***

Огонь в груди
Ветер свистел в развалинах старого завода, швыряя в лицо колючую пыль и обрывки бумаги. Гриша, мальчишка лет пятнадцати с впалыми щеками и глазами, в которых уже успела поселиться взрослая тоска, прижался к стене, прячась от порывов студёного ветра. Он смотрел на ржавые конструкции, на зияющие провалы окон, на груды мусора — и в груди его разгоралось что;то жгучее, неукротимое.
— Опять ты тут, — хрипло бросил проходящий мимо старик Степан, бывший мастер цеха. — Чего ждёшь?
— Жду, — коротко ответил Гриша. — Жду, когда всё это оживёт.
Степан усмехнулся, но в усмешке не было насмешки — только горькая усталость.
— Ожить? Да тут и костей не осталось, одни тени. Завод умер, парень. Давно.
Гриша сжал кулаки.
— Не умер! — голос его прозвучал неожиданно громко, эхом отразившись от стен. — Он просто спит. А мы его разбудим.
Старик помолчал, разглядывая мальчишку. В его глазах мелькнуло что;то похожее на уважение.
— Ты один его не разбудишь.
— А я не один, — Гриша поднял голову, и в его взгляде сверкнуло то самое пламя, которое не гасло даже в самые тёмные ночи. — Вон, Ваня с фабрики пришёл, говорит — поможет. И Мишка из соседнего двора, и ещё ребята… Мы начнём с малого. Сначала расчистим один цех. Потом наладим хоть одну машину. А там — посмотрим.
Степан вздохнул, потёр заросший щетиной подбородок.
— Глупость это, парень. Бесполезная.
— Может, и глупость, — согласился Гриша. — Но лучше уж глупость делать, чем сидеть и смотреть, как всё гниёт. Лучше сгореть, чем тлеть.
Он оттолкнулся от стены и пошёл вперёд, не оглядываясь. Ветер трепал его куртку, бросал в лицо пыль, но Гриша шёл — быстро, уверенно, с высоко поднятой головой. За ним, сначала нерешительно, потом всё смелее, потянулись другие: Ваня, Мишка, ещё пара ребят из соседних дворов.
Степан долго смотрел им вслед. Потом, кряхтя, поднял с земли ржавый лом и, бормоча что;то себе под нос, побрёл следом.
— Эх, молодёжь… — пробормотал он. — И куда вас несёт?
Но в голосе его уже не было прежней усталости. В нём звучало что;то новое — то ли надежда, то ли давняя, почти забытая вера в то, что огонь, зажжённый в груди, способен растопить даже самую густую тьму.