Тихий вечер главы 1-5

«ТИХИЙ ВЕЧЕР»

Пролог.

Дом. Мой милый дом.
 На улице он был как все.
 Собранным. Подтянутым. Немного агрессивным — ровно настолько, насколько требует город.
 А дом начинался не с двери, а за ней. Дверь была лишь триггером, освобождающим пружину напряжённости, сигналом запуска ритуала сродни “молитва пилотов”.

-  КУРТКУ - СНЯТЬ…
   И она аккуратно вешается на плечики и убирается в шкаф.

  - ОБУВЬ…
  Полусапожки бережно вкладываются подошвой вверх в ячейку отведенную для них на наклонной полке и тут же продолжением..

 - ТАПКИ…
  Мягкие пушистые с а-ля кроличьими ушками готовы исполнять свои обязанности.

-  СВИТЕР…
  Аккуратно свернут вдвое и ещё раз вдвое в симпатичный ровненький прямоугольник и уложен на среднюю полку на свое узаконенное место.
 Рука привычно поправляет воротничок. Аккуратно, нежно, неосознанно, будто успокаивая себя, а не приглаживаткань.

 - ДЖИНСЫ…
  Тем же порядком ложатся на свое же место.

 С каждым движением что-то отпускало.
 Пружина жизни вне дома— медленно, по витку — разжималась.
 Можно было выдохнуть.
 Можно было не держать лицо.
 Можно было,
наконец,
 расслабиться.
 Не потому, что стены - просто
 здесь не нужно быть настороже.

 Вдруг сбоем цикла…
 - ОБУВЬ?..
 Какие тапки, сегодня почти праздник!? Ведь удачная покупка это уже праздник.
– ТУФЛИ. Только туфли!

 И волна праздника ожидания праздника, ускоряя цикл становления собой - домашним, омыла теплом, радостью, даже негой.

— ЮБОЧКА…

 И уже после этого можно было идти дальше.
 Вглубь квартиры.
 Вглубь тишины.
 Вглубь себя.

 Он шёл в спальню уже в этом состоянии — мягком, приподнятом, праздничном.
 Как идут не к месту, а к продолжению.
 Коробка была прижата к груди.
 Он не спешил.
 В этом не было нужды.
 
Тишина сопровождала — не пустая, а наполненная.
Как бывает перед тем, как аккуратно развернуть что-то хрупкое.
 Он почти впал в транс и в голове начало проявляться,
словно изображение на листе фотобумаги в ванночке с реактивами,

видение,

отбрасывая на второй план фон обстановки.
 Видение все больше обретало четкость и краски:
 Вот он коснулся к коробке кончиками пальцев.
 Картон поддался легко, поощряюще, словно тоже был сообщником продолжения. Целлофановая обёртка не осталась в стороне.
 Уступила,
одобрительно шурша,
позволив…
 
И он позволил себе.
Полностью,
безапелляционно.
 
Мир сузился до белизны.
Белизны кружев.
Нежности ткани.
Вызвав восторг явления красоты.
 
Он улыбнулся — едва заметно, только губами.
 И ещё бесконтактно, но уже ощущал их мягкую, как кожа младенца, нежность.

Он сделал ещё шаг и память унесла его в прошлое. Сравнительно недавнее, но казавшееся вечностью назад.

 О! Как дрожал он, словно трусливый заяц, и под видом поиска брюк, перебирал платье за платьем, осознавая и воспринимая их утончённость, стильность и качество по сравнению с грубостью мужского.

 Конечно теперь он заматерел и наладил бартерные контакты -”я вам тортик, а вы мне подберите и оставьте самый цимус…”

 С коробкой в руках он сделал шаг в спальню…

 … И молитва оборвалась…
 

Глава 1.
Тихая ночь.


 В спальне было так спокойно, что даже гирлянда на стене светила как-то осторожно — будто боялась разбудить кого-то.
 И две свечи трепетали так непредсказуемо, будто их обмахивали опахала крыльев невидимых бабочек.

 Теплый свет лампы.
 Мягкий плед.
 Белое одеяло.
И… Неожиданностью…

Две девушки — узнаваемо дочь Мила и, предположительно, ее подруга Лера — спали, обнявшись так, как будто весь мир снаружи давно отменили за ненадобностью.

 Лера, темненькая, дышала ровно, уткнувшись носом в Милу.
 
Мила, светленькая, улыбалась во сне, как человек, который точно знает: завтра будет кофе — и он будет вкусным.

Всё было идеально.
Именно поэтому дверь тихо скрипнула так громко, как будто ее смазали драмой.

На пороге появился ОН.
Сначала в комнату вошли блёстки.
Потом вошел силуэт.
Потом вошла отрешенность от мирских забот.

Он стоял в дверном проеме в сияющей золотисто-чёрной блузе, красной юбке в горошек, в туфлях на шпильках, которые выглядели как оружие массового самоутверждения.

Он застыл.
Девчонки — нет.
Он моргнул.
Девчонки — нет.

Он сделал по инерции ещё шаг вперёд, и каблук щелкнул по полу так, будто в комнате объявили:
 Встать. Суд идёт.

Но никто не проснулся. Он замер на долгие пять ударов сердца…
И осторожно, как разведчик на задании, подошёл ближе. И чем ближе подходил, тем сильнее его лицо превращалось в смесь:
«я не туда зашёл»
«но раз уж зашёл…»
«а что вообще происходит»
«это моя кровать»

Он остановился.
 В изножье.
Склонился.
Потом вдруг опустился коленями на ковёр —
медленно,
торжественно,
будто это не спальня, а алтарь.

И прошептал сам себе:
 …Вот это, конечно, поворот…

А ведь он сам, часов семь или восемь назад, в раздражении от телефонного щебетанья дочери, мешающего сосредоточится на авральной работе, разрешил ей заехать к нему домой.

Лера во сне пошевелилась и сильнее обняла Милу.
Мила тихо вздохнула, будто ей снилось что-то очень хорошее.
Он замер.

И в этот момент на его лице появилась вторая эмоция — не шок, не паника, а чистое, искреннее, человеческое… умиление.
Он посмотрел на них и сказал совсем тихо:
  Милота же.

Он положил руки на край кровати осторожно, как будто кровать могла подать на него заявление о вторжении в личную жизнь.
И тут случилось то, чего он не ожидал.

Мила открыла один глаз .
Посмотрела на него.
Закрыла глаз.
Открыла снова.
Приподнялась чуть-чуть с подушки и спросила хриплым сонным голосом:
…Пап?
Он застыл.
 Я… — начал он и сразу понял, что дальше будет только хуже.
Лера проснулась следом, подняла голову и сонно моргнула.
Увидела силуэт в блёстках.
Потом юбку.
Потом каблуки.
Потом русые локоны…

Соединиться  всё это должно было в “женщину”,
но что-то явно не срасталось.
И Лера сказала самое разумное, что вообще можно сказать в такой ситуации:
 Это… сон?
Мила потерла глаза и честно добавила:
 Если это сон… то он очень детализированный.

Он поднял палец, как преподаватель, который сейчас приступит к лекции:
 Девочки. Спокойно. Я просто… пришёл… проверить… как вы тут…
Лера медленно натянула одеяло повыше, как будто оно было единственным щитом от реальности:
 А вы… всегда так проверяете?
Он посмотрел на себя снизу вверх:
На каблуки.
На юбку.

И с обреченностью человека, который уже не может отмотать все назад, но пока еще держит марку, декларативно произнес:
 У меня… вечер самовыражения.
Мила зевнула:
 А-а… понятно.
Лера осторожно спросила:
 А почему вы… на коленях?
Он посмотрел на ковёр, будто ковёр был виноват:
 Я… не знаю. Это всё… атмосфера.

Тишина повисла секунд на пять.

И вдруг Мила улыбнулась.
Не издевательски.
Не злорадно.
А так, как улыбаются люди, которые понимают: сейчас будет история на всю жизнь.
 Ладно, пап, — сказала она. — Раз уж ты тут…
Скажи честно: ты хотел нас поругать или просто посмотреть, кто в доме счастливее?
Он фыркнул.
Потом вздохнул.
 Потом посмотрел на них и сдался:
Я не ожидал вообще никаких эксцессов.
 А  потом хотел поругать.
Но вы тут такие… уютные…
И я понял, что мне уже нечего предъявлять.
Лера хихикнула:
 Это первый в мире случай, когда мужчина в блёстках вошёл в комнату и принёс мир.
Мила похлопала его по рукаву:
 Всё нормально. Мы взрослые.
Он строго кивнул, как человек, который держит последний рубеж родительства:
 Взрослые — это хорошо. Но свечи не надо оставлять без присмотра.
И окна закрывать.
И чайник, как говорит тетя Зина, не включать.
Лера снова хихикнула:
 Мы в кровати, а вы уже про чайник.
Он поднялся с колен, поправил юбку и сказал с важностью:
 Потому что я — отец.
Даже в юбке.
Мила улыбнулась:
 Особенно в юбке.
Он сделал шаг назад к двери, остановился, посмотрел на них и вдруг добавил:
 И вообще… я рад, что вы… вот так.
 По-человечески. И без истерии.
 Спасибо, — тихо сказала Лера.
Он кивнул.
И уже уходя, пробормотал себе под нос:
 Всё. Завтра только тапочки. И перевесить халат в шкаф на входе.
И купить праздничный.
И… может, еще одну юбку. Тоже красную. Красный мне идёт.
Дверь закрылась.
Тишина вернулась.
Девчонки переглянулись.
 Ты понимаешь, что никто нам не поверит? — сказала Лера.
Мила зевнула и снова улеглась:
 Поверят… если мы добавим детали, но мы ничего, никому не расскажем.
И она, зевнула, проваливаясь в сон.
А он ушёл в гостиную и попытался уснуть на диване.
Диван попытался не допустить произвола. Пружина впилась в ягодицу так, будто хотела выдавить из него остатки оптимизма.
 Подушка горбилась холмом.
 Плед норовил сползти на пол.
И неожиданностью —
Телевизор включился сам по себе…

Шла передача, где женщина с редкими усиками и бородавкой на губе учила мужчин “правильно любить себя”.
Он посмотрел минут пять.
Кивнул.
И почему-то подумал:
«А ведь правильно говорит…»
Потянулся к бегунку на блестящей блузке.
Вжикнула молния. Заглохла на полпути.
 Чёрт… опять заедает.
Снова через голову, что ли?!
Дернул - хрустнуло швом.
Диван ответил скрипом пружин.

Он замер, прислушался.
 Хотя бы ночнушку…не в юбке же лежать…
И тут его осенило.
Вещь для крепкого и здорового сна в спальне.
В шкафу.
 В ящике.
Под боксерами и носками.
 В самом надежном месте, где реальность еще держится не смотря ни на что.

Он выдохнул:
 Может пойти… взять?
 Прокрасться незаметно…

Вообще-то он не очень стремился  “красться”.
И уж точно не хотел выглядеть как человек, который пришёл устраивать ночной рейд по чужим отношениям.

Но…
Это же была его спальня!
С кроватью, гирляндой, тумбочкой и свечами, которые он покупал “для атмосферы” еще в ноябре, и напрочь забыл…

И пусть вчера он решил быть современным, добрым и понимающим.
Сказал дочери:
 Ладно, можешь приехать
 Сказал «Да» лишь бы сократить разговор…
И вот теперь - “поспать на диване”...

И вот теперь, глубокой ночью, он просто хотел сделать одну нормальную, взрослую вещь - вернуть себе сон.
 Да в конце концов это мой дом или нет!?

А для этого — надо забрать из спальни самое важное.
Не телефон.
Не зарядку.
Не очки.
А свою гордость.

Ту… роскошную длинную ночную сорочку — такую, до пола, мягкую, струящуюся.

И к ней пеньюар…
Оборвал свою логику:
— Хотя его нет… Пока.
Значит халат, домашний, ситцевый в мелкий синий цветочек.

Он попытался  подойти к двери спальни максимально тихо, по-кошачьи…
…но каблуки, конечно, не знали слова “тихо”.
Они знали слова:
цок
цок
цок.

Он приоткрыл дверь — и снова увидел кровать.
И снова увидел девчонок.
И снова понял:
это его спальня.
это его дочь.
Это его шкаф, с вечно недовольной дверкой.

