Поцелуи спящей красавицы. Глава 18

Глава 18

Наступило лето. Тяжелое, знойное, пропитанное сухими ветрами и речной сыростью. Уже в июне город на Волге захлебнулся мошкарой. Особенно у воды — там она висела в воздухе густыми дрожащими тучами, забивалась в глаза, в волосы, лезла под одежду и не давала человеку ни секунды покоя. Люди передвигались по улицам торопливо, перебежками, беспрерывно отмахиваясь пучками полыни, ветками черемухи или просто ладонями. В эту пору город менялся до неузнаваемости. Женщины и мужчины прятали кожу под длинными светлыми рубахами, дети натягивали капюшоны даже в сорокаградусную жару, а в автобусах и маршрутках стоял густой сладковатый запах ванили, но помогало это ненадолго. Через двадцать минут мошкара снова облепляла лицо, лезла в уши, в ноздри, и стоило только засмеяться или открыть рот — как мелкие твари тут же оказывались на языке.
Комариные укусы по сравнению с мошкой казались вообще безобидными. После мошкары кожа вспухала мгновенно — горячими красными пятнами без четких границ. Отек держался по нескольку дней, мучительно зудел, горел, не давая спать по ночам. Люди терпели как могли, стараясь не расчесывать укусы, потому что стоило поддаться хоть раз — и кожа тут же расползалась кровавыми ссадинами, покрывалась темной коркой, которая потом неделями сходила с лица, рук и ног.
Так продолжалось почти до конца июня. А потом мошкару сменяли жирные сонные комары — уже не такие злые и куда более уязвимые к запахам. Горожане вздыхали с облегчением и считали, что худшее летнее бедствие осталось позади. К этому климату здесь давно привыкли. К раскаленному воздуху, от которого асфальт плавился в июле. К зимним ветрам, режущим лицо при минус тридцати. К короткой шумной весне с мутными лужами по колено. К ласковой осени, пахнущей сырой листвой и поздним солнцем. Здесь все времена года были слишком настоящими.
Но даже среди этой тяжелой, душной летней жизни существовали места, куда речная мошкара добиралась неохотно. Одним из таких мест был реабцентр «Исход». Он стоял в стороне от Волги, дальше от сырого ветра и воды, поэтому здешнее лето ощущалось иначе — спокойнее, тише. Воздух здесь пах не речной тиной и ванилью из переполненных маршруток, а разогретой землей, ботвой, влажными досками теплиц и свежескошенной травой. По вечерам во дворе слышался скрип старых качелей, стук ведер у колонки и ленивые разговоры постояльцев, растекавшиеся по территории вместе с теплым воздухом. А днем Савелию достаточно было натянуть старую шляпу с сеткой по краям, чтобы спокойно копаться в огороде, не опасаясь мошкары так, как опасались ее жители города.
В тот год Савелий, помимо привычных овощей, вырастил крупную ароматную клубнику. Когда первый сбор всего с одной грядки дал целое ведро ягод, постояльцы «Исхода» вдруг разом вспомнили едкий навозный запах, который еще недавно тянуло со стороны грядок. Вот ради чего нужно было перетерпеть весь этот деревенский парфюм. Большую часть клубники отправили на продажу, а из мелкой ягоды сварили густое варенье и закатали банки на зиму. Но ни для кого не было секретом, что каждое утро на скамье у палисадника неизменно стояла тарелка, наполненная темно-красной клубникой. Ранним утром, возвращаясь из часовни, Астрид садилась на свою скамью и с удовольствием уплетала одну ягоду за другой. Лето вообще стало для Астрид временем пробуждения. После смерти подруги она быстро начала приходить в себя. Больше не избегала Савелия — наоборот, теперь сама искала встреч с ним. Улучив момент, когда он беседовал с кем-нибудь, подсаживалась рядом и легко вливалась в разговор. Когда Савелий вместе с Сергеем возился на грядках — поправлял ботву, обрывал пасынки, — она приходила помогать.
Савелий же по-прежнему заботился о ней. Кожа у Астрид была слишком чувствительной: от укусов мошек ее почти сразу покрывали волдыри. А терпения, чтобы не расчесывать зудящие места, ей явно недоставало. Через день на месте укусов появлялись грубые кровавые полосы. Савелий ворчал, бранил ее, а потом тут же принимался обрабатывать расцарапанные ранки. И Астрид будто только этого и ждала. В такие минуты она сидела смирно, нарочно придавая лицу страдальческое выражение. Савелию было приятно снова ухаживать за ней, но с каждым днем в его глазах становилось все больше грусти, тогда как взгляд Астрид, наоборот, оживал. Иногда казалось, будто в ее небесных зрачках мечется целая стая разноцветных птиц — столько в них было света, движения и радости. К ней возвращались озорство и почти девичья легкость, и Астрид расцветала прямо на глазах. Она смеялась, шутила, могла внезапно облить Савелия водой из ковша или лейки, а потом, широко шагая и перепрыгивая ботву, как долговязый страус, убегала от его нарочито сердитых окриков вдоль огуречных рядов.
