Ни слова лжи

В пять лет бабка помыла рот Августу мылом за враньё. Он забыл закрыть клетку с кроликами. И ничего не случилось, звери и не вздумали разбегаться.

От вида бабки в ярости Август так испугался, что признаться было никак невозможно. С неё станется выпороть крапивой так, что потом ноги покроются зудящими волдырями.

Но за враньё наказание оказалось ещё более суровым: бабка схватила его за шиворот так сильно, что воротом рубашки почти задушила его, подтащила к раковине и стала мыть его рот мылом, обычным кусковым мылом.

От ужаса Август зарыдал и забился, наглотался мыла, его начало тошнить... в общем, картина, хоть прошло уже тридцать пять лет, так и стояла перед его глазами.

С тех пор, стоило ему соврать, во рту стоял вкус мерзкого мыла, и его начинало тошнить. Так Август старался никогда не врать. Это стоило ему карьеры и брака.

На работе надо было врать. «Наш заказ точно готов к отправке?» (А он ещё на стадии вёрстки, и главный по дизайну запил). Нет, он врал, конечно, в крайних случаях, но во рту стоял вкус мыла, и содержимое желудка подбиралось к горлу.

Поэтому он и работал без карьерного роста, менеджером по работе с клиентами. Начальник, похожий на жабу, считал, что Август не инициативный. Не то что, мол, тёзка, император Октавиан.

И каждый раз Августу хотелось послать босса на три буквы. И он молчал. Потому что врать не умел. И копил в себе невысказанные слова, которые кололись в горле, словно ежи. Именно поэтому он и постоянно болел ангинами. От этих злых правдивых слов.

Брак его тоже распался. Его буквально взяла в оборот одногруппница в универе на последнем курсе, ей не хотелось возвращаться домой в Калугу к родителям, и она на себе женила Августа, который не смог сказать ей как есть, что не любит настолько, чтобы связать с ней свою судьбу.

Ну и дальше понеслось: рождение дочери, которую он не хотел и к которой не был готов. Бесконечные скандалы, ругань шёпотом на кухне, чтобы не разбудить ребёнка. В итоге он лишился родительской квартиры, оставил её бывшей жене и ребёнку при разводе. И завязал с отношениями.

Нет, конечно, он пытался обращаться к психотерапевтам. Первая была похожа на школьную училку, классную даму Димедрол, которую он тихо ненавидел до выпускного, и которая постоянно прохаживалась по нему на уроках математики, он «плавал» в геометрии. На второй сеанс к ней он не пошёл.

Второй был молодой хипстер, у которого стол был заставлен семейными фотографиями: три поколения семьи, куча родни, дети, все улыбаются, и даже две собаки породы лабрадор. И они улыбаются.

Ну и как такому хлыщу рассказывать о том, что родители скинули его на бабку, потому что он мешал им жить в своё удовольствие. А бабке он был ни пришей ни пришей. Она постоянно это ему и твердила. Что он ни пришей ни пришей. И он воображал себя потерянным хвостом ослика Иа-Иа.

Если бы он знал, к чему приведёт последняя встреча с Хмырем, он притворился бы эмигрировавшим на Кубу. «Да, учу мулаток крутить на бедре сигары. Да, девственниц исключительно». И пусть бы его тошнило хоть всю ночь потом. Плевать. Уж лучше, чем встречаться с институтским дружком.

На самом деле друзьями они никогда не были. Просто остальные Хмыря обычно терпели недолго и давали от ворот поворот, а Август был вечным терпилой, который слушал бесконечное хвастовство Хмыря про могущественных родственников и соблазнённых девиц. Количество девиц росло с космической скоростью.

По словам Хмыря, ему «давали» все. Ага, обычно думал Август, догоняли и ещё раз давали. С Хмырем Август пытался быть честным, но Хмырь пёр как танк. И на правду Августа ему было плевать. И Август научился молчать на бесконечное хвастовство.

На то, что Хмырь вечно исчезал в кафе, когда надо было платить, на то, что вечно занимал до завтра, а потом из него деньги буквально приходилось выбивать. Так Хмырь занял у Августа деньги, которые тот собирался потратить на подарок той, кто ему действительно нравился.

И Хмырь занял до утра, «мне родаки переведут, клянусь». В итоге Август, конечно, занял. И даже получил долг назад. Спустя почти год. Хмырь бросил ему в лицо купюры со словами: «Ну ты и жлобяра».

