Крокодил не поёт соловьём

Иннокентий Петрович, кандидат филологических наук, сидел у окна своей питерской коммуналки, бережно помешивая ложечкой остывающий чай. За окном расстилался типичный свинцовый пейзаж: туман лениво наползал на облупившиеся фасады доходных домов, словно пытался скрыть следы многолетнего пренебрежения. В руках у него была свежая газета, представляющая собой серый листок, заполненный бодрыми рапортами о победах на невидимых фронтах и росте благосостояния абстрактных граждан. Иннокентий Петрович вздохнул. Его тонкая, воспитанная на классической литературе девятнадцатого века душа отчаянно сопротивлялась очевидности. Он пытался применить к происходящему вокруг весь арсенал накопленных знаний от Аристотеля до Гоббса, надеясь найти в действиях министров хотя бы крупицы макиавеллиевского прагматизма. Ему казалось, что научный термин вроде дегенеративного авторитаризма сделает этот хаос понятным и безопасным. Но благообразные формулы пасовали перед реальностью, как хлипкий заборчик перед груженым самосвалом. Реальность нагло перла изо всех щелей, разговаривая на смеси казенного канцелярита и блатной фени.

Каждое утро Иннокентий Петрович начинал с попытки склеить разбитую картину мира. Он читал новости, морщился, протирал очки замшевой тряпочкой и тщетно пытался обнаружить логику там, где ее не могло быть по определению. Ему очень хотелось верить, что за всеми этими абсурдными законами, дикими судебными приговорами и воинственными речами стоит некий сложный, недоступный простому обывателю государственный замысел. Ну не могут же люди, управляющие огромной ядерной державой, быть просто бандой профессиональных налетчиков? Должна же быть хоть некая идеология, хоть некое радение о народном благе, пусть даже извращенное! Ему, прожившему жизнь в мире книг, было невыносимо признать, что страной правят те, кто понимает исключительно язык силы и наживы.

— Голубчик, вы неизлечимый романтик, — вздыхала его соседка по коммунальной квартире, Софья Марковна, бывшая балерина Мариинского театра, сохранившая в свои восемьдесят лет безупречную осанку и ядовитый сарказм старорежимной интеллигенции. Она сидела на общей кухне, изящно держа тонкими пальцами сигарету с фильтром, и смотрела на его интеллектуальные терзания с легким сожалением. Ее подернутые дымкой глаза видели слишком много правителей, чтобы верить в их благородство.

— Ваша главная беда в том, что вы до сих пор пользуетесь словарями девятнадцатого века, — продолжала она, стряхивая пепел в щербатое блюдце. — Вы произносите слово «государство» и представляете себе Кабинет министров, законы, Конституцию, суды... А вокруг вас давно уже нет никакого государства. Вы живете в обычном, классическом паханате. И пока вы этого не поймете, вы так и будете биться головой о стену, пытаясь разглядеть величие замысла в банальном грабеже. Это не величие, Иннокентий, это обыкновенный разбой, возведенный в ранг закона.

Иннокентий Петрович морщился, словно от сильной зубной боли:
— Но помилуйте, Софья Марковна! Как можно так упрощать? Ведь есть же институты, есть министерства, ведомства, международные договоры... Нельзя же все сводить к криминальной схеме. Мы же цивилизованное общество, у нас есть культурный слой, традиции.

— Институты? — Софья Марковна горько усмехнулась, выпустив струйку сизого дыма. — Полноте, Иннокентий. Все эти ваши институты, включая суды, полицию, армию, спецслужбы и даже церковь, служат только одной цели. Они охраняют общак и продлевают власть тех, кто этот общак держит. Они не законы защищают, они защищают право банды грабить эту территорию вечно. И никакой другой задачи у них нет. Они — цепные псы, стерегущие сундук с награбленным, а вы пытаетесь вести с ними философские диспуты о свободе воли.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль, Софья Марковна часто прибегала к метафорам, благо богатый жизненный опыт позволял ей свободно сравнивать эпохи. Она помнила еще сталинских соколов, хрущевскую оттепель, брежневский застой и бурлящие девяностые. Ее память хранила детали, которые не описывали в учебниках истории.

— Представьте себе, Иннокентий, — говорила она, аккуратно помешивая ложечкой цикорий, — что в вашу любимую филармонию ворвалась банда налетчиков. Они связали директора, заперли в подвале кассира, надели концертные фраки и сели в президиум. И вот один из них, с характерной фиксой и наколками на пальцах, выходит к микрофону и объявляет, что теперь они представляют новый художественный совет. Они утверждают репертуар, распределяют премии и проводят конкурсы скрипачей. Вы, конечно, можете подать им жалобу на качество смычков или потребовать включить в программу Баха вместо блатного шансона. Но ведь это безумие! Им плевать на Баха, им плевать на скрипки. Им нужен только сейф в кабинете директора и возможность продавать билеты на несуществующие концерты, пока публика безропотно сидит в зале и ждет начала первого отделения. Они никогда не станут музыкантами, сколько бы фраков ни примерили.

