Аэлла. Глава 14. Доведенные ноги

Дневник 21 августа 2025

Сука! Завтра предстоит повторное посещение МВД. Самая лють состоит в бесконечной очереди и единственном рабочем окне на постоянный поток из 50 человек. Придя туда раньше, чем время приема живой очереди - есть риск быть выгнанным на время обеда, после которого набежит народ. Ну, короче, думаю пойти завтра раньше положенного. Хотя потом где торчать? Придя в 14:00, я не успел. Придя к 13:45, смогу ли я занять место?

Если уныние - это лень, то пойти на занятия единоборствами это преодоление лени и уныния, а значит и преодоление греха.

Ненависть к похвале человеческой.

Нужно вырабатывать привычку углубляться в дело и тему. Не скакать, а сосредоточенно изучать. Отпусти ситуацию. Ничего нет страшного в том, что в этот раз ты приедешь попозже. Ты слишком много думаешь и накручиваешь сам себя. Ты не можешь уснуть из-за этого. Так ты теряешь изначальный запал. Система хочет сделать тебя слабым. Маятники выкачивают твою энергию. Проваливай их. Не давай им воздействовать на себя. Будь хитрее чем они. Сделай слабый вид для них, но держи свой внутренний стержень. Нормализуй режим. Постирай вещи. Занимайся. Трени и права.

Съездить в Чудай.



Доведённые, пылкие ноги болтались над полом, носками на вышку; верхушка ярко краснела огнями сквозь холодный сумрак. Оседала скука. Идея отправиться в Жартаново дразнила окоченелую четверку и, как подожженая береста в костре, захватывала умы, разгораясь сноваопытным энтузиазмом.
 
Бумнули доски крыльца. По лестнице я сбежал, торопясь на удачное место сиденья. Все грузились. Прохлопали двери. Тут хоть потеплее. Затишье. Взбренькнули ключи и, кашленув, замурчало машинное тело. Потянуло назад, чтобы поехать вперед.
 
Крались к стенам сгоревшего коммерсанта. Стекляшки и камушки прощупывались колесами пятнашки. Бархатный шепот шин шуршал похожий на лопанье мелкой пупырчатой пленки, доставляющей мягкую усладу ушам, подобно ватным палочкам.

Откуда-то вторгся звук. Обернувшись, сквозь потную тонировку я видел лишь, как, тарахтя, проплывала янтарная фара на колесах под управлением двух размытых силуэтов. С ними уже разминулись и повернули лицами прямо, все, кроме Ерёмина; он отражался в зеркале заднего вида и темно-синими зраками, полунакрытыми вялыми веками, следил за дорогой.
 
На обочине тосковала клюка фонаря. Светом она заслоняла окустелый путь на Дыбровку. Его изгиб отводил за дом старую церковь, наблюдающую за нами черными провалами окон и точно хотевшую дать нам в дорогу пространный совет с долготы своих лет. Священник - отец, а кто тогда мать? Помню, Твикс травил байку, мол если со свечкой в руках пройтись вокруг нее, каменелой, раза три и тогда появится чертик, погонит тебя до главной дороги, а дальше ты сам по себе, а он и обратно. Водила ускорил наш ход.
 
Тени стеблей камыша, улегаясь, скользили по глади пруда. Филемоновский магазин стоял в онемевших потемках. Крючки на снарядах репея пытались цепляться за леденелую корку воздуха.
За памятным парком Зеленая школа; пара верхних окон мерцала светом настольной лампы, разделяющей вечер со сторожихой, а все остальные классы, считая невольно отдельный спортзал, давно уже спали. От бурого забора лежал, ждавший субботника, кювет до асфальта. По дороге, в поднявшейся смеси инестой пыли с туманом, издали приближаясь, прыгала пара малых блеклых блестяшек; осветившись светом фар, проявлялась морда собаки, когтями царапающей встречу с машиной и волочившей на шее длинную цепь.
 
Провожая догу взглядом, я закручивал стекло и затем, на манер старика-рыбака, утвердил:
  — Сорвалась.
  — Аха, как и мы седня — подхватил Вязьма, когда машина летела мимо редеющего перелеска. За ним стадионное поле копило влагу, как слюни, чтобы выплюнуть наутро.

Фонарь ермолиевской пилорамы растапливал тихую тьму, в ней же, как фермерский скот в хлеву, стояли грузовые газики, буханки, трактора и манипулятор с клешней доктора осьминога. Дальше цыганские тропы манили гаданием, но уж в следующий раз. Эстокада выпирала, как два подмоста с Чиллиада.
 