Ну а та, которая нравилась, разобиделась на Августа, а ведь он сказал ей чистую правду про Хмыря и долг. А она психанула, мол, ну и кто тебе дороже. И бросила Августа. С тех пор он предпочитал помалкивать вместо правды.

А ведь мог, мог соврать, что собранные ей на кольцо деньги (и зачем её заранее поставил в известность) пошли больной бабушке на лекарства. Так, может, и стал бы в её глазах героем. А не «лошарой», как обидно она обозвала его напоследок. И назло ей, да точно назло ей, он и женился на Светке.

Хмырь появлялся в жизни Августа пару раз в год. Исключительно с целью похвастаться.

Дела идут, контора пишет, любит прихихикнуть Хмырь. Дела, делишки, баблишко. Августа от Хмыря просто передёргивало. На их встречах он сидел как истукан, прямой как палка, заливая в себя пиво и не чувствуя его вкуса.

А Хмырь разливался соловьём о себе любимом. Как у него всё хорошо, как у него дела идут в гору. Август кивал, молчал, врать о том, что счастлив за Хмыря, не мог, как и сказать правду о том, что видеть его не может.

На следующий день Август стандартно заболевал от переживаний. Первые несколько дней ходил на работу под парацетамолом. Потом сваливался в лихорадке с температурой под сорок. На работе его за бесконечные больничные терпеть не могли.

В детстве бабка тоже постоянно упрекала за то, что он постоянно болеет. «Всю душу мне вынул, окаянный». И Август всегда думал о том, что надо её, эту душу, для начала иметь.

Чтобы дать возможность окаянному внуку её вынуть. Бабка была совершенно бездушная.

В этот раз, когда Хмырь позвонил, Август честно пытался слиться. Он и правда был чертовски занят на работе, и врать не пришлось. «Так я и не сегодня зову», — хохотнул Хмырь, — «давай через две недели». И Август обречённо согласился. Надеясь на то, что Хмырь забудет. Но Хмырь уже с утра написал СМС: «В баре "У Юры", как обычно». Да пошли вы… Со своим Юрой… — подумал Август и пробормотал, что будет.

Перед встречей он честно прослушал ролик на YouTube на тему «как противостоять манипуляторам». И даже сделал себе заметки в телефоне. И даже шёл на встречу в приподнятом настроении.

Но Хмырь его просто убил. Добил. Он как обычно разливался соловьём о своих успехах. «Слушай, ну вложил в крипту, то, сё, фьючерсы, инвестиции. Дом купил. Женился».

И показал Августу фото дома и жены. И Август просто упал под стол. Это было фото дома его мечты, с большим садом и фото женщины его мечты. И это досталось Хмырю.

Он кивал как китайский болванчик, отвечал невпопад, и в голове у него крутилось: «За что! Почему Хмырь! За что ему такое счастье!»

Обычно осадок от встречи с Хмырем длился недолго. А тут фотография дома Августовской мечты и женщины Августовской мечты буквально стояли у него перед глазами. И он заболел.

Не как обычно ангиной. А апатией. Ему просто перестало хотеться жить. А смысл, если ты никогда не купишь себе такой дом и никогда не встретишь такую женщину? Нет, он ходил на работу.

Но потом просто лежал, отвернувшись к стене. И у него дико болела голова. Так он попал к неврологу. А потом к психотерапевту. Психотерапевта посоветовала невролог.

Он работал в частном порядке, и невролог заверила его, что он лучший специалист в городе. И она сама лично за Августа попросила у Михал Михалыча, чтобы принял. И Михал Михалыч Августа принял.

И даже разговорил. Августу со своей апатией было всё равно, что о нём подумают. И про бабку рассказал, и про мыло, и про Хмыря. И про дом его мечты тоже. И про то, что ничего сказать не может. Врать не может, потому что тошнит, а правду боится.

И Михал Михалыч научил его писать. Оказалось, что когда он пишет ложь, его не тошнит. И правду писать тоже легче. Писать и не отправлять. И Август начал вести блокнот со своими мыслями. Постоянно записывал, что думает.

Хмырь позвонил, и Август совершенно честно признался ему, что у него депрессия и он не может никуда выходить. И повесил трубку, не дожидаясь ответа.

И написал себе в блокнот: «Да, глаза мои тебя б не видели, козёл. И деньги верни за пиво. Фьючерс, блин». Да, в прошлый раз Август снова заплатил за двоих.