 И вот только за ней его ночнушка!

Он уже хотел махнуть рукой, отдавшись воле обстоятельств, прикрыть дверь…

 И тут раздался сонный голос Милы:
 Пап…
Он вздрогнул.
 А?..
Мила приоткрыла один глаз и сказала так, как говорят люди на границе сна:
 Ночнушка… я думала она для меня, но она такая длинная, и я поняла, что нет.
Она зевнула:
  Ты за ней? - зевнула еще. - Я бросила ее где-то в нашу груду. На пуфик.
Он моргнул:
 В кучу?..
Мила  добавила с ленивым смешком:
 Я же думала, что она появилась для меня.
Но раз она твоя…
Хи-хи…

Лера рядом тоже хихикнула, не просыпаясь, не открывая глаз.

Он молча разгреб “груду”.
И вот она.
Ночная рубашка.
Длинная, мягкая, до пола, бело красная— как спасательный круг сладкого сна.

Он прижал её к груди так, будто это был документ о гражданстве.

Вышел из спальни.
 Стянул парик.
 Снял блузу.
 Следом юбочку.
 Надел.
Выпрямился.
И впервые за ночь почувствовал: порядок в мире возможен.

Парик надел снова.
Не потому что “надо”, а потому что в парике лицо хотя бы собиралось в цельную личность. Набросил халатик,
и пошёл на кухню.
Налил кофе.
Взял чашку двумя руками — так, как держат не напиток, а равновесие.
От пережитого стресса резко потянуло покурить. Выудил из пачки, хранившейся так, на всякий случай в шкафчике, длинную  дамскую сигарету, вложил её в уголок губ. Щелкнул зажигалкой, но не поджёг. А то дым расползется по всей квартире.
 И степенно отправился в коридор.

Это был выход на свежий воздух с сохранением достоинства.
Он подошёл к входной двери.
Постоял.
Прислушался.
Дом спал.
Он выдохнул и шепнул самому себе:
 Только тихо…
на минутку…
и чайник… не включать…

Открыл дверь.
Перешагнул порог.
И лестничная клетка встретила его бетонной прохладой, шахтой лифта и тем самым ароматом, который всегда пахнет чужой жизнью и сгоревшей кашей.
Он сделал шаг.
Потом второй.

И тут появилось ощущение, будто где-то наверху, на повороте пролета…
кто-то уже есть.
Не шумит.
Не ходит.
Не дышит.
Просто присутствует.

И…  из-за угла медленно выдвинулась тётя Зина.

Домашне-рабочий халат.
Разношенные тапки.
Короткая “химия” в кудряшках — охряная, ярко-ядовитая, как предупреждающий знак.
Она стояла так, будто не просто вышла на лестницу…
а вышла в эфир.

Тётя Зина посмотрела сверху вниз — не на него даже, а на ситуацию.
И сказала спокойно, отчетливо, без эмоций, как правило, которое нельзя оспорить:
 Я не сплю, я — бдю.
И не для жителей Багдада,
а для граждан нашего подъезда…
где чайник без надобности не включают.

Он моргнул.
И понял:
Сейчас начнется не разговор.
Сейчас начнётся… следственный протокол.

Он хотел сказать “здравствуйте”, но вместо этого получилось только хиленькое “ой”.

Он сделал шаг назад.
Потом ещё один.
И организм самостоятельно принял решение:
 - ”Бежать!”.
Он развернулся к двери своей квартиры — резко, нервно, на каблуках, которые в обычной жизни выглядят красиво,
а в экстремальной ситуации превращаются в средство самоуничтожения.
Кофе в чашке качнулся.
Сигарета так и осталась прилипшей к губам, как будто сказала:
«Я с тобой до конца. Хоть ты и не просил.»
Он рванул вперёд.

И тут случилось самое страшное.

Парик сначала чуть съехал — осторожно, будто сомневался.
Потом поехал быстрее.
Потом совсем решительно пошёл вниз, как будто у него была собственная программа спасения.

 Нет… нет-нет-нет… — прошептал он сквозь сигарету, не разжимая губ.

Кофе выплеснулся через край.
Капли полетели на дверь.
На пол.
На коврик.
Получилось не “следы”.
Получилось место преступления.

Он почти добежал до двери.
Почти.
Но в этот момент каблук щелкнул особенно громко —
как будто поставил точку:
“всё, попался”.

Парик слетел окончательно.
Не красиво.
Не театрально.
А как падает последняя надежда на приличие:
плюх — и всё.

Он дёрнул ручку.
Влетел в квартиру.
 Захлопнул дверь…
Громко, будто хотел закрыть не дверь,
а главу своей биографии.
Внутри он прислонился к двери спиной.
Дышал.
С чашкой в руках.
С сигаретой в губах.
С выражением лица:
“я выжил… но какой ценой.”

А снаружи, на площадке, остались:
лужа кофе,
следы каблуков,
и парик…

Тётя Зина спустилась на площадку медленно.
Не потому что устала.
А потому что торопиться было некуда.
Она подошла к двери квартиры.
Посмотрела на кофейные потёки на ней.
Потом на лужу на полу.
Потом снова на дверь.
С таким выражением, будто перед ней не кофе, а личное оскорбление подъездной культуры.

Потом перевела взгляд на парик.
И подняла его двумя пальчиками — аккуратно, брезгливо,
как будто это был не предмет гардероба…
а улика.

Парик свисал из ее руки почти как авоська —
мягкий, беззащитный, и уже классифицированный в предмет торга.

Тётя Зина чуть повернула голову — на пол-оборота, и непонятно было:
она смотрит сейчас на парик…
или на лужу.
И тихо произнесла в пустоту, будто делала пометку в бухгалтерии судьбы:
 Ну вот…
значит так.

Развернулась и пошла вниз по лестнице — величаво, уверенно, по-хозяйски.
Как человек, который не просто “нашел вещь”.
А получил право на переговоры.

А где-то за дверью  стоял он.
Не дыша,
С пониманием - если сейчас не звонят, значит позвонят позже.
 И утро будет не добрым.
Утро будет…  шантажно бартерным…


Глава 2.
Утро красит нежным светом…

Что-то мешало.
Язычком свечи на сквозняке мельтешили обрывки образов.
Он лежал и пытался понять, что же именно его разбудило.
 Боль в позвоночнике от неудобной позы?
 Осколки видений?
Присниться же такое!
 -  Это же нонсенс -  дочь у него в квартире среди ночи.
    Да ещё не одна!?
Мысль была настолько абсурдной, что мозг тут же изгнал ее прочь.
 -  Сейчас я проснусь и всё встанет на свои места.
 Рука на автомате потянулась к пуфику за халатом, но...
 
Пуфика на месте не оказалось. Вместо этого застонали пружины дивана.
Диван!?
Глаза распахнулись.
 Это не спальня…
Мысль прозвучала вслух слишком тихо, чтобы быть вопросом.
Взгляд вычленил кресло. На нем небрежно горбился  домашний халат.
Простенький,
ситцевый в синий цветочек.
Торчал уголок юбчонки.
Он —
 Не заистерил.
Не задергался.
Не выругался даже.
Он просто остался лежать,
как человек, который еще надеется, что реальность  сделает сейчас шаг назад и извинится.

Медленно повернул голову, ещё раз осмотрел комнату, как будто взгляд мог расставить все по местам.
 Так… — сказал он тихо.
Спокойно.
Это была не команда миру.
Это была инструкция себе.

Осторожно сел, проверяя, не шевельнется ли реальность снова и не превратится ли диван обратно в кровать.

Не превратился.

 Хорошо, — кивнул он сам себе.
Значит, я не сплю.

Он замер.
Не нахмурился.
Даже не выругался.
Просто сидел, поджав ноги к груди, машинально поправляя плед.
-  Спокойно.
 - Сейчас разберемся.
 Только привести себя в порядок.
И кофе.

Он опустил ноги и вскрикнул, напоровшись на каблук туфли, лежащей на боку.
Лучше бы это были тапки. Но не буду же я ходить босиком!?
И тут же следом.
И значит и Мила  была…

Раздражение поднималось еще не страхом, скорее досадой.

Медленно повернулся к креслу, еще не зная, что через несколько минут будет метаться по квартире.

Сделал шаг.
Раздражение нарастало.
Пока без паники.
И только тогда, в самой глубине груди,
шевельнулось что-то неприятное - предчувствием бездарного спектакля,
Только вот декорацией было не ружье, которое в конце акта стрельнет, а:
Милота в спальне.
Ночнушка.
Сигарета.
Кофе.
Парик!?...

Халат оказался на плечах — машинально, привычным жестом.
Ситцевые цветочки, взлетев, открыли взору горошек красной юбчонки.

 И все…

А локоны парика в это “все” не входили.

Он начал с поверхностного взгляда по гостиной.
Без суеты.
Слева направо.
Привычкой человека, который ищет очки и уверенного, что они где-то рядом.

Кресло.
Спинка.
Подлокотник.
Ничего.

Он наклонился, заглянул под кресло.
Потом — под диван.
Медленно.
С той осторожностью, с какой заглядывают в прошлое,
не зная, что именно там обнаружится.

Обнаружилось:
 Пыль.
Чья-то заколка.
Крышечка,явно потерявшаяся ещё в прошлом тысячелетии…
Только не парик.

 Хорошо… — прошептал он. - Хорошо.
Это было то самое «хорошо»,
которым люди называют начало катастрофы.

Каблуки подтверждали,

ЦОК -ПУСТО.

Ванная.
Цок.

Кухня.
Цок.

Ничего!
Цок-цок-цок.

Из глубины квартиры донесся сонный смешок Милы.
Он замер.
 Господи… — выдохнул он.
 Они уже проснулись!?
А я в туфлях…
переобуться срочно!!!

 Лера прекрати! Мне щекотно.

Просыпайся засоня. Мне вот интересно…

Ты о папе?

 Ну не о винрейте же Нью-Йоркской биржи.

Но мы же договорились.

Никому.

Ничего.

 Я могила! Но и знать хочу…

И вот тут паника начала подниматься  озарением—
С каждым цоком по паркету.

Дверь.
Щелчок.
Подъезд.
Тишина.
И… взгляд сверху…

Он выпрямился.
 Нет… — сказал уже не вслух, а внутрь себя.
Только не это…

Потому что если парик остался там, то это означало только одно:
Ночь не закончилась.
Она просто взяла паузу до утра.

Мантра всплыла спасательным кругом.
 Спокойно.
-  Я дома.
- Я в безопасности.

Он повторял это мысленно, раз за разом, почти молитвой.
Как заклинание, которое должно открыть нормальность.

Он стоял посреди прихожей и медленно осматривал себя — сверху вниз,
методично,
Ш цепляясь за каждую мелочь.

— Халат — есть.
–Ночная рубашка — есть.
— Ключи — есть.
Он машинально пощупал карман.
Ключи звякнули.

-  А парика…

…нет.

Он моргнул.
Потом ещё раз — чуть медленнее, будто давая реальности последний шанс одуматься.
  А голоса за дверью, то проваливались в вату, то прорывались раскатами грозы.
Всё понимаю…но реально не думала, что ночёвка у подруги может обернуться… театральным перформансом в три часа ночи.
 Это ещё лайтово…

 Лайтово!?  Это обо мне!?
Посмотрел на пол.
На обувницу.
На вешалку.
На себя — как на человека, который должен что-то знать, но не знает.
Он медленно выпрямился и прошептал тем голосом, каким в фильмах ужасов обычно зовут пропавших:
 …Парик?
Эхо ответило сразу.
Честно.
Тишиной.
…
 А вдруг!?
Он осторожно подошёл к двери и приоткрыл её, высунув голову на площадку.

Пусто.
Ни парика.
Ни взгляда сверху.
Лишь слабое ощущение, что что-то  здесь произошло.

Он прикрыл дверь обратно, отсекая ауру подъезда:
скрипы лифта,
сквозняк,
мигающую лампочку…
Щелкнул замком.
 Очень аккуратно.
Почти виновато.

Этого не может быть!

И началось метание.
Вроде логичное, но такое бесполезное.

Коридор.
Ванная.
Он заглянул туда так, будто парик мог внезапно принять душ и передумать исчезать.
Заглянул в раковину.
Под полотенце.

