Эта зима провьюжила-пролетела для наших героев необычайно быстро. Для тёти Туси она была окрашена в ярчайшие цвета запретного романа, и чтобы скрыть его, надо было иметь способности разведчика. Иван такими точно обладал. Он парковал «Москвич» за две улицы от дома тёти Туси, являясь только вечером, после её работы и до прихода Яна. Часок запрятанного счастья — и сутками воспоминания о нём. Что для Ивана, что для неё — зима была весною.
А Ян с друзьями эту зиму упорно занимались всем, кроме учёбы: искусством боя, стрельбой из самострелов и игрой на гитаре. Причём теперь их было уже трио гитаристов — Ян тоже загорелся этой страстью. Их репертуар постепенно расширялся, так как Глеба накрыло сочинительством настолько, что он умудрялся сочинять тексты прямо на уроках. А после них он подбирал мелодию и одевал её в гитарные аккорды. На празднике 8-го Марта в школе они произвели фурор, спев пару песен Глеба в три голоса так бархатно и с таким чувством, что заполнившие зал старшеклассники наградили их громом аплодисментов и дважды вызвали на «бис». И в первый же после праздников день учёбы Глеб получил записку от восьмиклассницы Наташки Семененко — отличницы и дочери командира гарнизона — пойти после уроков в рощу погулять. Такое же предложение пришло и Яну от Наташкиной подруги Светки, весёлой разбитной девчонки, сменившей уже пару кавалеров. Но оба друга мягко отказались. Не до того им было. Всё это время они втроём упорно работали над усовершенствованием самострелов. Стреляли все трое одинаково метко, сбивая пустые консервные банки с двадцати шагов: из десяти — сначала пять, потом семь, а к весне и все десять раз. В апреле неожиданно солнышко пригрело так, что пальто и шубки слетели с плеч школьников и повисли на вешалках в уютных деревянных гардеробах, а их место заняли пиджаки, курточки и плащи. Глеб расстарался и через отца достал на базе райпотребсоюза три одинаковых плаща. Ему и Мишке подошли, а Яну плащ был чуть коротковат. Зато, когда три друга в плащах, как в униформе, появились в школе, их популярность возросла в разы.
——————————————————
«Музыкальный мир» сегодня открывался в одиннадцать, воскресенье всё-таки… Можно не торопиться, поваляться в кровати; потом в пол десятого по телеку «Будильник», понятно, что передача детская, но всё равно интересно, а после неё, в десять – «Служу Советскому Союзу». И всё это под бутеры с любительской колбасой и сладким чаем! Мама, конечно, бубнит, мол, бутерброды никакая не еда, завтрак должен быть полноценным и к тому же, не пялясь в экран, и всё такое. Папа при этом строго выглядывает из-за газеты, вроде он на маминой стороне, но Глеб знает, что это не так, он тоже любит бутерброды с чаем и тоже при этом глазеет в экран или в газету… Ровно к одиннадцати Глеб подошёл к магазину. Он давно хотел попробовать поменять на гитаре акустические струны на нейлоновые. Не то, что бы ему не нравился металлический оттенок выдаваемых им аккордов; просто интересно, какой звук дают нейлоновые струны. Ну а если не понравится - всегда можно поменять обратно… Вытащил из кармана мятые рубли. Хватает, еще и останется! Глеб купил струны и айда на голубятню: сперва птиц покормить, затем уже и струны поменять. Погода сегодня хорошая, можно голубей выпустить, пускай себе полетают!.. Когда по лестнице на голубятню поднимался, обратил внимание вдруг – что-то непривычно тихо; обычно воркуют — как чувствуют, что Глеб идёт, а тут тишина такая, как будто все спят мёртвым сном. Поднялся, подошел к двери и похолодел… дверь в голубятню не заперта! Первая мысль – украли! Толкнул дверь ногой и остолбенел! Лучше бы украли! Весь пол был покрыт… тушками голубей! Как молнией пробило: «Они что, мёртвые?! Как это?!.. Нельзя вот так всем взять и умереть!.. Нельзя!..» — И вдруг осознание: «Потравили?!» И заорал что есть силы: «А-а-а!.. Твари! Убью!» И видно так мощно, от всей души заорал, что все силы на это потратил, совсем не осталось сил. Опустился на стул, привалился к дверному стояку и заплакал… Таким его и увидели Мишка с Яном… Долго сидели молча, каждый думал о своём и все об одном и том же. Вдруг Мишка подскочил и бегом с голубятни: куда – ни слова, ни намёка. Вернулся минут через десять с мешком и лопатой:
— Нужно собрать и похоронить.
