодор был прав: он действительно долго, очень долго не мог проснуться.

  Скучающая продавщица на кассе супермаркета, чем-то неуловимо напоминающая Диану, с любопытством разглядывала его через стекло. Вадиму показалось, что кивком она предложила ему войти. Он поднялся по ступеням супермаркета, и две прозрачные створки приветливо разошлись перед ним.