Кухня.
Под стол.
Под стул.

На холодильник — просто на всякий случай.

Шкаф.
Второй.
Ничего…

Он бросился в коридор.
Снова на кухню.
В гостинную…

 А слова из спальни вновь стали чётче:
...на шпильках так, уверенно, даже элегантно!
 Он случайно не из ВЫСОКОЙ МОДЫ? Знаешь там -  Рыбо мОйаа.

-  Нет, АйТишник.

 - Бред! АйТишники - мятые свитера, пиво и патчи  с кодами. А тут чувствуется стиль…
Не Пушкаревой. Ближе к Милко.

  О Боже!
Она что?!
Приняла меня за ге@…

Движения стали быстрее, резче, дерганней.
Он уже не искал — он отметал невозможное.

 Я же был в нем… — шептал он, проходя мимо зеркала.
 Я же держал…


Он остановился.
Посмотрел на своё отражение.
Без парика лицо казалось… некомплектным.
Как документ без фотографии.

 Он же был… такой объёмный… — добавил он уже неуверенно.

 Попутный ветерок принес очередной смешок и…
 …видела бы ты его в прошлом году, когда он пытался “найти себя” и купил розовый шарф длиной три метра.

Господи… это же легенда…улет… космос... Луна в Козероге!
Да…
 В такие дни мужчины либо уходят в поход, либо покупают эротическое белье.

Папа не ходит в походы. Но в тканях, качестве и дизайне разбирается недурственно.
 Белье, кстати, мне презентует обалденное! Периодически.

  Да!?Тогда однозначно второе.
Вот только с глазомером, судя по ночнушке, у него не сошлось…

 - Лера!!!

- Что Лера?

- Может завянешь?..

Прошло время.
Непонятно сколько.
Он вспотел.
Ночнушка липла к спине.
Халат съехал с плеча, но он этого даже не заметил.
И в какой-то кухонный миг он упал на табурет.
Просто ноги отказались продолжать этот абсурд.
Уставился в одну точку.
Надолго.
А потом очень тихо, почти без интонации, сказал:
 Это всё.
 Его больше нет.


Фраза повисла в воздухе и не упала. Как приговор без срока. И почти с отчаянием:
Вдруг пропустил?

Он поднялся с табурета медленно, как человек, который не хочет спугнуть собственную надежду.
А квартира вдруг перестала быть просто пространством.
Она стала местом происшествия.

Он сделал шаг к двери — и…остановился.
На полу, возле коврика, темнело пятно.
Не лужа.
Кофе подсохшей кляксой…

Он наклонился.
Провёл пальцем по краю — машинально, как будто это могло что-то прояснить.
Пахло странно.
Не только кофе.
Резанул запах кота — старый, подъездный, печатью намертво впитавшийся во все.

И ещё…
Занавес памяти медленно приоткрыл декорацию.

Сквозняк.
Ночная тишина площадки.
Окно, квадратом Малевича…
Сгоревшая каша.
Что-то изысканное…

Приоткрыл  дверь.
 Запах стал отчетливей.
Тонкий, безумно дорогой аромат парфюма людей, которые не сомневаются, что их запомнят.
--- Леди из пятнадцатой.
Ее…

Он медленно вдохнул ещё раз — и сразу отмел.
Запах был не здесь и не сейчас. Он был остатком давнего присутствия.

Он оглядел дверь.
На ней, на уровне груди, тянулись кофейные потёки.
Тонкие, кривые, уже подсохшие — как следы чужой поспешности.

Занавес памяти, дрогнув, застыл.

Темнота паники .
Сочный шлепок.
Стук двери.
Пульс  сердца не в груди, а где-то в горле…

Он отступил на шаг.
 Теряющим фокус взглядом посмотрел на коврик.
На следы его каблуков — не чёткие, но угадываемые.
На кофейный же, смазанный след тапка.
На пустое место, где должен был быть парик.
И в этот момент пришло самое неприятное ощущение.

Не страх.
Не паника.
А тихое, липкое,ледяное прозрение…
 Т-тётя Зина…

Со стороны спальни вновь раздался звонкий смех Леры,
молнией поразив позвоночник.

Он со стоном сполз по двери…зацепился за полу ночнушки и с «Бум» приземлился на пятую точку.

Смех прервался встревоженным восклицанием Милы:
Паап…Ты живой!?
И Лериным.
Все же каблы!
Они выглянули из-за двери
 Доброе утро.

 Если б…

Извините…а вы… сейчас… без каблуков?

Он посмотрел на неё так, как смотрят люди, которых пытаются поймать на старых ошибках.
 Лучше бы они.


Лера заметила тапки и огорченно выдохнула:
 Не угадала.

 Он кивнул:
 Я тоже хоть этому рад.
Э
Мила же, с самым спокойным лицом в мире:
 Пап, а ты в них ночью был просто прекрасен.
Он поперхнулся.
 Мила!
Лера добавила:
 Подтверждаю. Я ничего не понимаю, но стиль у вас… уверенный.
 И парик в тему.
 У раз оного нет, то чалма из розового шарфа …

-  Лера, ша!

- Да я ничего.

 - Пошли лучше на кухню, дай человеку прийти в себя!

Он ещё сидел на полу, спиной к стене, лелея пятую точку
 — не из-за боли, а из уважения к пережитому.
Может все еще уладится?
Тапки не согласились.
 Левый, либерально демократический, тяготел к выходу.
Правый, пролетарским антагонизмом - в сторону кухни.
Шпильки же соблюдали нейтралитет и  злорадно молчали.
Из кухни донёсся шум кофемашины.
 И Лерин голос:
А я тебе говорю, это не случайность. Это система.
Какая система.
Расширения сознания. И  необъятное он часто обнимает?
Ты имеешь ввиду юбку?
И ее, и космическую блузку, и туфли с париком…
Раздельно я это видела по полкам.
Но в комплекте - только сегодня.
Во! Вот тебе и система.
пауза.
Давай закроем тему. Тебе сливки?
И пиво тоже.

Он медленно поднялся, держась за стену.
Не столько из слабости, сколько чтобы выиграть время.
Какая система!? Ну раз, ну два…
И тут система обиделась и нагнала его.
Звонок был требовательный, с привкусом контор.
На такой не отреагировать - себе дороже.
Участковый. Нет.
И не черный галстук к белой рубашке под строгим пиджаком.
И даже не черный человек с фонарем во лбу и повестками…
Никто из них не заставил бы сердце провалиться в желудок.
Это было страшнее…

Линялый халат.
Стоптанные тапки.
Огненно рыжая химия кудряшек.
Авоська с подозрительно знакомым локоном наружу.
Вот что заставило сердце юркнуть в пятки.
Т-тетя Зина. Здрасти.
Она прищурилась.
Чуть склонила голову набок.
Авоська лениво качнулась — локон в ней качнулся вместе с ней.
 А не подскажешь ли, мил человек…
кто это у нас кофием полы моет?
Он моргнул.
 Кофе?..
 Им самым. Натуральным. С пенкой.
Не “три в одном” галимом, А сразу видно — Сантес.
Он инстинктивно посмотрел вниз, будто пятно могло исчезнуть от одного взгляда.
 Это… случайность.
 Случайность, — повторила она спокойно. — Это когда капля.
А тут — флюид арт.
Экспрессионизм подъездный.
С кухни донёсся смех. Потом быстрое ш-ш-ш.
Он попытался улыбнуться. Не вышло.
 Я всё уберу.
 Сейчас? — приподняла она бровь. —
Или как в прошлый раз — “в планах на пятилетку”?

Авоська  качнулась чуть сильнее.
Локон демонстративно выглянул наружу еще сильнее.
Он это увидел.
И сделал вид, что не увидел.
 Тётя Зина… — начал он осторожно, —
это, возможно, недоразумение.
 Недоразумение, — кивнула она. —
Оно обычно на голове носится.
А потом внезапно пропадает.

Тишина стала гуще.

Из кухни:
 Пап, тебе помочь?
 Я сам!
Она посмотрела на дверь кухни. Потом снова на него.
Значит и дочка в гостях.
Да. С подругой.
Она насупилась сильнее. Голос стал как у судебного пристава.
 Значит так, мил человек.
Подъезд — это лицо дома.
А лицо кофием не умывают.
Шагом ближе.
 Тряпка есть? Или им тереть будешь?
Локон, будто почувствовав опасность быть использованным не по назначению, медленно втянулся в авоську.
Чайник включали?
У меня кофемашина.
Тоже пойдет. Пенку льет?
И она проследовала на кухню.
А ты иди, отмывай прегрешения.
Мы пока с девчатами чайку попьем.
Поболтаем о нашем, женском.

Пока вода наполняла ведро, он почувствовал облегчение.
Кажется пронесло.Сейчас все отмою и заберу парик.
И больше никогда. Только дома.

С последней каплей из кухни прорезалось:
Ну он же хороший.
На что тетя Зина хмыкнула:
Когда спит зубами к стенке, а не шляется по подъезду.
Кофемашина  тренькнула и перешла к другой операции.
Не жалей молочка, не жалей. А то раз пожалеешь, два…
Вот они от рук и отбиваются.
Кто в рюмку зачастит.
Кто штаны с юбкой попутает.
Он сжал ручку ведра.
Вода возмутилась буруном.
И впервые за утро он понял —
дело не в парике.
Дело в случае.
 Место.
Время.
Обстоятельства.х
Раздался вкусный серб.
Я, конечно, не против. Но за порядок.
Серб продублировался.
Ты еще тут? Заодно и бумажки  по лестнице собери. Да и до крыльца протри попутно. Потом и с тобой по душам потолкуем.
Лере надоело ее менторство.
Тетя Зина. А вы что, лунатизмом страдаете?
И блюстителем нравов на полставки?..
Раздался глубокомысленный серб.Ответку он уже не услышал, тихонечко прикрыв входную дверь.



Глава 3.
 Караван в отдельно взятом подъезде.


 
Лестничная клетка обволок тола привычным амбре.
Котов.
 Каши.
Брошенного окурка.
Разномастная плитка тужилась претензией на художественность.
Черный квадрат окна сменил масть на грязно серый - словно сотый лист репродукции Малевича в тестовом прогоне старенького принтера.

Лифт регулярно скрипел сочленениями.
Гоняя себя вверх и вниз.
Вызывная кнопка запрещающе горела красным.

 Он поставил ведро.
Тряпка легла на пол.
 Кофейное пятно у двери уже подсохло.
Теперь оно выглядело не как след паники, а как улика которую нужно уничтожить и забыть навсегда.
Он опустился на корточки.
Провел тряпкой.
Пятно не исчезло сразу.
Сначала размазалось.
Потом посветлело.
Потом стало «почти ничего».
Вот это «почти»
и было самым неприятным.
Он мыл медленно.
Тщательно.
Не из усердия —
из ощущения,
что за ним смотрят,
даже если никто не стоит за спиной.
Бумажки у лифта.
Чужие.
Не его.
Но он их поднял как и было предписано.

Работа стала монотонной.
Поболтать тряпку в ведре.
Отжать.
Замочить плитку.
Побултыхать.
Отжать.
Вытереть насухо.
Алгоритм.
Конвейер.
Раз.
Два.
Три.
Из ниоткуда привязалась мелодия.
Отрезав мозг от мыслей.

Мерная поступь,
Зной.
Песок…
И вдруг вспышка.
У меня же в смарте есть.
Пусть хоть это приятно будет.
Он нырнул рукой в карман халата.
Мокрый палец скользнул по экрану.
Нашел.
Нажал.

И полился чарующий голос Эллы и сакс повел протяжно и вечно.

Он опускался медленно и величаво.И даже лифт будто подстроился под ритм.
Добавляя свой “Бамс” ударным оркестра.

Он спускался и за ним спускалась дорожка мокрого бетона.
Вода уже даже не техническая - мутная.
Как утро после праздника.

Спустился на пролет ниже.
Потом ещё.
Каждый шаг — осторожный,
чтобы каблук вчерашней нелепости не вернулся эхом.
След от тряпки тянулся за ним,
контрастный,
мокрый,
 блестящий.