Тут же засуетились, сосредоточенно принялись за работу. Мишка поднял корм с пола и понюхал:
—Ребята, это крысиный яд. Мы таким в деревне крыс травили.
Ян с Глебом подняли головы, посмотрели на Мишку, но ничего не сказали. Какая разница – чем! Голубей-то не вернёшь!.. Закопали их прямо в мешке в перелеске – можно сказать – окраина города, лучше места не найдешь. Постояли, помолчали… А что говорить-то? Это же птицы, а не люди, вроде как нет надобности в последнем слове… А вот найти и отомстить - есть потребность!.. И ещё какая!.. Только вот где искать… Не будешь же каждого встречного-поперечного расспрашивать: кто что видел. Да и в милицию не пойдёшь – не тот случай… Поплелись на голубятню — нужно нервы успокоить и военный совет держать. Правда, никто не знал, с чего начинать, но злость не уходила, а потому все были настроены решительно… Поднялись на голубятню, расселись. Ян взял первое слово:
— Кому они могли мешать?
Мишка вопросительно поднял на Яна глаза:
— Кому?! Голубятня хоть и недалеко от жилых домов, а тут, возле сараев и нет никого!.. Глеб, а кто у тебя враги? — спросил и тут же понял, что сморозил глупость. Глеб, как самый пострадавший молчал, уткнувшись глазами в пол. Он искал себе объяснение, как такое может быть, что люди страшнее зверей! Что должно быть в башке человека, который осознанно убивает! К тому же убивает того, кто и защититься-то толком не может! Он вообще, этот изверг, имеет право жить среди нормальных людей?! От этих мыслей его отвлёк свист. Ребята прислушались. И снова кто-то свистнул. Мишка встал и направился к выходу; вышел наружу и посмотрел вниз – господи, боже мой — Галка-давалка собственной персоной! Деваха лет двадцати пяти, симпатичная и с приличной фигурой. Только вот всегда «под градусом» и всегда не против — за деньги. Не за большие деньги!
— Глеба позови, китаец!, — Галка и в этот раз была не самой трезвой.
— Я не китаец, я – японец!, - серьёзно ответил Мишка.
— Хорошо, японец, Глеба позови!, — видно было, что Галка не отступит.
— А зачем он тебе? — Не твоего ума дело, китаец!, — она смачно сплюнула Тут из голубятни показались Ян с Глебом, видно, любопытство верх взяло — с кем там Мишка переговоры ведёт.
Увидев друзей, Галка запела:
—-Гле-ебка, на портвешок подкинешь?
—-С каких дел? Иди, куда шла, — Глебу было уж совсем не до неё, и он повернулся, что зайти внутрь, но Галка его опередила:
-— А не хочешь узнать, кто к тебе ночью на голубятню заглянул? – губы молодой женщины растянулась в широкой улыбке.
Все трое моментально сбежали вниз.
—Кто? Говори! — одновременно в три голоса вскричали пацаны.
Галка молча протянула руку с открытой ладонью.
-—Вот чёрт!, — Глеб полез в карман брюк, достал деньги — два рубля с мелочью. Галка сунула рублики в карман ветровки и стала пересчитывать мелочь. Это давалось ей с невероятным трудом! Глеб готов был взорваться, но терпел. Наконец, она закончила пересчёт:
—-Хватает!
—-Ну не тяни!, — Глеб прямо разрывал её глазами.
—Вчера, ночью, я тут неподалёку с одним… кавалером командировочным была — Галке как будто доставляло удовольствие держать парней в томительном ожидании. — Мы на скамейке приладились. Только я к нему на колени примостилась и…
— Слышь, ты давай без этих подробностей! — заорал Глеб. Галка вздрогнула: — Лелюх со своими… — проговорила она, повернулась и исчезла, будто её и не было..