Иннокентий Петрович слушал эти речи с тайным содроганием. В глубине души он понимал, что соседка права, но признать это вслух означало полностью перечеркнуть собственную жизнь. Ведь он тридцать лет читал лекции студентам о ценностях гуманизма, о верховенстве права, о великом предназначении просвещения. Если согласиться с Софьей Марковной, получалось, что все эти годы он просто готовил послушных слуг для этой самой банды, помогая ей маскировать свое скотское нутро под благообразным фасадом «культурной столицы». Это было слишком болезненное признание для старого профессора, всю жизнь верившего в силу разумного, доброго, вечного.

— Но ведь люди же видят всё это! — восклицал он, всплескивая руками. — Неужели нельзя ничего изменить? Неужели выборы, гражданское общество, мирный протест — все это пустые звуки? Должен же быть мирный выход из этого тупика!

— Ах, оставьте ваши выборы, — махала рукой старуха. — Как могут проиграть выборы те, кто сами эти выборы организуют, сами считают голоса и сами же сажают в тюрьму любого, кто осмелится усомниться в результатах? Они никогда не уйдут сами. У них руки по локоть в крови, Иннокентий. Они прекрасно понимают, что любой честный суд для них представляет собой пожизненный срок с конфискацией имущества. Они будут драться за свою власть до последнего патрона, и стрелять они будут в нас с вами, а не в неких внешних врагов, которыми они так усердно пугают обывателей по телевизору.

Воспоминания о племяннике Мише яркой иллюстрацией подтверждали правоту Софьи Марковны. Миша, идеалист нового поколения, несколько лет назад решил открыть небольшую пекарню на Васильевском острове. Он взял кредит, закупил французское оборудование, нашел прекрасных пекарей и мечтал кормить жителей района свежими круассанами. Он искренне верил, что если честно платить налоги, соблюдать все санитарные нормы и не лезть в политику, то государство оставит его в покое и даст развиваться.

Первыми пришли пожарные. Они долго ходили по чистейшей кухне, цокали языками, качали головами и в итоге нашли так называемое грубейшее нарушение: огнетушитель висел на три сантиметра ниже, чем требовалось по некоему циркуляру лохматого года. Мише открыто намекнули, что штраф будет огромным, а пекарню закроют на три месяца, но проблему можно легко решить на месте за весьма скромную сумму в конверте.

Потом пришли из санэпидемстанции, потом из налоговой инспекции, потом из районной администрации. Каждый визит заканчивался одинаково: тихим шуршанием купюр и двусмысленными, сытыми улыбками проверяющих чиновников.

Конец бизнесу положили вежливые люди в черных куртках. Они пришли без всяких предписаний, просто сели за столик, заказали кофе и объяснили Мише, что теперь он должен платить ежемесячную дань за общее покровительство.

Когда Миша попытался возмутиться и заговорил о законе, о поддержке малого бизнеса, о Конституции, один из гостей, лениво жуя круассан, усмехнулся:
— Слышь, коммерсант, ты в какой стране живешь? Какая конституция? Наш закон представляет собой начальника районного отдела. Он дает добро, значит ты работаешь. Не дает, значит ты идешь лесом. Так что не умничай, плати долю и спи спокойно. Здесь правил нет, кроме наших правил.

Миша не стал платить. Он закрыл пекарню, продал оборудование за бесценок, выплатил долги и уехал в Тбилиси, написав на прощание дяде короткое письмо: «Здесь нет правил, дядя Кеша. Здесь есть только зона и вертухаи. Жить здесь означает каждый день соглашаться на то, чтобы тебя насиловали».

Иннокентий Петрович тогда долго сокрушался, списывая всё на эксцессы исполнителей на местах. Но теперь, сопоставляя факты, он понимал: это не эксцессы. Это норма. Это и есть та самая стабильность, о которой так сладко пели соловьи из телевизора.

— Вы поймите, дорогой Иннокентий, — Софья Марковна аккуратно допила свой остывший горький цикорий и медленно встала от стола. — Людям, остающимся здесь, будет гораздо проще жить, если они наконец избавятся от иллюзий. Перестаньте требовать от крокодила соловьиных трелей. Перестаньте называть бандитов вашим превосходительством. У вас нет президента в том смысле, в каком мы привыкли понимать это слово, у вас есть только жестокий пахан.

Как только вы это признаете, вам сразу станет легче. Вы начнете вести себя как разумный заложник в захваченном террористами самолете.

Иннокентий Петрович молча кивнул головой, окончательно и бесповоротно признавая эту страшную, горькую правду своего нового существования.