Сверху щелкнуло немного иначе.
Глухо.
Раскатисто.
Он замер.
Не потому что боялся.
Потому что выглядел…
так себе.
Ночная рубашка под халатом.
Тапки.
Ведро.
Тряпка.
Поза человека,
который внезапно оказался в середине собственной кармы.

Лифт начал спускаться.
Медленно. Уже собственным ритмом.
С этажа на этаж.
Щёлк.
Пауза.
Щёлк.
А он стоял на последних ступеньках первого этажа,
чуть согнувшись,
как будто хотел стать ниже ростом.
Вода капала с тряпки.
Раз.
Два.
Три…

Лифт снова щелкнул с удовлетворением хорошо выполненного дела.
Створки раскрылись.
Никто
 не
вышел.
Только порыв ветерка понес
 тонкий, дорогой, уверенный аромат.
Не подъездный.
Не случайный.
Не для этого мокрого бетона.
Облако летело первым, словно хозяйка проверяла им пространство прежде, чем шагнуть самой.

В голове мелькнуло:
Хорошо что дверь в холл прикрыта..
Тряпка продолжала движение.
Раз-два-три.
Но ритм стал мягче.
Он втянул воздух.
И узнал.
Не имя.
Подпись.
Женщина, которая знает себе цену.
Створки мягко сошлись.
Процокали к выходу шпильки.
Лифт ушел вверх.
А аромат задержался —
как напоминание без слов.
 Она.
Из пятнадцатой.
Ирина.

Ну вот и площадка. Самое грязное место всего дома. Впереди для уборки только холл и крыльцо.
Тут имели честь быть пустые бутылки. Даже две.
 Пивная — честная.
 И вторая из под шмурдяка — подозрительно мутная.

Он усмехнулся.
 Стройотряды.
 Вечные споры — кто дежурный по стеклотаре.
По бетону рассыпалась арт-мозаика из бычков и огрызков спичек.

 С окурками он справился быстро — вооружился совком и веником, даже похвалил себя за предусмотрительность.
Вода в ведре уже стала угольной.
 Бетон темнел пятнами — от мокроты к грязноте, от грязноты к художественным разводам.
Он двигался по траектории, как будто усреднял градиент, маскируя собственный след присутствия.
Пятая точка, все еще недовольная судьбой, подтолкнула дверь.
Скрип совпал с перестуком опускающейся кабины лифта…
***
Зоя неторопливо собиралась на улицу.
Подвернулась оказия через третьи руки.
Что-то такое — ну прям супер-пупер.
— И винчика бы взять… — лениво копошилось у неё в голове.
И Жанет придёт. Как раз два в одном.
Добавлю колорита в «Улыбку» — посмотрим, чем оно обернётся.
Она приложила одно платье. Повесила обратно.
Другое.
Нет. Не то.
Надо выглядеть по-деловому. А то запишут в блондинки — и денег сдерут больше.
В итоге выбор пал на строгий деловой костюм.
И только в лифте спохватилась — смартфон остался дома.
 Ну непруха… Что я в транспорте делать буду?
Так бы музычку послушала.
Да не возвращаться же.
Лифт издевательски скрипел.
Тормознул на седьмом.
В кабину вошла женщина.
Подчеркнуто деловая. Безупречный макияж.
Небрежно свисающая маленькая сумочка — в тон бежевых лодочек.
 Привет!
 И тебе не хворать.
Бровь у женщины едва заметно приподнялась
Опять остановка.
Створки снова скрипнули, впуская в объём кабины тапки, авоську и пакет сахара.
Ольга перевела взгляд на новую попутчицу.
 Тётя Зина, а мы вниз едем.
 Да и я туда же…

Теперь бровь поползла вниз — но уже у Зои.
Реакция была мгновенной. Хорошо, что не вслух.
Повезло же пересечься.

Тётя Зина повернулась к Ольге.
Сахар прижала к груди — жестом «не ваше».
Авоська, напротив, качнулась вперёд.
Ольга скользнула взглядом по натюрморту.
 Тётя Зина, я смотрю, вы имидж сменить решили?
 Имидж? Какой имидж?
Имиджа у тебя не допросишься!
Сколько раз просила — покрась да покрась.
А ты всё: то массаж, то дефиляция.
Замолчала, насупившись, и тут же посветлела лицом.
 А имидж  сейчас увидишь.
Ольга попыталась оправдаться:
 Так не было у нас занятий по стрижке.
Вот только сегодня. Да и то — мужская.
И в этот момент лифт гостеприимно раскрыл створки.
Первый этаж.
 На выход, дамочки.
***
А он стоял в позе журавля.
 Одной рукой держал тряпку
 Другой — дужку ведра.
 Корпус - наклоном вперед.
 Нога — выставлена для равновесия.
Пятая точка — стратегически наружу.

Повернуться он не успел.
Скрип двери в холл совпал с перестуком кабины.
Щёлк.
Створки лифта разошлись.
Трое.
Вышли.

Со стороны это выглядело как драма из жизни природы -
 голова в песке, а хвост — на обозрение публики.
Первой хмыкнула тетя Зина.
 А вот и ночной стилист…
 Журавушкой подрабатывает.
А реквизит-то не весь…
Авоська качнулась.
 Да повернись ты, повернись.
 Пятая точка разговаривать не умеет.

Ольга посмотрела вниз — на траекторию мокрой тряпки.
 Потом — на его вытянутую спину, отметив мимолетно - не горбиться, спина ровная.
Зоя не сказала ничего, но картина уже вызвала злость.
Тапки.
  Тряпка.
    Халат.

Он медленно перенес вес назад.
 Опустил пятку.
  Подтянул корпус.
    Повернулся.
        Слишком ровно.
             Слишком собранно.
                Плечи расправились — машинально.
И это было опасно.
Не потому что они его увидели.
 А потому что он выпрямился красиво.
На секунду.
Но ее не заморозить и не отмотать назад.

И секунда рванула вперед, потеряв интерес к квартету.
Тряпка повисла в руке.
 Ведро осталось в одиночестве.
 Мокрый бетон блестел, как летний театр после дождя.

 Интересно… — протянула Зоя.
 Ты у нас мальчик… или девочка?

Тишина не дрогнула.
 Только лифт мягко втянул створки за спиной.

Он -
Не ответил сразу.
 Не опустил плечи.
 Не дернулся.

Зоя чуть усмехнулась.
 Я просто уточняю. Чтобы понимать, к какому мастеру записывать.

Тётя Зина фыркнула:
 Он сам мастер. И запись у него сегодня лампочки менять.

Ольга молчала.
Она смотрела на линию шеи.
 На осанку.
 На то, как он стоит в тапках — но не в них.
В её голове сложилось емкое и непререкаемое - «Пластик».
Она развернулась к выходу.
 Подъездная дверь отворилась, выпуская ее в солнечный день.
Но ей  интересен был сумрак.
 И это призадержало ее на крыльце.

Зоя сделала шаг ближе.
 Ну-ка…
Она протянула руку раньше, чем он понял — к чему.
Авоська в руке тёти Зины качнулась.
 Локон мелькнул наружу.
 Дай сюда.
 Эй! — Зина не успела возразить.
Парик уже был у Зои.
Она стряхнула его, как пыльную тряпку,
прищурилась.
 Так вот ты какой… ночной реквизит.
И прежде чем он отшатнулся, она напялила его ему на голову.
Грубо.
 Криво.
Шапкой ушанкой.

 Стоять.
Он застыл.
Парик сполз на лоб.
 Локон закрыл один глаз.
Зоя шагнула ближе.
 Вот теперь картина полная.
Она обошла его полукругом.
 Не любуясь — оценивая.
 А я-то думаю… чего не хватает.
Пауза.
 И таки не определился.
Это не был вопрос.
 Это был укол.

Он медленно поднял руку — снять.
Шлеп!
 Рука перехватила запястье.
 Не дергайся.
 Раз уж надели — стой.
Зоя победно усмехнулась:
 Да ладно тебе.  Я ж не кусаюсь.
И тихо, почти шёпотом, только ему:
 Или кусаюсь?
Тётя Зина хлопала глазами,
Ты чего творишь-то… — выдохнула она.
Зоя обошла его полукругом.
 Проверяю.
Зоя наклонила голову.
 Ну?
 И кто ты сегодня?
Это была уже грань.
Камень на краю пропасти.
Тётя Зина, наконец, пришла в себя:
 Эй! Не балуй! Подъезд — не цирк.

Но сцена уже случилась.
Он вытянулся еще сильнее.
Плечи — назад.
Шея — длиннее.
Подбородок — в линию.
Почти балетная стойка.
 Не демонстративно.
 Мышечно.
Сделал шаг назад.
Ещё один.
Отступление — мягкое, выверенное.
 Отвечай, — тихо сказала Зоя.
 И шагнула за ним.

Он не мог повысить голос.
 Не мог оттолкнуть.
 Не мог ударить.
Даже и мысли такой не мог допустить.

Еще полшага назад.
 Смещение корпуса.
И натолкнулся на ведро, стоявшее в проходе.

Мутная вода вырвалась на свободу.
Грязная.
 Угольная.
По плитке к брючинам ее костюма.

Зоя отшатнулась.
 Ты что творишь?!
Он замер.
 Осторожно…
Скользко…
Пожалуйста…
Извините…
Скороговоркой, с видом побитого щенка .
Она оторвала взгляд от грязевого озера.
Перевела на него.
Всмотрелась, дольше чем нужно,
словно внутренний компьютер просчитывал сценарии дальнейших шагов.

Выдохнула.
Без визга.
Крика.
Ровно.

Умеешь создать впечатление.
Тётя Зина всплеснула руками:
 Ой, господи!

Ольга не сдвинулась.
Она увидела всё:
Грацию тела.
Выверенность жеста.
Даже твердость подбородка.
Отступление - как баррикаду от худшего.
Испуг-  не за себя.

Он не ответил.
Тряпка всё ещё была в его руке.
Он шагнул в ее сторону, склоняясь.
Я вытру.
Зоя отступила на шаг.
Стой.
Он опять замер статуей.

Из лифта вышел мужик в трениках и засаленной футболке
 с мусорным ведром.
Зоя бегом кинулась в кабину.
Лифт тронулся.
И скрип тросов ответил за эхо
 … впе…чат…ле…ни…е…

Тишина.
Вода всё ещё захватывала плитку за плиткой.
А он стоял с тряпкой в руке.
Плечи уже не в балете.
 В избыточной тяжести.

Тётя Зина бормотала что-то про «ненормальные времена».
Ольга стояла в проеме.
Свет улицы за её спиной делал её силуэт почти графичным.
Она не смотрела на лужу.
Не смотрела на Зину.
Смотрела на него.
 Кстати, — сказала она спокойно.
 Без насмешки.
Будто ничего не произошло.
 У нас сегодня мастер-класс по мужской стрижке.

Он поднял глаза.

 Абсолютно бесплатно.

Она чуть склонила голову.

Я смотрю… вам пора освежить прическу.

Ни улыбки.
 Ни укола.
Просто факт.
И растворилась в солнечном дне.

Тётя Зина пробормотала:
 Ну и дела…
Тряпка.
Ведро на боку.
Сюр-арт по плитке.

А в голове:
Не лицо Зои.
Не ее «мальчик или девочка»…

А момент, когда он вытянулся:
Слишком плавно.
Слишком красиво…

Он поморщился.

Тело предало его раньше, чем язык.
И ещё одна мысль — неожиданная - Ольга.

Она не смеялась.
 Не давила.
 Не жалела.
Она предложила.
Как будто ничего не случилось.
Как будто он прошел непонятной природы тест, и он был с пометкой “плюс”.
Это было непонятно.
И… странно спокойно.

Он присел.
Поставил ведро как нужно.
Отжал тряпку.
И вдруг поймал себя на том, что впервые за утро
 думает не о парике.
 Не о Зое.
А о том, как он стоял, двигался
И почему не иначе.
Он повернулся к бормочущей тете Зине.
Я поднимусь. Воду поменять.

***

Глава 4.
Во всем виноват… кран.