На следующий день Глеб появился в школе — чернее тучи. Губы стиснуты, в глазах — огонь. На большой перемене они собрались втроём. — Кто сможет подтвердить, сбрехала Галка или нет? — Давай я с Генкой Загорулько переговорю? — предложил Ян, — они с Лелюхом как будто в корешах. — Так он тебе и скажет? — Не скажет, так не скажет… А я попробую, тем более что слышал: между ним и Вовкой чёрная кошка пробежала. Не поделили что-то. — Ну, давай! — заключил Мишка. На следующей перемене Ян поймал Загорулько, курившего за стеной дощатого туалета. — Что, рыщешь? Покурить? Не дам… — недружелюбно встретил его Генка. — Да нет, Ген, ты бы мог узнать, кто потравил у Глеба голубей? Не Вовки Лелюха работа? При упоминании Лелюха глаза Загорулько зло блеснули: — Узнать-то не проблема. А что я за это получу? — А что ты хочешь? — Пятёрку. — Не… трояк. — Трояк… ну ладно. Завтра доложу. На следующий день друзья пришли пораньше, чтоб подкараулить Генку до уроков. Они ещё издали заметили его в помятом синем пиджаке с расхристанной грудью, и Ян пошёл ему навстречу. — Ну что? Узнал? — Загорулько кивнул: — Вчера перебазарил с Тосиком, ну, тот что под Лелюхом, шестёрка. Лыбится… Точняк его работа. — Уверен? — Зуб даю! А, где трояк? При этих словах Генки лицо Глеба побледнело, как у мертвеца: — Трояк получишь. Лелюху скажи, мы послезавтра будем ждать его в парке у тира. Там народу не бывает, да и до лета тир закрыт. В четыре. Передашь — получишь трояк, — с этими словами он кивнул Мишке и Яну, и они пошли, но не в школу, а к Мише во двор. И там до ночи били макевару, отрабатывали удары и стреляли по консервным банкам. На следующий день — то же самое. А потом разработали план, душой которого, конечно же, был Мишка, не вылезавший раньше из тира и знавший все входы и выходы.
Перед тем, как расходится, Глеб неожиданно выдал: — Слышь, пацаны, тут вот какое дело… Что ждёт нас завтра, я не знаю. Их семеро, и у всех свинчатки. Дерутся — ещё с горшка в детском садике, и навыки имеют. А может и с финками придут. Я тут недавно прочитал. Короче, а что если мы… прямо сейчас… побратаемся! — Как это — побратаемся? — искренне удивился Мишка. Про самураев он такого не слыхал. Ян тоже смотрел на Глеба с открытым ртом. — Кровью побратаемся. По обычаю древних скифов, которые может и есть наши предки. Вы знаете, что скифские курганы разбежались от нас по всей Украине и аж до самого Крыма? Значит, скифы тут и жили. Храбрее их народа не было. Им древние греки дань платили, и даже сам Александр Македонский не смог их победить. — Глеб помолчал. — Короче, надрезаем руку, кровь собираем в чашку с водой и выпиваем каждый по очереди. До дна. Так что, братаемся? Возражения есть? Или боится кто? Его друзья молчали. Над ночным двором повисла тишина. Её нарушил Глеб: — Молчание — знак согласия? Ну и ладно. Давай, Мишаня, неси нож, да поострее, и воды. Мишка метнулся в дом. Сердце у него стучало: «Вот это да! Побрататься кровью — это, конечно не харакири, но всё равно классно! И это в моём дворе. Братство по крови. Навеки. У меня было двое друзей, а теперь будет два брата! И каких брата! Да я за них…» — и через пару минут он вышел с чашкой и ножом. Эти минуты показались Яну часами. Его сердце колотилось так же быстро и неровно, как и у Мишки, а мысли прошивали голову широкими стежками; «Да… Глеб, конечно, для меня... нет слов. И друг, и брат, и даже больше. Когда отца не стало, он, как скала, всегда могу опереться. Мишаня тоже. Хоть и недавно дружим, но будто сто лет его знаю. И понимает с полуслова, и за какие-то полгода переиначил нас. Совсем на другую изнанку вывернул. Бойцами сделал. И правильно он говорил: «Не мастерство, но дух решает всё». И это он — никто другой — вогнал в нас этот дух. Но… а что бы мне сказал дедушка Изя, если б узнал, что я братаюсь кровью с гоями: один — русак, другой — японец? Что б он сказал? Нет, не кричал бы, он всегда тихо говорил. Но никогда бы это не одобрил. Ни в Торе, ни в Талмуде ведь такого нет, чтобы брататься кровью. А дедушка учил, что Тора — есть закон. Закон, благодаря которому и удалось народу нашему пройти сквозь смерть и муки в чужих враждебных землях и выжить. И вновь соединиться. Построить государство на земле обетованной. Да ещё и какое! Чёрт, что же делать? Сказать им «нет»? Но Мишка с Глебом «за». А если откажусь и потеряю их?..»