А потом случилось такое. Такое! Август зашёл выпить чая в кофейню в ТЦ в незнакомом районе, он ездил на встречу с клиентом, не мог найти дорогу, плутал, замёрз.

И вот после встречи зашёл отогреваться с чаем. И тут он увидел в окно, как ко входу в ТЦ подъехала шикарная машина. «Как у Хмыря», — подумал Август. И с водительского сиденья вышел Хмырь.

И открыл дверь почтительно, склонившись в три погибели, буквально. Открыл дверь. И оттуда выбрался некий господин и его дама, та самая «жена» Хмыря с фото. И Хмырь закрыл за ними дверь почтительно и пошёл назад, на водительское сиденье, парковать шикарную машину.

Август сидел с чашкой чая, и мир вокруг него треснул. Не физически, а метафизически.

Он наблюдал не просто сцену — он наблюдал крах всей вселенской несправедливости, на которой держалась его личная геенна. Хмырь... Шофёр.

Почтительный, подобострастный шофёр. Он не парковал свою машину. Он парковал чужую. Он не был хозяином дома и мужем женщины мечты. Не было никакой удачи, никаких фьючерсов, никаких слияний и поглощений. И суперкарьеры не было.

Август не почувствовал злорадства. Он почувствовал... тишину. Оглушительную, абсолютную тишину внутри собственного черепа. Внутренний монолог, десятилетиями твердивший о несправедливости, — умолк.

Он достал свой блокнот. Рука не дрожала. Он вывел чётким, ровным почерком:

«Сергей Хмырь. Не владелец. Водитель. Не муж. Шофёр. Дом не его. Машина не его. Всё — ложь. Он не украл мой дом мечты. Он припарковал перед ним чужую машину. И я… я все эти годы завидовал вранью».

Он закрыл блокнот. Сделал глоток чая. Чай был вкусным. Горячим. Настоящим. Сделал глоток поспешно, поперхнулся и опрокинул чашку вдобавок. «Идиот! Косорукий кретин!»

Дамочка за соседним столом протянула ему пачку салфеток.

— С вами всё в порядке?

— Нет! Я понял, что идиот и кретин! (О, как приятна была правда. Она ощущалась на языке как пирожное).

— Я застукала мужа с секретаршей час назад. Хотела сюрприз ему сделать, у нас годовщина сегодня. Вот заехала на свою голову, — сказала она ему. — Тоже сижу и чувствую себя идиоткой, потому что не знаю, что делать дальше.

— Брак — мрак, — ответил ей Август. (И снова правда).

— Был там сам и никому не посоветую. Там акулы, там гориллы, там большие злые крокодилы.

— Не ходите, дети, в Африку гулять, — продолжила его собеседница. — Я, кстати, Анфиса. Не повезло с имечком.

— Да уж, — кивнул Август, — и мне не повезло.

Потом она рассказала ему, ну после второй бутылки игристого, которую они выпили, о том, как её поразил контраст тела пятидесятилетнего мужа и двадцатилетней секретарши.

«Она же просто порно-дива, и как я раньше не замечала, на ней ещё эти чулки такие с поясом развратные. И она на муже сверху скакала как лань. А у него повышенное давление, между прочим».

Он рассказал ей про Хмыря, что он не «Фьючерс», а «Водила», а он ему завидовал и думал про себя, что он, Август, лошара.

Он мог говорить ей правду, потому что она сама говорила ему правду.

Про мужа, любовницу, про растерянность и обиду, про то, что муж избегает секса дома, потому что стресс на работе, а сам закрывается в ванной с телефоном.

И про то, что она, Анфиса, считает себя толстой и старой. Август Анфису не считал ни толстой, ни старой. Про это он мог бы поклясться на Библии.

Или на чём там ещё надо клясться. «На бочке рома, по-пиратски?» Об этом он ей и сказал, конечно. Эта правда была приятна на вкус как ванильный мусс. «Ты хороша и прекрасна, Анфиса».

Так и сказал ей. «И я бы с тобой замутил». От слова «замутил» они хохотали так громко, что даже официантка подошла, сделала замечание.

Они синхронно кивнули как нашкодившие школьники.

Они просидели в кофейне до самого закрытия. История Анфисы откликалась в Августе, их обоих обманывали.