Проехали Евсяжево и граница Чудая передала нас в распашку объятий мудрого леса, оставшись лежать на месте вкопанной таблички. В добром поле росла вековая сосна, выделяясь среди слабых березок; а шимполовский склон от асфальта просеивал в памяти крупы прилипших к телу и плавкам песчинок, которые надо бы смыть, взяв разбег для прыжка с обрыва земли. Светло и жарко. Кусаются слепни. Резкий выдох, бежишь и нога на последнем шаге толкает в полет. Бесконечно короткий момент, душа схватывается и предчувствует погружение, омывается холодным всплеском и выходит через ноздри. Вынырнув, трясешь головой и открываешь глаза. Умыто и ясно. Лучи зенитного солнца.

И после, когда босыми ступнями шагаешь по тропке ведущей домой, с тобой еще остается эта теплая событийная аура, аура рожденного в голове затухающего зарева, как от пламени горящего мусора на свалке. За ней клонил лихой спуск и сразу подъем до ветвистого поворота. За ним же, закутавшись в поля, дремало Полежское. А мы мимо, прямо и прямо.
 
Призрачный край дальнего света, многокубовая тучность деревьев и голые ветки кустов мешались между собою в бежавшую, подобно ремню моторного привода, сплошную ленту. Время от времени обрываясь, она являла вдали очертанья дремлящих саматовских избушек. Они сидели на спинах у сонных лугов, огороженных от мира сплошным забором из елей, которые тыкали в чёрное небо своими верхами, оставляя прорехи для звёздного блеска. Подвеска стучала, как камни в ведре, и под этот рассыпчатый ритм качался кисельный язык и мелькали простецкие рифмы.

Словно впитавшийся телом в сиденье, я выплескивал руку в окно и потоки летучего холода, задувая последние искры бамбука, едва ударяли в лицо. Стекло из двери появлялось обратно и теперь от пива, или от бамбука, или от смеси того и другого, уж поди разбери, слабенько томило голову, но снаружи, - внутри салона, было уютно, пускай и немного душнило.

  — Дуновенье петуха, окунишки и уха... — сбежало с моего языка.
  — Дуновенье петуха, затрухальная уха с окунишки и лоха. — протирая лобовое стекло рукавом, напевно поддерживал Вязьма приступ невинного абсурда.
 
Тем временем рядом, в теневой завесе раздумий сидел Сурик. Под шапкой, натянутой подровакольски на затылок, у него был бритый череп и штрихкодоподобный чуп на лбу, который сползал на гладкое свинощекое лицо. Как колун долговязый и нескладный, но все же отличный тем, что в майские дни, когда физра проходила на стадионе, газон допивал влагу первой грозы, а утренний ветер, пропитанный запахами маринадов, подталкивал толпы разгоряченных подростков за линию старта, он, Сурик, пробегал стометровку, попадая в тройку лучших из класса, и дальше всех швырял тенисный мячик или гранату. Игрой в пинг-понг он не блистал, зато, несмотря на частые приступы развязности в футболе, усатый физрук часто хвалил его за удачный удар через сетку и меткие попадания в сетку. Даже сейчас, скрывая намерения под затупленным взглядом, Сурик вдруг поставил блок на броски наших реплик:

  — Ах! — яро-резко-внезапно-жданный, глубокий и мягкий смешок. — Из трека вашего? Новые-то будут?
  — Ага, релизы грядут.
  — Ах!
  — Слушал какой-то ваш трек, Танька включала, — включив дворники, пододвинулся к теме Еремин, — так половину слов не понятно че там поете ваще. Про че треки-то?
  — Так это смотря какой трек.
  — Ну она вот включала какой-то, вроде... "Малиновый закат" или как... Так-то, нормальный. Качает.
  — "Неоновый рассвет" они записывали, — раскручивая крышку полторы, поправил Вязьма. — "Малиновый закат" - это у Коржа.
  — Аа, ну вот и говорю. Неоновый закат.
  — Неоновый закат? — кроткой скороговоркой произнес Сурик. — Про девок шо-ли?
  — Ну типа. Про любовные мутки и пацанские будни. Ольке Косьминой да Приськам понравился да и ладно. Значит хороший трек. Можем поставить, заценишь.
  — Н-н давай. — согласился на предложение Сурик, сверкая мысленным интересом.

Я спросил у Еремина, есть ли аукс или блютус.
  — Ща. — притормаживая перед ухабом, ответил он, — Бля. У. Тут. Мить, это.., можешь в бардачке глянуть? Там вроде где-то провод был.