И откуда только в этой уже зрелой женщине брались столько хулиганства, живости и детской непосредственности? Впрочем, именно этим она и притягивала к себе внимание — не только Савелия, но и остальных мужчин, проходивших реабилитацию.
Однажды Савелий с Сергеем пололи грядки и, как обычно, во весь голос распевали песни. В этот момент вдали показалась фигура Астрид. Ветер трепал ее каштановые локоны, а широкая белая рубашка прилипала к телу, очерчивая тонкие линии. Она шла, подпевая и слегка подпрыгивая в такт песне. В руках несла огромную бутылку ледяной воды и пару чистых перчаток. Заметив ее издалека, Савелий даже приподнялся, чтобы поприветствовать. Но неожиданно чей-то громкий голос окликнул Астрид, и она обернулась. К ней приближался крепкий мужчина лет тридцати пяти — Никита, совсем недавно появившийся в реабцентре. Высокий, хорошо сложенный, с привлекательным лицом и уверенной манерой держаться. Астрид заинтересовала его с первого дня, и это было слишком заметно. Он ежедневно появлялся в библиотеке лишь потому, что там часто бывала она. Просил посоветовать книгу или поделиться мнением о прочитанном. Астрид охотно соглашалась: ей было важно обсуждать книги хоть с кем-то, особенно если произведение действительно тронуло ее.
Вот и сейчас Никита подошел к ней с тонкой книгой в мягком переплете. Не скрывая нагловатую улыбку, он попросил рассказать немного об очередной повести. Астрид тут же оживилась. Она красочно пересказывала то, что особенно ее зацепило, рассуждала о героях и событиях, но при этом ловко избегала главного. Рассказывала щедро, увлекая, интригуя, словно специально приподнимала завесу именно там, где скрывалось самое интересное. И после ее слов у слушателя неизменно оставалось острое желание самому дочитать книгу до конца.
К каждому автору, к каждому произведению Астрид относилась бережно и уважительно, тонко подмечая особенности слога, интонации, построения сюжета — все то, что делало книгу живой и неповторимой.
Так случилось и в тот день. Астрид стояла напротив Никиты и оживленно рассказывала ему о какой-то книге в желтой обложке. Говорила увлеченно, с жаром, то вскидывая брови, то улыбаясь собственным мыслям. Никита же не сводил с нее глаз. Если бы Астрид не была так поглощена разговором, она бы наверняка заметила: он почти не слушает. Только кивает невпопад и смотрит на нее с тем завороженным вниманием, с каким смотрят не на собеседника, а на женщину, которая сильно нравится.
Зато Савелий, даже находясь далеко них, понял это почти сразу. Что-то неприятное зашевелилось внутри него, медленно подползая к самому горлу и отдаваясь нервной пульсацией в висках. Его взбесило все: то, что она стоит рядом с этим человеком. Что улыбается ему. Что разговаривает так легко и тепло. И почему так долго? Тем более — не впервые. И почему ему - Савелию вообще не все равно? Должно же быть все равно. Савелий упрямо пытался убедить себя в этом. Он ведь не собирался снова строить с ней отношения. Сам себе поклялся, что больше не впустит ее в свою жизнь. И все это лето, с того самого дня признания, действительно держался с ней строго — не позволял себе ничего лишнего ни в словах, ни во взгляде, ни в поступках. Так ему по крайней мере казалось. Он дал себе слово больше не разрушать ее жизнь. Теперь Астрид снова смеялась. Снова была яркой, полна света. Улыбалась почти так же, как тогда, в студенческие годы. В ней опять появилось столько радости, столько движения, столько солнечного жизнелюбия, что Савелию порой становилось больно смотреть на ее сияние. Разве имел он право втягивать ее в свою тьму? Теперь, окончательно осознав, к какому миру принадлежит сам, он не собирался втягивать Астрид туда. Савелий был уверен: она должна идти дальше. Нормально жить, смеяться, строить планы, а не существовать среди болезней, таблеток и постоянного страха за завтрашний день. Он просто не верил, что человек может по-настоящему радоваться жизни, когда знает, что смертельно болен. Поэтому ему даже в голову не приходило, что женщина, из-за которой он сейчас сходил с ума от ревности, сама живет с тем же диагнозом.
Савелий продолжал смотреть на Астрид и Никиту. Мысли проносились в голове шумным, грохочущим поездом. Снова убедив себя, что поступает правильно, и пытаясь успокоиться ложным ощущением благородства, он тяжело опустился на корточки и принялся с ожесточением выдергивать тонкие сорняки вокруг огуречной ботвы.
— Ты не подойдешь? — тихо спросил Сергей, давно уже ставший невольным свидетелем душевных метаний друга.
— Нет.
— И что ему от нее надо? — раздраженно проворчал Сергей. — Вечно возле нее крутится.
Савелий промолчал. Только нахмурился сильнее.
— Слушай, ну скажи ты ей уже, что тебе неприятно, — не унимался сосед.
— Мне все равно.
— Ага. Особенно по лицу заметно.