Звонок был не звонком, а тревогой.
   Короткий, резкий, с той особой паузой между нажатиями, когда ясно — человек за дверью не уйдёт. И не отстанет.
   Он выныривал из сна тяжело, будто из густой воды. Голова гудела, тело не слушалось, во рту пересохло.
Несколько секунд он просто сидел, глядя в стену, не понимая, утро это или ещё ночь.
   Звонок повторился. Уже без паузы.
   Халат лежал на спинке кресла. Он накинул его поверх ночнушки, путаясь в рукавах, и, шаркая, добрался до двери.
Ну наконец-то!
   Тётя Зина стояла в проеме, уперевшись рукой в косяк. Домашний халат. Разношенные тапки. Короткая химия, крашенная хной, торчала в разные стороны.
 Ты чего спишь? Квартиру топят!
 Кого… — он моргнул.
 Где?
Да наверху! — всплеснула она руками.
 Двадцать седьмая! А это, между прочим, десятый этаж.  Вода, она ж не дура — вниз пойдёт. По всем, по цепочке. И ко мне дойдёт, и к Ольге, и к Ирине, и к тебе, если вовремя не шевельнуться.
   Он машинально глянул под ноги, будто ожидал увидеть лужу прямо на своем третьем.
Я не сантехник…  можно же  в ЖЭК позвонить..
Знаю, — перебила она.
Сейчас все не сантехники. Но руки у тебя есть и голова, вроде, тоже.
Инструменты какие-никакие наличествуют?
   Он кивнул, уже понимая, что выбора нет.
Вот и славно, — сказала тётя Зина и развернулась к лестнице.
Пошли.
Так мне умыться, переодеться.
Какое переодеться?! Ну разве комбинезон возьми. Так и в халатике пойдет. Не впервой тебе в нем. Все уже знают что это твое.
Я с тобой зайду, чтоб за вчерашнее не бурчала. А то ещё подумает, что  кого нипопадя привела.
И не лифт! — бросила через плечо.
Пока он там доползет, уже полдома зальет. Пешком быстрее, да и полезно
   Он захлопнул дверь, не запирая, сунул ключи в карман и потащился за ней вверх.
   Халат путался в ногах, ночнушка липла к коленям. С каждым пролетом дыхание сбивалось, а в голове всё ещё было пусто, будто его выдернули из сна не в утро, а в чужую роль.
Тётя Зина шла бодро, считая этажи автоматически:
Девятый… десятый… Вот, пришли.
   Он поднял голову. Табличка “27”
Ну? — обернулась она.
Чего застыл? Хозяйка уже на ушах стоит. Так что давай аккуратно, но быстро.
   И он шагнул к двери двадцать седьмой, еще не зная, что это утро запомнится ему надолго.
   Дверь в двадцать седьмую открылась почти сразу, будто за ней стояли и ждали.
Ну наконец-то, - сказала хозяйка без приветствий.
   Зоя была «по-домашнему». С  выражением лица, в котором сдержанность аккуратно уложена поверх раздражения . Ни крика, ни паники — именно та стадия, когда еще держат себя в руках, но вот-вот перестанут.
Проходи, — бросила коротко.
Там.
   Он шагнул в квартиру, тётя Зина осталась на площадке, неприглашенной.
Я рядом, — сообщила она громко и со значением.
Если что — зови.
     Зоя уже шла по коридору, не оборачиваясь. Он машинально последовал за ней, ощущая, как ночнушка прижимается к ногам недовольная потерей покоя, а сон все не отпускает до конца.
   Кухня была сухая. Чистая. Слишком сухая для слова «топит».
Вот, — Зоя ткнула пальцем под мойку.
Он опустился на корточки, заглянул.
 Капля.
 Пауза.
 Ещё капля.
     Не ручьем. Не струйкой. Самый противный, изматывающий вариант, когда вроде бы и не авария, но если оставить — обязательно произойдет.
 С ночи так, — сказала она.
Сначала думала — показалось. Потом услышала. Кап… кап… — она щелкнула пальцами в такт.
Ненавижу.
       Он кивнул, протянул руку, нащупал соединение, слегка подтянул.
Капля сорвалась снова.
Ясно, — пробормотал он.
Надо разобрать.
Делай, — коротко ответила Зоя и отошла, опершись бедром о столешницу.
   Он снял халат, бросил его на спинку стула — машинально, даже не подумав. Остался в ночнушке. Развернул комбинезон, неловко влез в брючины и рукава. Потянул бегунок молнии и тот по традиции застрял на середине. Махнул рукой. Полез.
     Зоя чуть не разродилась колкостью. Но неожиданно для себя самой прикусила язык.
“Стоп.
 Остынь.
 Это шанс.
 Испугаю, а так можно и попробовать.
Опять ночнушка, может и трусики. Бюстика вроде нет, значит будет.
Классика жанра.
 Милая, милая моя переодевашка. Поманю шмотками и лаской - будет мой. Главное не торопиться”.
    Капля сорвалась и попала прямо на шею.
Холодная.
Мерзкая.
Он вздрогнул.
 Осторожно, — сказала она уже участливо.
Не промокни.
Неуютно будет.
    Он не ответил. Возился молча, сосредоточенно, подтягивал, проверял, снова подтягивал. Капли стали реже. Потом почти исчезли.
Вроде все. Надо понаблюдать, но сейчас не течёт.
      И паузой, будто долго искал и наконец нашел повод сказать важное, лежащее камнем на душе:
И извините за вчерашние. Я не хотел.
Зоя, просто Зоя. Да ладно, с кем не бывает. А ночнушка у тебя симпатичная. Особенно кружево к лицу. Шелк?
    Он покраснел.
Мне…посоветовали.
     Оборвал себя. В голове мелькнуло:
Чего это я повелся?!
   А Зоя словно и не услышала.
Перепроверь. Вдруг еще что на соплях.
   Он возился под раковиной еще минут десять, когда почувствовал, что внимание за спиной стало слишком плотным. Не взгляд — присутствие.
Ску-у-учно… — раздалось с ленцой.
    Привлеченный незнакомым голосом он неловко изогнулся. И краем глаза уловил причину.
    Подруга Зои. И  была она не просто в домашнем, а в том самом «когда  вдруг можно и пошалить».  Красиво, богато, с намеком на форму. И он тут же, от усиливающегося смущения, уткнулся глубже под мойку.
   Потянулся — сильнее, чем следовало. Ткань предательски треснула — негромко, но так, что в тишине кухни звук прозвучал как выстрел.
Он замер.
За спиной — молчание.
   Жанна, стоявшая в дверях кухни, чуть приподняла бровь.
Зоя тоже посмотрела — сначала на комбинезон, потом ниже, потом снова на него.
    Лопнувшая штанина разошлась почти до бедра, и стало видно то, что до этого прикрывали тапки и складки ткани:
 вовсе не носки,
 не термобелье,
 не пушок волосиков,
 а чулки.
Гладкие,
 темные,
совершенно не повседневные.
 С широкой кружевной резинкой.
 О! — сказала Жанна без насмешки, скорее с интересом.
Это… неожиданно.
   Он почувствовал, как у него запылали уши.
 Я… это… — начал он, пытаясь выбраться обратно и одновременно неловко стягивать разрыв.
Ничего, — спокойно сказала Зоя.
Не первый раз же.
    Не громко. Даже не удивлённо. Скорее  тем самым тоном, которым люди фиксируют редкую, но все же обыденную деталь.
   Он медленно начал выбираться обратно, неловко подтягивая ногу.
Это… — начал он и осёкся.
Подожди, — перебила Жанна.
Не дергайся. Сейчас только хуже сделаешь.
   Он застыл, всё ещё на коленях, и наполовину под мойкой.
Жанна подошла ближе, оперлась рукой в столешницу и посмотрела внимательнее —изучающе, без  капли смущения.
Зоя, — сказала она спокойно, — ты это видишь?
Вижу, — так же спокойно отозвалась Зоя из-за его спины.
 Интересное решение, — продолжила Жанна. — Рабочая форма с элементами… домашнего уюта.
   Он почувствовал, как у него уже горит и затылок.
 Это не… — снова начал он.
Да не оправдывайся, — махнула рукой Жанна. — Я просто уточняю для себя картину мира.
Комбинезон, значит, поработать. А под ним — отдохнуть. И что ближе?
   Она прищурилась.
Слушай, а ты всегда так ремонтируешь? Или это спецзаказ?
Кивок головой вроде и в никуда.
Жанна, — предупредила Зоя.
   Без резкости. Скорее для порядка. Скоре чтобы было “слово за мной”.
Что? — искренне удивилась та. — Я же не смеюсь.
Хотя… нет, вру. Немного. Смеюсь, но по-доброму.
   Он наконец выбрался из-под раковины и попытался встать, но Жанна тут же добавила:
Стой. Не дёргай штанину. Уже поздно делать вид, что ничего нет.
   Она наклонила голову, разглядывая разрыв.
Слушай, а ведь аккуратно носишь, — заметила она. — Не как человек, который «ой, с носками перепутал».
   Улыбка стала шире.
 Значит, не первый раз?
 Жанна, — повторила Зоя, уже с намёком.
 Всё-всё, молчу.
Жанна подняла руки в примирительном жесте, но тут же добавила:
Хотя нет. Последнее. Обещаю.
   Она посмотрела прямо на него.
Ты только не переживай. Мы с Зоей люди взрослые. Видели всякое.
   Небрежно, будто между прочим:
 И похуже сочетания тоже.
      Он сглотнул.
 Ты под мойкой закончи, — вмешалась Зоя, делая шаг вперёд. — А потом уже будем обсуждать моду.
Вот, — кивнула Жанна. — Золотые слова.
   И уже направляясь к комнате:
Но, Зоя…
   Она обернулась.
Я бы на твоём месте запомнила этот образ. Вдруг пригодится.
   Он снова полез под раковину, стараясь не думать ни о чулках, ни о словах, ни о том, почему у него нет ни сил, ни желания возразить.
Да  и на что возражать.?! Сказано было мягко, без ругани, без ярлыков.
   А Зоя, глядя ему в спину, задержала взгляд чуть дольше, чем требовалось.
Жанна же, бросила через плечо, почти весело:
Комбез, кстати, тоже симпатичный.
Пауза.
Был.
 Помолчала немного в поисках чего еще сказать.
Жаль.
Залатанным не то будет.
Ничего поменяешь. Не вижу  проблемы.
Или заменят за тебя.

Жанна!
   Но дверь комнаты уже закрывалась.
   И именно в этот момент у него впервые мелькнула мысль — не тревожная, а просто странная:
Почему мне кажется, что это уже не просто ремонт?
   И перебилась сиюсекундным.
Слава богу что не бузят. Дуэтом.
   Зоя отвернулась к столу, достала рюмку, поставила рядом с бутылкой.
За дам, — сказала она ровно. — И за то, что не затопило.
   Он выбрался из-под раковины, выпрямился неловко, придерживая штанину.
 Я… не пью, — сказал сразу, будто заранее ожидая такого предложения.
 Совсем. Мне плохо становится. Даже от мизера.
   Это была не поза.
Не оправдание.
 Просто факт.
Зоя посмотрела внимательно. Чуть дольше, чем нужно.
Даже так? — без насмешки. —
Интересно.

Проверено, — добавил он. — Не геройствую.

Чуть-чуть, это меньше чем мизер — сказала она.
Не настаивая. Просто подвигая рюмку ближе.
А как…
   Она не завершила фразу.
   А он, чтоб не услышать того чего боялся, просто поднес рюмку к губам.
Проглотил.
Обожгло.
 Желудок сжался.
Но выдержал.
Через несколько минут в голове зашумело.
Спасибо, — сказала Зоя.
   Он кивнул, собрал инструменты,  и неловко прижав порванную штанину, вышел за дверь.
Дверь хлопнула и Жанна тут же выглянула из комнаты.
Я соскучилась.
   И  не дождавшись отклика:
Забавный. И покладистый.
    Зоя смотрела на дверь.
Не твой формат.
   Жанна пожала плечами, потянулась кошкой.
Не сейчас.
   Жанна замерла.
 Что-то в тоне было… не так.
   Пауза затягивалась.
   Она первой нарушила тишину.
 Ну что, — протянула она, — интересный экземпляр. И правда не пьёт?

