Д. Часть пятая. Глава пятая. 1

     Кабинет для допросов в здании следственного комитета был специально сконструирован таким образом, чтобы человек, впервые попавший сюда, чувствовал себя максимально некомфортно. Низкий потолок – если встать во весь рост, казалось, что вот-вот упрёшься в него головой. Стены зелёного, тошнотворно-спокойного цвета, в который красят больницы и казармы, и когда кто-то долго сидел и смотрел на них, ему начинало чудиться, будто они двигаются: очень медленно, незаметно, но сходятся к центру. Стол между следователем и подследственным – узкий, неудобный, достаточно поставить локти, и уже почти касаешься того, кто сидит напротив. Никакой возможности развернуться или отодвинуться, остаётся только смотреть прямо в глаза.
     Старший следователь Селезнёв сидел напротив Анастаса и уже несколько минут изучал лицо задержанного, пытаясь разглядеть в нём что-то живое, за что можно было бы зацепиться. Безрезультатно. Лицо было спокойное, внимательное, чуть заинтересованное – как у человека, пришедшего на не слишком увлекательную лекцию, и решившего, раз уж он пришёл, хотя бы посмотреть, как лектор смешно машет руками. Ни страха, ни злости, ни даже обычной человеческой усталости – ничего такого в нём уловить не удавалось. Селезнёв поймал себя на мысли, что в машине, по дороге в управление, он представлял себе всё иначе. Думал, что Анастас начнёт срываться, кричать, может быть, даже плакать – так часто бывает с теми, кто считал себя умнее всех, когда их всё-таки ловят. А вместо этого перед ним сидит слишком спокойный человек, и от его спокойствия становится не по себе.
     Сидевший рядом с Селезнёвым Сергей Долькин нервно постукивал пальцами по столу. Он уже дважды открывал рот, чтобы что-то сказать, и дважды замолкал – ловил взгляд начальника и прикусывал язык. На столе лежали бумаги: папка с финансовыми документами, которую вынули из сейфа Анастаса, распечатки переводов, накладные на какое-то оборудование от биотехнологических фирм. Всё было разложено аккуратно, системно. Селезнёв посмотрел на эти бумаги и подумал вдруг, что для суда они могли стать решающим доказательством, для прессы – сенсацией, а вот для него… для него они – просто бумаги, или того хуже – просто бумага.
     – Вы не отрицаете, что эти документы принадлежат вам? – спросил Дмитрий. Голос звучал ровно, но в горле пересохло – он выпил уже три кружки кофе за последние два часа.
     – Не отрицаю, – просто ответил Анастас. Он даже не посмотрел на бумаги, его взгляд был устремлён прямо на следователя – прямой, немигающий взгляд, словно что-то высвечивающий в самых потаённых твоих местах. – Конечно, они мои, ведь я человек, любящий порядок, Дмитрий Дмитриевич. Я привык всё записывать, всё раскладывать по полочкам, всё фиксировать. Не имеет смысл делать что-то, если не знаешь, что именно и зачем. Только, видите ли, это вовсе не преступление, это лишь черта характера. Мне кажется, вы и сами любите порядок – судя по тому, как аккуратно разложили мои бумаги на столе. Мы с вами в этом смысле похожи, вы не находите?
     – Препараты, – вмешался Долькин, наконец не выдержав. – Вы закупали препараты, которые влияют на психосоматику. Для чего?
     Анастас перевёл на него взгляд, и в глазах его появилось снисходительное выражение, будто взрослый смотрел на ребёнка, который очень старается, но не может ничего толком сделать, и его немного жалко.
     – Для чего я закупал препараты? – повторил Анастас ласково-спокойным тоном. – Для исследований, я же вам объясняю. Частные исследования, которые я имею полное право проводить как частное лицо. Меня всегда интересовало… – он на секунду задумался, как бы подбирая слова. – Вот человек. Его тело и психика связаны гораздо сильнее, чем мы привыкли думать. Я хотел понять, как далеко можно зайти, используя внушение, чего можно достичь, работая с бессознательным. Может быть, человек способен вылечить себя сам, без врачей, исключительно самовнушением? Может быть, он может прекратить чувствовать боль, может ускорить свой пульс, поднять или опустить давление? Согласитесь, что это интересно… в чисто научном смысле, разве нет? В некоторых кругах такие исследования даже поощряются, знаете ли. А то, что я покупал – тут всё законно, всё по рецептам. Вы бы лучше спросили, почему наши аптеки продают такие препараты без лишних вопросов, а не почему я их покупал.