Сергей поднялся на ноги, сложил ладони рупором и крикнул:
— Эй, сестричка! Ты воду несла, а чего остановилась? Решила нас уморить на солнце?
Астрид тут же виновато закивала, вернула книгу Никите и быстрым шагом направилась к огороду.
— Ой, простите! — весело сказала она, приблизившись. — Вот, держите.
Она протянула бутылку с ледяной водой.
— Савелий, я еще новые перчатки принесла.
— Положи там, — буркнул он, даже не подняв головы.
— Хорошо.
Астрид аккуратно положила перчатки на край грядки.
— Можно и не благодарить, — уже с легкой обидой добавила она.
Савелий продолжал молча дергать сорняки.
Астрид забрала бутылку из рук напившегося Сергея и подошла к нему.
— Пить будешь? — спросила она.
— Потом.
— Потом она нагреется и станет противной.
— Ничего. Вытерплю.
Он говорил сквозь зубы, продолжая сидеть на корточках и сосредоточенно выдирать сорняки. Астрид прищурилась, будто прицеливаясь, потом открыла бутылку и, даже не предупредив, вылила ему на шею тонкую ледяную струйку.
— Ты с ума сошла?! — Савелий дернулся так резко, что потерял равновесие и едва не сел обратно в грядку.
Астрид привычно засмеялась. Но смех быстро сбился, как будто его кто-то выключил: лицо Савелия было чересчур серьезным.
— Что?.. — она недоуменно заморгала. Улыбка неловко сползла с лица. — Да ладно тебе. Прохладно же. Хотела тебя освежить.
— Не смешно, — коротко бросил он, стряхивая воду с шеи. — Детский сад.
Он уверенно выпрямился, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. Повисла неприятная пауза, но он тут же ее прервал:
— Лучше бы ты делом занималась.
— Я вообще-то и занимаюсь, — спокойно сказала Астрид, кивнув на грядки. — Помогаю тебе не умереть от жары и сорняков одновременно.
— Я не умираю.
— Так я и пришла помочь, — добавила она уже мягче.
— Вот и помогай, а не устраивай водные процедуры, — буркнул Савелий. — Я тебе не клумба, нечего на меня лить воду
— А ведешь себя как клумба, — не удержалась Астрид.
Он на секунду посмотрел на нее — и уголок рта чуть заметно дернулся.
— Очень смешно.
Она пожала плечами, будто победила в маленьком споре, и отступила на шаг.
— Ладно. Не хочешь — не хочешь. Пойду тогда в библиотеке посижу.
— Иди, — сказал он резко.
Астрид развернулась, и быстрее обычного засеменила в сторону учебного здания.
Савелий проводил ее взглядом, и сжал челюсть так, что на щеках выступили тугие жгуты. Он хотел было молча вернуться к работе, но ее быстрый уход раздосадовал Савелия еще сильнее. Он не собирался ничего добавлять. Слова сами собой вылетели ей вдогонку:
— Вот и иди в свою библиотеку… к своему Никите. Он там, наверное, уже книжку без тебя боится открыть.
И как только это произнес, он сам же на это внутренне поморщился — потому что вышло уж совсем по-детски.
Астрид даже не остановилась, только на ходу бросила через плечо:
— Вот и пойду к моему Никите.
А Савелий остался стоять посреди грядок с ощущением, что сам обплевал свое лицо. Что он вообще творит? Он уже сейчас понял, как долго будет корить себя за эту вспышку. Ведь он хотел благородно оттолкнуть ее — ради ее же блага. А вместо этого устроил самую настоящую сцену ревности.
Астрид внезапно обернулась. Несколько секунд она смотрела на него тяжелым, раздраженным взглядом. Она видимо тоже хотела сказать что-то умное благородное, но вместо этого зло процедила:
— Вот идиот.
После этой фразы она перепрыгнула через канавку и быстро ушла в сторону библиотеки.
Савелий остался стоять посреди огорода, униженный собственной несдержанностью. Он медленно повернулся к Сергею.
— Что?! — раздраженно рявкнул он, заметив расползающуюся по лицу друга улыбку.
— Да ничего, — хмыкнул Сергей. — Просто удивительно, как тебе «все равно».
— А ты вообще заткнись! — вспыхнул Савелий. — И вообще — вали с моего огорода! Сам справлюсь!
Лицо его покрылось красными пятнами, на висках вздулись вены.
— Сам заткнись, — невозмутимо ответил Сергей и снова присел на корточки. — Я-то тут при чем? Давай уже работать.
Он спокойно взял тяпку и снова начал рыхлить землю. А Савелий еще какое-то время стоял неподвижно, не понимая, откуда в нем столько злости. Она продолжала кипеть внутри, искала малейшую трещину, чтобы выплеснуться наружу. Если бы Сергей сказал еще что-нибудь — Савелий, наверное, действительно бросился бы на него с кулаками. Но Сергей молчал, смиренно выпалывая сорняки. Поэтому следующие два часа Савелий срывал всю свою ярость на ни в чем не виноватой траве.