— Не врёт, — ответила Зоя коротко.
   Жанна села на край кровати, машинально поправила бельё. Движение выдало форму — слишком правильную для тела. Зоя  видела это и раньше. Отметила и сейчас.
Сними ты его, — сказала вдруг. Я что, силикон кусать буду?
   Жанна фыркнула, но подчинилась. Движение было привычным, отработанным.
 Зоя отвернулась — не из смущения. Из-за потери интереса.
   Мысли метались, мешали друг другу.
Ночнушка. но не прятал.
Чулки. Даже не колготы.
Не пьет. Видно по спазму.
 Но поддался без жесткого настаивания.
Смущается. Но не комплексует.
Не сильный. Вязкий какой-то.
А с вязкими легче.
Очаровать.
Подкупить шмотьем.
Внушить, что Слово - это Я.
А там и…
   Сладкая картинка засияла радугой.
Место .
Коврик.
Взгляд обожания.
Готовность всегда услужить.
Картинки строились одна за другой. Обрастая по ходу подробностями.

Он может не понимать, но узнавать и тянутся к нему, видя любой другой.
Как лестничную площадку, где всегда сквозняк.
Как запах подъезда.
Как звук лифта.
Как мою дверь.
За которой единственная Я.
Довести до привычки.
До рефлекса.

***

   Он спускался по лестнице. Не потому что был расстроен. Просто как всегда бывает, неприятность не любит одиночества. Ей всегда нужны подруги. На этот раз подругой стал друг. Да, да. Механизм. Тот самый - железный и лязгающий.
Кнопка вызова загоралась и тут же гасла, а кабина, своей жизнью, шлялась между этажами.
А в голове шлялся сумбур.
 ‘ Ну почему так получается! Зачем ему эти краны, сифоны, трубы.
И не выдержанный язык”.
   Мысль скачком вернула его под мойку и тут же немного назад.
  “Я же как дома переоделся. Снял халат и… Но она же ни слова. Не увидела? Или промолчала, пока работу не закончу”?
   Он непроизвольно замедлился, шаркая тапками по ступеням. Разрыв получил собственную свободу. Чулок зашептался со сквозняком.
  “И как она это сказала? Что ночнушка симпатичная и кружево к лицу.
И что шелковая, не синтетика мгновенно определила. Значит и увидела и не придала значения”.
Непроизвольно вырвалось:
Или одобрила?! Значит…
   Лифт проскрипел где-то рядом саркастическим смешком и удалился с перестуком вниз.

Хлопнула дверь. Щелкнули одним, вторым оборотом ключи.
 Зацокали каблучки.
Он замер. Не хотелось чтоб его кто-то увидел.

Заскрипели створки кабины.
А кого то слушается.
 Не меня…

***
   Отдавая дань привычке Ирина, хозяйка 15й квартиры, небрежно бросила взгляд на мутноватое отражение в зеркале, поправила шлейф шарфа и осталась довольна. Мыслями она была уже в магазинах.
 Единственно сомневалась - с какого начать.
 Махнула рукой. Там видно будет.
   Створки разошлись.
    И тут она, даже не удивившись этому, была остановлена тетей Зиной.
   Неизменный халат, родом из времен чуть ли не Великой смуты. Хоть царственного в нём оставалось разве длина.
Огненно- рыжая химия сигналила “Стоп”. Заношенный тапок подвис в воздухе - в раздумьях то ли преградить путь, то ли отступить.
Ирочка! Ты только посмотри, что твориться! Это не жильцы, а мамаева орда!
Только вчера из третьей полы помыл - вон и Зойка тому свидетель, а уже грязи натаскали.
Ну ни срамота! Эх, нет на них товарища Сталина…

Теть Зин!  А можно я пройду?
   Тетя Зина обиженно поджала губы. Как же - не дают рассказать.
А этот, который с третьего, представляешь в халате был. Мой и то лучше!Хоть и старый.
 Короткий, испытующий взгляд на Ирину.
   Ждёт ли согласия?
 Комплимента?
Участия?
Оказалось — ни того ни другого.И тетя Зина резко сменила тему на более близкую ее сердцу:
У тебя много чего есть. Может и половичок какой завалящий найдешь. И тебе благодарность. И народу польза.
И уже в упор:
Ну так что?
    И в этом вопросе уже не было просительства.
Тон отдавал железом коллектора.
Аура  ожидания.
Аура требовательности.
Она обволокла и Ирину, и облачко её парфюма — сильной, ухоженной, значимой женщины. Вынудив соглашаться.
Все знали: с тетей Зиной лучше не спорить.
— Тётя Зина… Я посмотрю. Кажется, был.
— Вот и ладненько. Я знала, что ты за обчиство.
   И довольная собой пропустила Ирину к выходу.
   На следующий день коврик лежал у лифта.
Новый.
Слишком парадный.
Слишком дорогой для подъезда.
Прямоугольник порядка среди привычной пыли.

***
   Он вышел с ведром — полупустым, но всё равно уже с весом. Халат на нём был тот самый — цветочный, мягкий, домашний.
Не прятал, но и не подчеркивал.
Привычно повернул к лестнице.
Толкнул дверь в холл.
Замедлился.
Посмотрел на коврик.
Слишком опрятный.
Слишком показательный.
   Нога чуть приподнялась — и вместо шага  он начал обходить его по дуге.
 Почти извиняясь за минутную слабость.
Не хотелось топтать.
 Пачкать.
Старить.
   Лифт заурчал.
Двери раскрылись. И в этот момент из кабины вышла Ирина.
Шагнула легко, но притормозила — ровно на долю секунды.
Взгляд — быстрый, но внимательный.
Халат.
Ведро.
Голые щиколотки.
И при этом — прямая спина.
Она вспомнила очередной монолог тети Зины.
«Тот, который с третьего… в халате был… полы мыл…»
   Вот он. Не ожидала увидеть так скоро.
Она не заговорила.
Не улыбнулась.
Просто отметила.
Одежда — странная для мужчины.
Но не смешная.
На нём она сидела… органично.
Худощавый. Плечи покатые, но не слабые.
Сухая, собранная линия рук.
Причёска чуть запущена, будто времени нет на салоны.
Но выбрит гладко.
Всё в меру.
   Она кивнула, когда он посторонился.
А мысль, почти деловая, легла спокойно:
Переодеть бы.
И было бы очень даже ничего.
Без романтики.
Без фантазий.
Как констатация.
Как оценка материала…
Лифт закрылся.
Ирина вышла во двор.
   Он остался с ковриком, который так и не потревожил..
И… С Облаком Аромата.
Тревожащего.
Зовущего.
Намекающего.
Дежа вю?
   Пылинки в столбе света гонялись бабочками друг за другом.
Он постоял еще немного и вышел следом.
***
   Зоя сидела за компьютером.
Что он тогда слушал то? Тягомотина какая то. И как найти, чтоб не тыкать пальцем в небо?
 Музыки миллион и маленькая тележка.
Загуглить что ли. Отсечь лишнее?
   Она открыла Google. Пальцы заклацали  по клавиатуре.
“Основные направления в м…”. Где эта чертова “У”? А. Вот… узыке”
  Гугл выдал:
   Основные стили музыки делятся на четыре главные группы: поп, рок,академическая. К самым распространенным направлениям сегодня относятся хип-хоп, R&B, кантри, EDM, джаз, регги…
R&B, EDM… Что за фигня?!
Тут вовек не разберешься.
   Она откатилась на кресле. Зевнула.
Встала.
 Подошла к окну.
На краю зрения мелькнула соседка из 15й. Она скривилась.
Фифа! И какой же “папик” тебе кошелек завещал?! Мне б такого. Тут крутишься как белка в колесе за эти бумажки, а эта каждый день пакеты тащит и тащит.
А вот и мой.
 Мусор выносит.
 Опять в халате.
 Интересно что под ним?
Что же ты за человек?
Чем тебя взять?
 А ведь возьму!
   Она вернулась к монитору. Хоть  изрядно это дело ей надоело.
Зоя.
Спокойно.
 Надо.
 Ну и дела…
Я и не знала что так “клубнячек” именуют..
Она продолжила копаться в музыкальной информации.
Так. Оказывается это джазом зовут. Слышала, но не интересно.
И она коверкая транскрипцию начала читать список, тут же прогоняя рывками треки.Это заняло немало времени, но Зоя была упорна. Если уж цель поставлена, то она доводила дело до конца.
100: Django Reinhardt & Stephane Grappelli  - Nuages
...
49: Duke Ellington - Caravan (1937)
Зоя победно вскинула сжатый кулак вверх:
Йессс!!!
А следующая?
48: Ella Fitzgerald - Night and Day.
А первая?
1: Ella Fitzgerald & Louis Armstrong - Summertime (1957)
Так. ЁПРСТ. 49  место. Нехило так. Из сотни…
Меломан однако, мастер наш.
И Елла, ела, тапки съела. Что то слишком часто это имя мелькало. Голос конечно классный, но Елка мне ближе.
   И она начала напевать:
Завтра в семь двадцать две, я буду в Борисполе
Сидеть в самолёте и думать о пилоте…
Так, что там еще вытащить можно?
   И она опять закопалась в Интернет.
***
(В глоссарий в конце повести:
www.reddit.com/r/Jazz/
Список составил Дэйв Уитакер на своем сайте Davesmusicdatabase, Вот его список 100 лучших джазовых песен всех времен, составленный на основе более 30 списков.)

***
Глава 5.
Стрижка тоже бывает разной.

Солнечные лучи пробивали пелену облаков. Наконец-то кончилась зима. Пусть и календарно, но уже чувствовалось приближение весны.
Он медленно поднял взгляд к небу и улыбнулся. Ненадолго. Холодный ветер заставил вздрогнуть.
—  Да…рановато еще забывать про кепку.
Будто подтверждая это, следующий порыв ветра оказался уж совсем не мартовским и заставил ускорить шаг.
— Что-то я недооценил погоду.
Машинально потянулся плотнее запахнуть халат. Одной рукой это было неудобно. Но останавливаться и ставить ведро на землю не хотелось — потом отмывай дно.
 Он просто пошел быстрее.
Ветер, словно удовлетворившись этим, почти сразу утих. В таком рваном полубеге он и добрался до баков.
И, уже возвращаясь, возле подъезда столкнулся с Ольгой.
— Что ж вы позавчера не пришли? А я ждала. Но мастер-класс продолжается и сегодня. Хоть и женские прически сегодня. Но я лично займусь вашими волосами. Приходите к часу.

***
            Это катастрофа.
  Он нажал на отбой телефона и обреченно сгорбился за столом на кухне.  И было от чего. Разговоры ходили давно, но как-то все откладывалось и откладывалось.
И тут услышать прямое:
— Проект закрыт.
— Группа сокращена.
— Ты уволен.
— По расчёту как-нибудь позвоним позже.
Это был удар ниже пояса. За ним тянулся ворох проблем.
А вот их он не любил да и не очень умел решать. Он не был уникальным специалистом, чтобы его оторвали с руками и ногами. А это значит:
Самому искать новую работу.
 Доказывать что ты чего-то стоишь.
Без тебя -  ну никак…
—  С ребятами что ли состыковаться. Может у кого  концы есть?
А как жить всё это время?
Чем заниматься?
Чем восполнять ресурсы?
  “Где? Что? Как?” — быстро загоняло в глухой тупик.
 Он посидел ещё немножко и решился.
Схожу. Хоть какое-то дело.
До часа оставалось еще прорва времени. Он попытался решить своё. Полистал список контактов нашёл нужный:
Привет Андрюха. Слушай мне тут из конторы позвонили, что…
Абонент перебил его на полуслове:
Знаю. Соболезную. Ничем помочь не могу…
Трубка запиликала отбоем. Схожая картина вышла и с другим бывшим коллегой.
Он почесал затылок:
Верно говорят — спасение утопающих дело самих утопающих.
Мысль не успокоила - стало еще тоскливей.
Он ещё немного посидел на кухне, глядя в потемневший экран телефона. Потом шумно выдохнул и поднялся.

“ Ну а что теперь? Не сидеть же столбом”.

В комнате было прохладно. Он поежился и полез в шкаф. Долго не выбирал. Не до того.