     – Вы убивали людей с их помощью, – сказал Селезнёв. Фраза вышла тяжёлой, он почти вытолкнул её из себя. – Четыре женщины умерли внезапно, врачи не могли понять причины. Ни следов насилия, ни ядов в крови – ничего. Судмедэксперты только руками разводили. А потом вы поняли, что мы идём по следу, и начали душить – чтобы сбить нас с толку, чтобы мы подумали про другой почерк.
     Селезнёв говорил и сам понимал, что вовсе не похож на грозного обвинителя, а скорее напоминает человека, пересказывающего чужой сон. Не было подъёма, торжества. Он поймал маньяка и должен был бы сейчас наслаждаться моментом. Но вместо этого им владело лишь чувство безумной усталости, ныли кости, слипались веки, – и дело было отнюдь не только в бессонных ночах. 
     – Дмитрий Дмитриевич, ну что вы такое говорите, – Анастас чуть наклонил голову и улыбнулся, как будто увидев нечто забавное. – Это же всё гипотезы, я бы даже сказал, смелые гипотезы. Но где доказательства? Где хоть одна ниточка, которая связывала бы меня с этими несчастными женщинами? Вот у вас на столе лежат бумаги, которые прекрасно демонстрируют и доказывают лишь то, что я люблю порядок. Документы на препараты, которые продаются в любой аптеке, если есть рецепт или кое-какие связи. О, я понимаю – вы устали, потратили много сил на поиски преступника, вы не спали ночами, вы поставили на это дело всё – свою репутацию, своё будущее, свою семью, наверное. И теперь вам кажется, что вы поймали чудовище, что вот он, конец всем мучениям, вот она, долгожданная победа. Но понимаете... победа – она всегда в деталях, а ваши детали – это просто бумаги. И моя подпись под протоколом, где я заявляю, что ничего не совершал. Вы же не думали, что я буду каяться? Что упаду на колени и скажу: «Да, это я, забирайте меня»? Нет, Дмитрий Дмитриевич, подобное в жизни, конечно, случается, но сейчас явно не такой случай.
     Следователь молчал. Он прекрасно понимал, что Анастас прав – прямой связи всё ещё не было. Были показания Маргариты, была картина, был тот самый эфир. Но для суда этого мало, адвокаты разнесут подобные «доказательства» в пух и прах, а уж если кто-нибудь решит копнуть поглубже и попытаться узнать, кто такая Маргарита... Анастас спокойно сидел, улыбался уголками губ, и ждал.
     – Вы говорите про эксперимент, – медленно произнёс Селезнёв, – про науку. Но ведь ваши жертвы были выбраны отнюдь не случайно, да? Десять заповедей. Первая – «Да не будет у тебя других богов, кроме меня». Вторая – «Не сотвори себе кумира». Третья – «Не произноси имени Господа всуе». Четвёртая – «Чти день субботний». Пятая – «Почитай отца и мать своих». Вы убивали их за то, что они нарушали заповеди. За то, что они были не такими, какими вы хотели их видеть.
     В первый раз за весь разговор в глазах Анастаса что-то колыхнулось. То был не страх, не раскаяние – нет, что-то другое. Удовлетворение, может быть? Или гордость? Он снова чуть заметно улыбнулся – уголки губ пошли вверх. Он медленно проговорил:
     – Дмитрий Дмитриевич, это очень красивая теория. Честно вам скажу, мне очень нравится. Тут есть что-то беллетристическое, литературное. Вы бы могли написать отличную книгу по такому сюжету. Только вот теория всё равно остаётся теорией и ничего не доказывает. Я могу быть религиозным фанатиком, а могу – просто человеком, которому нравится порядок и симметрия. Десять заповедей выстраиваются в очень стройную систему, если вдуматься, тут есть и грех, и наказание, и искупление – всё как в хорошем романе. Но это вопрос этический, Дмитрий Дмитриевич, а этика, как известно, не подсудна, за неё не сажают. Пока, по крайней мере.
     Он откинулся на спинку стула, соединил пальцы домиком.
     – Знаете, что самое смешное? – продолжил Анастас, и тон его стал почти доверительным, как у человека, который рассказывает другу за чашкой чая что-то очень личное. – Вы меня поймали, на самом деле поймали. Но не потому, что нашли улики, а потому, что на вашем пути появился человек, очень желавший моего падения. Вы ведь даже не знаете, кто она на самом деле, правда? Откуда она взялась, почему она на меня вышла, почему она так хотела меня уничтожить? Вы ничего этого не знаете – да и не узнаете, конечно. Вы просто взяли то, что вам дали, и обрадовались, как ребёнок, который нашёл на улице кошелёк и не спрашивает, кто его обронил. А надо бы спросить, Дмитрий Дмитриевич.