Её муж был тем, кто лгал из трусости и слабости, а Хмырь — из пустоты и тщеславия. «Знаешь, — сказала Анфиса, с аппетитом откусывая второй кусок чизкейка, — а ведь мы с тобой сегодня оба увидели одно и то же. Ты — что твой Хмырь водила. А я — что мой муж... ну, в общем, тоже не пилот космического корабля, а так, пасётся на низких орбитах».

Они смеялись. Громко, бесстыдно, исцеляюще. Август не помнил, когда смеялся в последний раз так, чтобы не думать о последствиях.

— Замутить, говоришь? — подмигнула Анфиса, собираясь уходить. — Это мы ещё посмотрим, Август-не-Октавиан. Но... спасибо. Ты спас мой вечер.

— А возможно, и жизнь. Я сейчас пойду не бросаться с моста, а в ювелирный — вот возьму и куплю себе серьги с изумрудами. Назло.

— А я, наверное, пойду и… куплю себе нормальный чайник, — сказал Август. — А то мой треснул.

Это была правда. И она тоже была приятна.

На следующее утро Август проснулся без головной боли. Без апатии. С чувством лёгкого похмелья от смеха и избытка чувств. Он посмотрел на свой блокнот, лежащий на столе. Открыл его на последней записи.

«Встретил Анфису. У неё кризис. У меня — просветление. Спасибо, Хмырь-водила. Твоя ложь привела меня к её правде. И она... красивая».

Он улыбнулся. И вдруг осознал, что не боится. Не боится, что это «неправильно». Не боится, что надо будет врать или притворяться.

С Анфисой можно было просто быть. Потому что они начали с самого дна — с правды, горькой, как полынь.

Он написал ей сообщение. Простое, без уловок. «Доброе утро. Я купил чайник. И вспомнил, что ты красивая. Если захочешь провести совместные испытания чайника — я пью из него сегодня вечером».

Ответ пришёл почти мгновенно. «Чайник — это серьёзно. Мои изумруды согласны. Пиши адрес».

Август с Анфисой стали двумя одинокими кораблями, которые, потеряв курс, случайно наткнулись друг на друга в тумане и решили плыть рядом. Просто потому, что так веселее. И надёжнее.

Она взяла с него обещание никогда не врать, потому что наслушалась вранья от мужа, теперь уже бывшего.

Который, прижатый к стенке, не стал упираться и радостно уплыл строить новую ячейку общества с секретаршей.

Секретарша взвыла от его язвы, давления и привычки постоянно бурчать по поводу и без. Вдобавок на работе узнали о производственном романе, и его, ловеласа, понизили в должности за нарушения правил компании.

«Карма», — хихикала Анфиса, которая бывшего мужа обратно не приняла.

«Сбросила сто кило — и полегчало», — шутила она.

Она вообще постоянно шутила, чем изумляла Августа до глубины души. Даже когда они притащили с помойки умирающего кота и заплатили за его лечение целое состояние — «золотой кот получился» — шутила.

Даже когда рожала Августу ребёнка, долгожданную несравненную Полинку, шутила.

Что её можно в космос отправлять теперь. Слёзы лились из глаз, а она шутила.

Полина орала сутками — «оперной певицей будет». Шутила! И даже подружилась с его дочерью от первого брака. Она просто стала её звать в гости каждую субботу и не обращала внимания на подростковые фырканья — «Ну, Август, мы теперь одна семья».

И даже в гости зазвала Хмыря. И держала Августа за руку, и надела все свои бриллианты от первого брака, так что в глазах слепило. И Хмырь смотрел на неё и сдувался на глазах, смотрел на красивую, весёлую, с дочерью на руках, да, да, счастливы до умопомрачения, как в любовных романах, дом — полная чаша, Август просто подарок.

Посидел и откланялся, поспешил — дела, дела, фьючерсы, битки, инвестиции. Анфиса пошла укладывать дочь, а Август зашёл в ванну, достал кусок мыла, положил его в раковину и смотрел, как его растворяет текущая из крана вода.

«У тебя больше нет надо мной власти, — сказал он громко. — И в эти игры я больше не играю».

Достал кусок мыла из раковины и выбросил его в мусорное ведро. И вышел обратно в мир, где ждала женщина его мечты.

— Ну, как всё прошло с Хмырем? — спросила она, обнимая его за талию.

— Враг повержен наповал, — ответил он.

И они пошли спать. До следующего кормления оставалась всего пара часов.