Натянул тёмные джинсы — чуть мятые на коленях, но чистые. Поверх футболки набросил серый худи с вытянутыми манжетами. Потом поколебался и все-таки достал из прихожей куртку-ветровку. Ее он не очень любил. Слишков яркой была. Но в тот заход к девочкам, когда ему озвучили цену… Рассмеялся и взял. А как не рассмеяться — цена двух сигарет. И вот гляди — по погоде пригодилась.
С кепкой вышло сложнее.
После утреннего похода к бакам мартовский воздух он уже оценил.
Он покрутил её в руках, хмыкнул и всё же надел. Без неё голова ощущалась слишком открытой. Да и ветер никуда не делся.

Перед выходом машинально посмотрел в зеркало.

Вид был так себе. Помятый. Уставший. Глаза красные от недосыпа и нервов. Он криво усмехнулся:
 — Ну да. Красавчик.”Самое то” для бьюти-школу.

На улице весна снова пыталась казаться настоящей. Солнце светило ярко, но стоило выйти из двора, как между домами потянуло сыростью и холодом.

Двор жил своей обычной жизнью. У подъезда курил сосед в старой камуфляжной куртке.Махнул рукой, здороваясь. Он махнул в ответ.
 На детской площадке две мамаши обсуждали что-то с тем выражением, будто решали судьбу мира. Возле магазина разгружали ящики с овощами и пивом. А воздух смешивался из запахов мокрого асфальта, картона и дешёвого кофе из автомата.

Он шёл без спешки.
Город вокруг будто не замечал, что у кого-то только что развалилась жизнь. Маршрутки рычали на остановках. Люди тащили пакеты. Кто-то ругался по телефону. Кто-то в него же смеялся.
И от этого веселья ему становилось особенно некомфортно.

Минут через десять серые жилые дома начали разбавляться витринами, кофейнями и вывесками салонов. Словно сам район постепенно переодевался из домашнего в «городской».

Вывеску школы он заметил не сразу. Белые буквы, стеклянная дверь, фотографии идеально причесанных моделей на окнах.

Он остановился у входа и невольно пригладил рукой кепку.
— Господи… Куда я вообще пришел?..
Он потоптался. Зачем-то стянул кепку. И нерешительно ткнул кнопку домофона.
— Вам назначено?
 Вопрос огорошил.
— Э... Мне сказали что можно подстричься.
Щелкнул электропривод замка.
   Внутри оказалось неожиданно тепло.
Не то чтобы жарко — просто после сырого мартовского ветра воздух казался почти домашним. Пахло кофе, шампунями и чем-то сладковатым, парфюмерным. Запах был непривычный, но не раздражающий. Скорее… слишком ухоженный.

   Он попытался осторожно прикрыть за собой дверь, но она сопротивлялась. Какой то навороченный доводчик просто проигнорировал его потуги.
Справа дугой тянулась стойка администратора — белая, блестящая, словно ее полировали каждые десять минут. За ней сидела девушка в черной рубашке и с таким идеальным хвостом на голове, что хотелось проверить — настоящий ли.
   Слева располагалась зона ожидания. Светлый диван, стеклянный столик с раскиданными журналами, высокий фикус в углу. Даже он выглядел каким-то слишком ухоженным.
А дальше, через широкий арочный проем тянулся длинный коридор с рядами дверей. Одна из них была распахнута настежь. Другие скрывали тайну.
В поле зрения — кресла, столики с инструментами, фены на держателях, ряды бутылочек и баночек всех размеров. Всё блестело, жужжало, двигалось. Деловито работали мастера:
Кто-то сушил волосы модели.
Кто-то быстро перебирал расчёски, как хирург инструменты.
И почти везде — женщины.
Яркие. Уверенные. Живые.
Он сразу почувствовал себя чужим.
Особенно в своей кепке, сером худи и с выражением человека, который вообще-то собирался провести день дома и жалеть себя.
Несколько взглядов скользнули по нему.
 Без агрессии.
Скорее с любопытством.
От этого стало еще неудобней.
Он уже почти решил, что зря сюда пришёл, когда из глубины зала показалась Ольга.
— О! Вы всё-таки пришли!
Сказала так, будто ничего необычного не происходило — ни его растерянности, ни десятка чужих глаз.
Она быстро подошла, на ходу вытирая руки полотенцем.
— А я уже почти уверилась,что  передумаете как вчера.

   И только тут он заметил, что сегодня на ней был не обычный свитер, а чёрный рабочий фартук с кармашками для ножниц и расчесок. От этого она вдруг стала выглядеть не соседкой из подъезда, а человеком, который здесь главный и точно знает, что делает.

— Проходите, не стойте у двери, — Ольга легко подтолкнула его в сторону свободного кресла. — А то сейчас девушки решат, что вы пришли налоговую отчетность проверять.

Где-то сбоку сдержано хихикнули.
Он неловко дёрнул уголком рта и послушно двинулся следом.
   Вблизи рабочее место выглядело ещё более… профессионально. Огромное зеркало в подсветке. Хромированные подставки. Расчески, зажимы, ножницы — всё разложено так аккуратно, будто здесь не стригли людей, а собирали дорогую технику.
Он осторожно сел в кресло.
То неожиданно мягко качнулось назад.
— Ого…

— Не бойтесь, не уронит, — усмехнулась Ольга и ловко накинула ему на плечи накидку. — Хотя некоторые заслуживают.
Рядом снова кто-то засмеялся.
Он почувствовал, как понемногу спадает напряжение. Совсем чуть-чуть.
Ольга тем временем деловито провела рукой по его волосам, приподняла прядь, что-то оценивая.
— Так… волосы у вас нормальные. Даже жалко стричь.
— Спасибо… наверное.
— Но есть одно предложение.

Вот это «предложение» его насторожило.
— Какое предложение?
Ольга оживилась:
— Нам новый материал пришёл. Для наращивания.
Хороший, дорогой, но надо протестировать вживую, прежде чем девочкам в учебу пускать.
Она положила руку на его плечо.
Тепло ладони успокаивало.
 Уговаривало расслабится.
— Ничего необычного, просто добавим немного длины, посмотрим как держится, как ведёт себя в работе, а потом уже спокойно всё сострижем.

Он моргнул.
— Чего добавим?

— Волос. — Она сказала это с той будничностью, с какой сантехник предлагает поменять прокладку. — Не переживайте, ничего экстремального.

— Подождите… То есть мне сейчас… нарастят волосы?

— Временно.

— А потом состригут?

— А потом состригут.

Он медленно посмотрел на зеркало. Потом на Ольгу. Потом снова на зеркало.

— А в чем подвох?

— Это бесплатный мастер-класс, — невозмутимо пожала плечами она. — И вообще, вам сейчас полезно отвлечься.
Вот ведь… И возразить вроде нечего. Где-то рядом уже оживились девушки:

— Ольга Венедиктовна, правда разрешил?!
— Ой, ему пойдёт!
— Только не каре сразу!

— Так, тихо, — тут же осадила их Ольга, хотя сама едва сдерживала улыбку.
— Не спугните человека раньше времени.

Он обреченно откинулся в кресле.
— У меня ощущение, что я совершаю ошибку.

— Поздно, — ласково сказала Ольга, защёлкивая очередной зажим. — Вы уже сели.

Работа закипела.

Кто-то подал упаковки с прядями. Кто-то приготовил инструменты. Ольга коротко объясняла по ходу, а остальные внимательно следили, иногда задавая вопросы.
Он сначала пытался вслушиваться, но довольно быстро сдался.

Тёплые пальцы перебирали волосы.
Что-то отделяли.
 Закрепляли.
Подтягивали.

В зеркале постепенно происходило что-то странное.
Сначала почти незаметно.
Потом волосы начали касаться шеи.
 Потом плеч.

Он всё чаще ловил себя на том, что старается не смотреть в свое отражение.

Слишком непривычно.
Словно его“Я”решило отдохнуть от него.

— Голову чуть ровнее… отлично…

— Не дергайтесь.

 — Да никто вас замуж не выдает, расслабьтесь.

Снова смешки.
А потом всё вдруг закончилось.

Ольга отошла на шаг, критически прищурилась и медленно улыбнулась.
— А вам очень идёт.

Он недоверчиво поднял глаза на зеркало… и замер.
Нет, выглядело странно.
 Но не смешно.
Просто… иначе.

Волосы смягчили лицо.
 Резче стали заметны глаза.
 Даже обычный худи в отражении смотрелся как-то по-другому.
Он не сразу понял, что именно его так цепляет.

Ольга тем временем задумчиво наклонила голову:

— Но чего-то не хватает.

Вот с этим он был не согласен.

— Ольга…

— Но это мы быстренько исправим. Сделаем маленький мак.
Он даже возразить толком не успел.

   Кресло уже развернули чуть в сторону. Кто-то ловко подкатил приставной столик. Перед глазами появились кисточки, карандаши, палетки.

— Подождите, какой ещё мак?!

— Лёгкий, — невозмутимо ответила Ольга. — И брови поправим. А то они у вас живут отдельной жизнью.

— Они меня устраивали!

— А нас нет.

Девушки вокруг оживились еще сильнее.

— Ой, сейчас вообще будет вау…
— Только не делайте слишком идеально, а то… уйдёт.
 —Доктор. Мы его теряем...

— Я всё слышу вообще-то, — мрачно заметил он.

— Это хорошо, — сказала Ольга, аккуратно расчесывая ему бровь маленькой щеточкой.
— Значит шок отменяется…

—И не наступит… — подвела итог Ольга и слегка приподняла его подбородок.
— Так… а теперь закройте глаза.

— Это всегда начинается именно с этой фразы, да?..

— Не разговаривайте, морщинки пойдут.

Он обреченно закрыл глаза.
Что-то мягкое коснулось век. Кисточка легко прошлась по коже — сначала одной, потом другой. Потом ещё раз, уже увереннее. Пахнуло чем-то миндальным и сладковатым.
— Не щурьтесь.

— Я даже не знаю как это контролировать.

Девушки тихо засмеялись.
Следом по лицу прошлась большая пушистая пуховка. Легкими прикосновениями растушевывался тон, убирался блеск, что-то поправлялось…

Иногда Ольга коротко командовала:

— Кисть поменьше. — Нет, этот оттенок холодный.
 — Вот, этот лучше.

Он уже окончательно перестал понимать, что именно с ним делают.
Только чувствовал:
мягкие касания,
 тёплые пальцы у висков,
 щекотку щеточки в бровях.

И странное ощущение, будто его лицо постепенно собирают заново.
— Так… почти всё, — наконец произнесла Ольга.

Он осторожно приоткрыл один глаз.
— Можно уже?..
Ольга критически прищурилась, потом вдруг щелкнула пальцами:
— Девочки, принесите ресницы. Третий номер.
Он напрягся так резко, что кресло скрипнуло.
— Чего?.. Какие ещё ресницы?!
   Он даже попытался приподняться, опираясь руками о подлокотники, но Ольга мягко — и неожиданно уверенно — положила ладони ему на плечи и вернула обратно в кресло.
— Спокойно. Не дергайтесь.

— По-моему, это уже перебор…

— Да ничего страшного с вами не случится, — невозмутимо ответила она, поправляя накидку.
— У нас всё как у строителей.
— Это ещё почему?..
— Можем построить — можем и сломать.
— Так что, если что, всё вернем в исходное состояние.
Где-то рядом кто-то фыркнул от смеха.
Ольга же продолжала тем же ровным, почти успокаивающим тоном:
— А сейчас и девочки потренируются, и вы немного отдохнете. Это полезно.
   Он хотел было возразить… но осёкся.
Потому что впервые за весь день действительно ничего не нужно было решать.
Никуда не  звонить.
 Ничего не доказывать.
 Ни о чём не думать.
Просто сидеть с закрытыми глазами, пока вокруг спокойно жужжит чужая работа.
— Так… смотрим… — Ольга чуть отступила, прищурилась, оценивая результат.

Несколько секунд в зале стояла почти профессиональная тишина.
А потом откуда-то сбоку раздалось задумчивое:
— Вот теперь бы ещё асимметричное каре…
 Сейчас это вообще последний писк.

Он открыл глаза.
— Простите?..

Ольга медленно наклонила голову набок, всё ещё рассматривая его отражение. И это молчание ему совершенно не понравилось.

— Ольга?..
Та вдруг негромко хмыкнула:
— А ты пра…
На секунду запнулась и уже с улыбкой исправилась:
— Права, Маша.
Где-то рядом мгновенно оживились.
— Ой нет… — Ольга Венедиктовна, серьёзно?! — Дайте я тоже поучаствую!