     Селезнёв почувствовал, как внутри него поднимается глухая тревога. Он знал, что Анастас будет бить в больные места, – он готовился к этому, читал план допроса, продумывал возможные ответы. Однако, когда подозреваемый говорил вот так, спокойно и доверительно, подготовка давала сбой.
     – Вы сказали лейтенанту Смехову про зеркало, – произнёс следователь чуть дрогнувшим голосом и тут же разозлился на себя за эту слабость. – Что вы имели в виду?
     Анастас вдруг надолго задумался. Лицо его стало темнее, на нём яснее проступили все острые углы. Прошло минуты три в полной тишине.
     – А вы не догадываетесь? – нарушил он наконец молчание. – Зеркало, Дмитрий Дмитриевич, не придумывает ничего нового, оно только показывает то, что уже есть. Я был зеркалом. Я просто отражал их страхи, их вину, их внутреннюю пустоту. Каждая из этих женщин несла свою смерть внутри себя задолго до того, как встретила меня. Они давно убили сами себя, просто не решались сделать последний шаг. Я помог им, как акушер помогает родиться, – с той лишь разницей, что ребёнок был мёртв с самого начала. Вы думаете, я получал удовольствие? Нет. Я наблюдал, я изучал. И знаете, что я понял за эти годы? Люди хотят наказания, они жаждут его, как наркоман жаждет дозы. Потому что наказание – это единственный способ почувствовать, что ты ещё не совсем потерян, что ты ещё можешь за что-то зацепиться. Если тебя наказали, значит, ты ещё чего-то стоишь. Значит, ты не пустое место.
     Он умолк. В кабинете снова установилась тяжёлая тишина. Долькин смотрел на подозреваемого с отвращением. А его молодой начальник ощущал нечто очень похожее на понимание. И это понимание пугало его больше, чем все улики, потому что где-то в самой глубине души Дмитрий знал – Анастас говорит правду. Ту правду, которую никто и никогда не произносит вслух.
     – Вы чудовище, – кривя губы, сказал Долькин. Голос у него сел.
     – Нет, – Анастас покачал головой. – Я зеркало. Чудовища – это те, кто смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Подумайте над этим, господа следователи, когда пойдёте домой, уверенные, что поймали маньяка. Вспомните мои слова и спросите себя: а что, если он прав? Что тогда?
     Допрос закончился ничем. Анастас подписал протокол, в котором он отрицал все обвинения. Его увели двое конвоиров – но шёл он сам, прямо держа спину и слегка откинув голову. Селезнёв остался сидеть за столом, глядя прямо перед собой в одну точку.
     – Дмитрий Дмитриевич, – Долькин тронул его за плечо, – не слушайте вы его. Он же псих, ему доставляет удовольствие морочить нам головы. Мы его взяли, это главное. Завтра пресс-конференция, завтра нужно быть в форме. А вся эта казуистика… Да чёрт с ней. Доказательства рано или поздно найдутся.
     – Да, – ответил Дмитрий. – Конечно. Непременно найдутся.
     Однако под ложечкой у него неприятно сосало.


     Было уже за полночь, когда Дмитрий вернулся домой. Гудело в ушах, щипало глаза, веки были тяжёлые и то и дело норовили слипнуться. В голове всё перемешалось – липкие тяжёлые мысли, от которых никак не удавалось отвязаться. Он стоял перед дверью своей квартиры и никак не мог заставить себя открыть её.
     Что он скажет Кате? Как объяснит эти дни, эти недели, весь этот год – когда он почти не бывал дома, когда она уже перестала ждать его к ужину, когда он ложился и вставал с одной только мыслью? Что ж, он поймал маньяка – по крайней мере, так старший следователь обозначал для себя состояние дел. Теперь он должен был бы прийти домой и выдохнуть с облегчением. А вместо этого стоял под дверью и боялся войти.
     Собравшись с духом, Дмитрий повернул ключ в замке.
     В прихожей горел ночник – маленький, с абажуром в цветочек. Катя купила его как-то на распродаже, а он тогда посмеялся, назвал «мышиным цветочком». Теперь этот свет показался ему самым тёплым, что было в его жизни за последние месяцы. Он снял пальто, скинул давно не чищенные ботинки. Катя раньше ругалась из-за грязи в прихожей, а потом перестала: просто молча ставила ему на порог тапки.