Вяземский передал мне свою бутылку. Пока я отпивал, он стал копошиться перед собой со встроенной в панель дверцей. Отворив ее, он приступил к поискам нужного среди автоутвари: ключи на двенадцать, какие-то бумаги, отвертка, болтики, шурупы, хрень, сиги Винстон, есть че? Пустые. Зажигалка, кнопка, еще одна, десять копеек, епть, еще бумаги и вот провод, а нет, зарядка. Тайпси? Микро на... на юэсби. Здесь. Здесь все. Прикуриватель, так, пара спичек без коробка. У Коробка когда катались, можно было без провода. А щас... Еще видно через раз. Мигает.

  — Че лампочка-то барахлит? — поинтересовался Вязьма у Еремина. Тот отвечал:
  — Да провод поди отходит, надо будет посореть. Есь там провод?
  — От лампочки-то?
  — Ах! Не-е, от аукса.
  — Да че-то нету. — Вязьма, сгустив брови, всматривался пристальнее.
  — Получше-то погляди, должен быть. — уверенно бормотал Еремин.
  — Да нету, епти мати.
  — Ааа, Вяземка найти не может не хуааа. — шатнулась шутка голосом Панки.
  — Ох-о-о, моя Вязьма... — подыгрывал Вяземский, уже переворошивший все содержимое бардачка. — Нету нахуй! По блютусу-то нельзя? Ру’да, дай хоть пива!
  — Держи, Мить. — вернул я жидкое золото.

  — О-о, епти! — с толикой недоумения буркнул Еремин, но тут же поняв, что он же сам и положил сюда провод, осекся и стал вытягивать его из кармана двери, как леску с пойманой рыбой.

Салон заполнялся шипящим вступлением и все закурили с довольственным чувством. Кончики сигарет пульсировали тем же мерцанием душистого воздуха, какое излучала и лампочка счетчика электроэнергии на бревенчатом фасаде Викского клуба. Мы медленно подкатили к нему и Еремин заглушил мотор.

Крыльцо одиноко встречало гостей. В окнах, за тканью мутного тюля, избрав хаотичные направления, шатались столбы зеленого и красного света, похожие на располневшие охранные лазеры; сперва они заслоняли синий объем помещения, а затем, отступая, скрывались от нас за оконные рамы. Низкие удары бочки указывали на то, что жизненный движ пустовавшей округи скопился внутри. Но какой движ и кто был его участником - крылось за дверью, обшитой матрасным манером какой-то выпуклой кожей или чем-то похожим; таким резиновым материалом, какой бывает на стульях маловостребованных театров или на бобровых хвостах.

Нам оставалось отворить, ступить за порог пространства, предвещающего какое-никакое веселье, чтобы на неопределенное время отринуть от округи, провожающей нас, как мать провожает детей в детский сад, в неизвестность; округи, а если точнее - ее дальних, словно вселенских, границ и околиц, каковые держали в себе затихающий шелест чувств, переживаний, схожих с теми запасами родноземельных эмоций, какие хранятся, например, в прустовской памяти о Комбре.
  — Покурим?



Ночная дорога

А мне так хочется сейчас,
Чтобы дорога растянулась на подольше.
И я по ней, как ранний квас,
Ещё бродил бы да бродил под дрожью
Неба пугливого, в слезах,
Да скромного на красоту бледностью кожи.
Но, впрочем, позже хрустнет свет
Песчинок звёзд, попавшихся в колодце ночи.

Такой, когда устало спит,
Разжавшись, как кулак, внутри тугое сердце.
Когда ни с кем не говорил,
Казалось, так давно, как-будто с дали детства.
Когда из музыки в твой слух
Влетало только щебетание синицы,
Когда рисунки на снегу -
Не хамство, а довольство от традиций.



Дневник 31 августа 2025

Как-то истощает эта рекомендательная лента. Чувствую элементы зависимости. Поэтому решил отказаться от просмотра навязчивого контента, который только прикидывается полезным, хотя по сути дела дает лишь поверхностную информацию. Лучше уж буду читать Платона. Это приятнее для души и питает свежестью разум. Как кажется.

В дайвинчике тоже тухляк. Складывается впечатление, что девушки выставляют необоснованные требования, хотя сами не умеют общаться. А если пытаться подстраивать свое сознание под их «логику», то чем это отличается от подчинения? Не воспринимать их так уж буквально? А может они вообще не подходят для того, чтобы их воспринимали? Но тем не менее и все это взаимодействие походит на наркоманию. Ты либо ждешь, пока какая-нибудь условная альтушка лайкнет тебя, либо какая-нибудь чсв-эшная про****ушка ответит взаимностью, хотя последнее я уже отпустил. Да и будет ли нормальный парень так убиваться ради душевного неудовлетворения? Все таки нет. Поэтому пускай жизнь все расставит на места, а Бог, если ему угодно, подтолкнет нужного человека в мою жизнь. Буду стараться отделаться от веления тела.