А Ольга уже спокойно повернулась к одной из девушек:
— Хочешь поработать?

У Маши глаза вспыхнули так, будто ей только что предложили провести операцию века.
— Правда можно?!

Он медленно перевёл взгляд с неё на зеркало. Потом обратно.
— Мне начинает казаться, что моё мнение тут вообще декоративное.

— Не переживайте, — успокоила его Ольга. — Хороший мастер всегда советуется с клиентом.

Пауза.

— Но клиент не всегда понимает, как ему лучше.

Зал снова взорвался смешками.

— Это был очень тревожный ответ… — обреченно пробормотал он.

Ножницы щелкнули несколько раз. Тонкая прядь скользнула вниз по накидке. Потом у шеи что-то мягко зажужжало. Машинка или бритва — он так и не понял. Только почувствовал, как прохладный воздух коснулся затылка.
— Голову чуть ниже… вот так…

По коже прошлась легкая вибрация, убирая короткие волоски на шее и открывая затылок.

Из зеркала на него уже смотрел кто-то совсем непривычный.
Волосы ложились неровной диагональю — с одной стороны длиннее, с другой короче.
 Лицо стало уже, выразительнее.
Даже взгляд будто изменился.
Неожиданно раздалось шипение аэрозоля. Его облачко даже заставило защитно захлопнуть глаза.
— Маша!

— Да Ольга Венедиктовна?

— Зачем?

— Так вы сами нас учили заканчивать стрижку после лакировки парфюмом. — И уже тише и виноватей — Если клиентка специально не возражала…
А это самый писк моды сейчас, горько — миндальный аромат. Вы же  нам их и выдали…

И вдруг сбоку прозвучало почти с сожалением:
— Жалко всё это ломать… и мыть…

В зале повисла короткая пауза.
Он настороженно поднял глаза.
Ольга медленно провела пальцами по новой линии волос, словно проверяя работу, потом посмотрела на него уже совсем серьёзно.

— А вы могли бы… пожить так? Ну максимум неделю.

— Что значит «пожить»?..

— Просто походить с этим какое-то время. Посмотреть, как поведет себя материал в реальной жизни. Новый состав, новые крепления, новые технологии… Такое лучше проверять на практике, а не на манекенах.

Маша тут же закивала:
— Да, там важно как после сна держится, после улицы, шапки, влажности…

— А потом, — спокойно продолжила Ольга, — если захотите, мы всё вернём обратно. Полностью.

Он смотрел на своё отражение и никак не мог понять, шутят они или нет.
— То есть вы предлагаете мне неделю ходить вот так?..

— Для нас это был бы очень ценный опыт, — уже мягче сказала Ольга. — Правда.

Кто-то тут же добавил с другого конца зала:
— А мы вам потом в качестве компенсации устроим целый спа-день.Правда, Ольга Венедиктовна?!

— С массажем, — подхватила еще одна девушка.

И тут же откуда-то сбоку раздалось ехидное:

— И не только лица.

Зал мгновенно прыснул смехом.
— Лена! — строго сказала Ольга, хотя сама едва не улыбнулась.

А он только медленно прикрыл глаза ладонью.
— Я вообще не понимаю, как оказался в этой… шкуре…
Он снова посмотрел в зеркало.
И где-то глубоко внутри его привычное «Я» осторожно выглянуло из-за угла.
Уже не такое большое и уверенное, как раньше.
Почему-то уменьшившееся.
 Словно вся эта странная бьюти-школа, увольнение, чужие руки, новые волосы и собственное отражение вдруг заставили его стать меньше ростом.

Оно смотрело на зеркало сквозь пушистые ресницы огромными полуудивленными глазами.
И… почему-то энергично кивало.

— «Да-да-да».

Причём с таким искренним энтузиазмом, что он мысленно даже возмутился:

«Ты совсем идиот?!»

Но маленькое внутреннее «я» уже, кажется, ничего не боялось.
Наоборот.
Ему было любопытно.

— Ну всего лишь на недельку… — почти ласково произнесла Ольга.

Вот именно это «ну» и прозвучало для него немного обещающе, но и как то тревожно.

Он медленно поднялся с кресла.
Ноги почему-то ощущались немного ватными — то ли от усталости, то ли от того, что последние пару часов его лицо, волосы и, кажется, самоощущение непрерывно находились в чужих руках.
В зеркале качнулось новое отражение.
Он быстро отвел взгляд и потянулся за кепкой.

Точнее попытался.

Ольга уже стояла рядом, и в руках у неё с тихим шелестом раскрылся плотный фирменный пакет с логотипом школы.

— Может, положите пока сюда?

Он замер с кепкой в руке.

— Это ещё зачем?..

— Ну… — она чуть улыбнулась уголком губ. — Жалко такую работу сразу прятать.

Кто-то за спиной немедленно поддержал:

— Да-а-а! — Пусть хоть до дома дойдет нормально!
— Мы старались вообще-то!

Он медленно посмотрел сначала на пакет.
 Потом на кепку.
 Потом на своё отражение.

И где-то внутри маленькое предательское «я» опять энергично закивало:
—«Да-да-да».

Он шёл по улице мимо витрин и всё время ловил себя на ощущении, будто весь мир смотрит только на него.

На деле миру было абсолютно наплевать.

Люди спешили по своим делам.

Кто-то говорил по телефону.

 Кто-то тащил пакеты.

 Кто-то курил у остановки, щурясь на солнце.

Даже женщины — эти профессионально любопытные создания — бросали на него лишь короткие взгляды.

 Без удивления.

Без оценки.

Разве что некоторые чуть дольше задерживались на причёске.

И всё.

Никто не смеялся.
 Не показывал пальцем.
 Не злословил.

С каждым кварталом напряжение отпускало.
Сначала расправились плечи.
Потом подбородок сам собой поднялся чуть выше.
 Шаг стал чётче, увереннее.

А где-то внутри маленькое «я» уже не пряталось за углом, а с любопытством выглядывало в окна витрин вместе с ним.

Он поднес брелок к домофону.

Дверь подъезда привычно пискнула и распахнулась.
Он машинально обошёл коврик у входа в лифт и нажал кнопку вызова.

На удивление, тот почти сразу довольно заурчал где-то наверху и начал спускаться.

— Надо же… послушался, — пробормотал он.

Створки лифта уже почти раскрылись, когда сзади раздался знакомый голос тёти Зины:

— Женщина! А вы к кому?

Он обернулся.

И почему-то вместо нормального ответа вдруг выдал каламбур:
— На третий… в третью…третьим…

Тётя Зина мгновенно всё расшифровала по-своему.
— А-а-а! К мастеру!..
На всякий случай вздохнула воздух — “не наша”
И понимающе закивала, словно ей предъявили пропуск.

***

Он привычно достал ключи из кармана, открыл дверь и переступил порог.
Наконец-то дома.

Тишина квартиры сразу обняла знакомой неподвижностью. Где-то тихо гудел холодильник. Из приоткрытой форточки тянуло прохладным воздухом.

Он на автопилоте повесил ветровку на вешалку и машинально поднял руку к голове.
Жест был настолько привычным, что тело выполнило его раньше мысли — поправить кепку, сдвинуть козырёк, хоть необходимо было только снять и положить на полку. Провести ладонью по волосам…
,
Рука замерла на полпути.
Кепки не было.
Он медленно повернулся к зеркалу.

И то отражало его.

И одновременно — не его.

Новый силуэт волос.
 Открытая шея.
Чёткая линия каре.
Слишком длинные ресницы. Слишком выразительные глаза.
Визуально четкие, но мягкие скулы…
И исчезнувшие носогубные складки…

Он растерянно похлопал ресницами.
Отражение повторило это движение с какой-то почти незнакомой мягкостью.

Он повернулся вполоборота.

И в этом ракурсе вообще себя не узнал.

Асимметричная линия волос скользнула вдоль щеки. Открытый затылок делал шею тоньше.
Даже худи сидел иначе.

Несколько секунд он просто молча смотрел.
Потом осторожно, почти недоверчиво коснулся пальцами кончиков волос.

Мягкие.

Естественные.

Непрерывные…

— Да ну нафиг… — тихо выдохнул он.

Остаток дня напоминал бесплодные попытки не трогать больной зуб.
Вот только вместо языка к «проблемному месту» постоянно тянулась рука.
Он ловил себя на этом снова и снова.
То пальцы машинально касались длинных прядей у щеки. То проверяли открытый затылок. То осторожно проводили по гладким волосам, всё ещё не веря, что это теперь находится у него на голове.

Каждый раз внутри возникало одно и то же странное чувство:
смесь неловкости,
 любопытства,
 какого-то  детского «надо еще раз проверить».

Он уже десятками раз собирался прекратить это делать…

 В прихожей щелкнул замок.
Вернулись дочь с подругой из политеха.

Сколько раз он спорил с ней: — “Ну зачем тебе эта прикладная математика?”
А она упрямо отвечала:
— А мне интересно. И до программирования там один шаг. Я же хочу как ты.

Кажется, впервые в жизни эта фраза сейчас не вызвала привычной внутренней гордости.

Потому что «как ты» сегодня внезапно стало очень неопределенным понятием.

Из прихожей донёсся знакомый голос:
— Па, мы дома!

Он дернулся так, будто его застали за чем-то незаконным. Пытаясь потянуть время, он почти сбежал на кухню.
Щелкнул кнопкой кофемашины. Та недовольно загудела, начиная свой привычный  ритуал с пережевыванием и плевками пара..
Он уставился в окно, делая вид, что крайне занят процессом приготовления кофе и вообще не готов сейчас встречаться с окружающим миром.
Первой на кухню, конечно же, заглянула Лера.
И замерла в дверях.
Несколько секунд стояла полная тишина.
Потом Лера медленно поставила рюкзак на пол.
— Та-а-ак…
Он обреченно прикрыл глаза.
— Только давай не…
— Что “не”? — с подозрительно серьёзным лицом уточнила она. — Без «вау»? Без «офигеть»? Или без вопроса, где ты закопал предка моей подруги?
— Лера…
Она подошла ближе, внимательно разглядывая его со всех сторон.
— И все же, подожди… Это реально ты?
— По документам пока да. Могу предъявить паспорт.
— Ого… — она даже обошла его сбоку. — А тебе идёт.
— И ты туда же.
— Нет, я серьёзно! — Лера уже откровенно веселилась. — Ты сейчас выглядишь как… как…
— Не продолжай.
Но Леру было не остановить:
— Как преподаватель современного искусства, который пережил три развода и теперь снова учится любить себя.
Он уставился на неё.
— Это специфичный образ. Но сейчас - один в один.
— Ой! Не все! — И вылил на себя бочку миндальной настойки. Надеюсь не внутрь…
Кофемашина громко фыркнула паром. И в этот момент в дверях появилась Мила.
Без шуток. Без комментариев.
Она просто остановилась и молча посмотрела на него.
Слишком внимательно.
От этого почему-то стало гораздо неуютнее, чем от всех Лериных подколов.
Он медленно развернулся к Миле. С какой-то почти нелепой тревогой ожидая, что же она всё же скажет.
Лера продолжала хихикать рядом, кофемашина урчала, выплевывая кофе, а Мила всё молчала.
Очень долго.
Пристально.
 Даже очень.
Будто пыталась понять не причёску.
Не макияж.
 А что-то за ними.
И от этого молчания ему становилось всё тревожнее и тревожнее.
— Ну?.. — не выдержал он.
Мила медленно выдохнула. И вдруг как-то обреченно, почти шёпотом произнесла:
— Всё же серьёзно…
Он моргнул.
— В смысле?..
Но Лера тут же радостно влезла между ними:
— А ты что думала, подруга? Я же тебе говорила — “Система!”
Она театрально ткнула пальцем куда-то вверх.
— Она всегда, как говорил дедушка Дарвин, стремится эволюционировать.
— Лера, может хватит, — устало сказал он.
— Я?! Да я наоборот поддерживаю! — та снова посмотрела на него и довольно закивала. — Не, правда. Ты сейчас выглядишь так, будто начал получать удовольствие от жизни и сам  этого испугался. Но, думаю, отпустит.
Он открыл рот…
Подумал.
И не нашел…
Неожиданно.
Чем возразить…