     Сейчас она сидела на кухне. На ней был халат, накинутый поверх ночной рубашки, на столе стояла кружка с давно остывшим чаем. Когда он вошёл, Катя подняла голову, и в её глазах не было того, чего Дмитрий так боялся – не было упрёка. Была только усталость, как у него, и ещё что-то, что ему не удалось разобрать.
     – Я смотрела эфир, – сказала она тихо. – Тебе это всё-таки удалось.
     – Нам удалось, – поправил её муж. – Один бы я точно не справился.
     Катя кивнула. Повисло молчание – не тяжёлое, не злое, а утомлённое, полное понимания собственной исчерпанности. Дмитрий смотрел на руки жены – они лежали на столе, тонкие, с обкусанными ногтями. Она грызла ногти, когда нервничала, и никак не могла отучиться от этой бесившей её саму привычки. На безымянном пальце тускло блестело обручальное кольцо. Он вдруг подумал, что не помнит, когда последний раз надевал своё. Может, оно в кармане куртки. Может, осталось где-то в рабочем столе.
     – Катя, – начал он и понял, что не знает, с чего начать. Слишком много всего накопилось, слишком долгим было молчание. Он пододвинул стул, тяжело опустился на него. – Я знаю, что все эти месяцы меня почти не было. Я даже не заметил, как это случилось – как работа стала важнее тебя, важнее всего. А теперь...
     Он замолчал. Слова кончились. Он сидел и смотрел на эту женщину с усталыми глазами в халате и ночной рубашке, которую когда-то любил так сильно, что боялся собственного чувства.
     – Дело сделано, – сказал он наконец. – Подозреваемый задержан. Завтра все газеты выйдут с сенсационными заголовками. А я думаю и думаю – и что же дальше? Я так привык быть старшим следователем, что забыл, как это – быть просто человеком, просто мужем. Я не знаю, что делать с собой, Катя, что делать с нами. Я поймал маньяка, чего ещё можно желать на моём месте?.. А ничего не желается, понимаешь? Как будто всё это время я за кем-то гнался, догнал его, схватил – но в руках остался лишь воздух.
     Катя подняла на него глаза. Он было подумал, что она сейчас встанет и уйдёт, закроется в спальне, и всё останется как было.
     – Ты правда хочешь научиться? – спросила она. – Или это просто слова, чтобы успокоить меня?
     – Правда, – ответил Дмитрий, удивившись тому, как легко прозвучало это слово – без надрыва, без пафоса, просто как признание в давней привычной боли. – Я не знаю, получится ли… Но хочу попробовать, если ты ещё...
     Он не договорил. Катя встала, подошла к нему и обняла – крепко, как обнимают, когда всё плохо, когда хотят поддержать. Она уткнулась лицом в его грудь, и Дмитрий почувствовал, как тонко дрогнули её плечи. Она заплакала беззвучно, как умеют плакать только женщины, которые уже давно ни на что не надеются, но всё равно продолжают жить.
     Старший следователь закрыл глаза и зарылся лицом в её волосы. Пахло её духами, теми, что она покупала раз в год на день рождения, «Шанель» (подделка, наверное, но он привык к этому запаху). И впервые за много месяцев Дмитрий позволил себе не думать. Не расследовать, не искать улики, не вспоминать слова Анастаса про зеркало и правду. Он просто сидел и чувствовал её руки на своём теле и её дыхание у своего сердца.
     – Я боялась, – прошептала она. – Боялась, что ты вернёшься, но тебя уже не будет. Понимаешь? И я не знала, что делать.
     – Я здесь, – сказал он. – Я здесь, Катя. Прости меня.
     Она ещё крепче прижалась к нему.
     Так стояли они посреди кухни; на плите остывал ужин – суп, который она варила для него, и который он не съест сегодня, потому что не сможет проглотить ни ложки. За окном тихо спал большой город. И Дмитрий подумал, что, может быть, это и есть настоящий триумф. Не пойманный маньяк, не орден на груди, не заголовки, а стоять в три часа ночи на своей кухне, обнимать жену и чувствовать, как внутри потихоньку отпускает. Не до конца, не навсегда, но хотя бы на эти несколько минут.
     Он поцеловал её в макушку и подумал, что завтра позвонит начальству и попросит отпуск. Неделю. Или, лучше, две. И пусть другие раскалывают Анастаса. Пусть даже они заберут себе все лавры, всё равно. А сейчас можно просто вместе молчать, прижиматься друг к другу, пока весь груз последних недель не растворится в тепле Катиного тела, а острая боль не превратится в глухую память о том, как легко потерять всё по-настоящему важное.