Глеб первый закатал рукав, занёс левую руку над чашкой, приставил к кисти нож и… несколько алых капель крови упало в воду из небольшого надреза. Затем он протянул чашку и нож Яну. Тот глубоко вздохнул, посмотрел на Мишку, одобряюще кивнувшего ему, зажмурил глаза и… полоснул себя по руке. Скривился от боли. Не рассчитал, кровь побежала струйкой, и он зажал рану губами. Последним то же сделал Мишка. С невозмутимым видом самурая, уверенного в том, что так и надо, он надрезал кисть у основания ладони, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Вода в чашке окрасилась в темно-алый цвет. — Теперь мы должны поклясться своей и нашей общей кровью, что мы — навеки братья. Что никогда не предадим, а если надо, то и умрём за брата своего! И биться будем до победы! — торжественно провозгласил Глеб. Перед глазами Яна невольно возник актёр Черкасов из фильма «Александр Невский», таким же тоном заявлявший: «А кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет!» Глаза Глеба при этом расширились и пылали, а голос звучал так взволнованно и жарко под низким весенним небом, затянутым чёрным бархатом ночи, что вместе с ним и Ян, и Мишка до глубины души прониклись остротой минуты, и, осушив по очереди ритуальную чашу, вдруг в едином порыве обнялись втроём, соприкоснулись головами и так стояли долго. И каждому казалось, что с этого момента они стали другими. Повзрослевшими. Осознавшими, что отвечать теперь придётся каждому не только за себя, но и за братьев. Беречь и защищать их. И не только их. Их близких и родных тоже. И это было новое чувство — быть братьями. Ведь ни у кого из них раньше не было брата. А теперь есть. Пора по домам. Завтра бой.
———————————————
А в стане их врагов «совет в Филях» происходил не менее серьёзно. — Пацаны, — начал свою тронную речь Вовка Лелюх, возвышаясь над сидевшими на лавочке и стоявшими рядом с ней шестью своими бойцами, — на лёгкую победу не надейтесь. Япошка — чёрт. Сами знаете. Наблотыкался махать руками и ногами, как заводной. И гадёнышей этих, маланца с кацапом, надрессирорвал, наверное. — Вовка невольно потрогал не так давно заживший нос. Ведь пацанам своим после поражения от Яна он правду так и не сказал. Сообщил, что на него напали трое: Ян, Мишка и Глеб. — Короче, какие будут предложения? —Вован, так у нас же теперь у всех свинчатки. И их только трое. По двое наших на одного. Забьём их, как мамонтов! — оптимистично выкрикнул рыжий Толька, ближайший кореш Вовки. — Кто что ещё скажет? — Я предлагаю спрятаться за тир, и как только они сюда подвалят, выскакивать, орать и глушить! — предложил похожий на кавказца Колька Глушко, отнюдь не забывший свой сломанный Мишкой палец. — А вот это в десятку! — Одобрил Лелюх. — Главное, не дать им опомниться. Нападение — лучшая защита. Но это ещё не всё. Он развязал принесенный им брезентовый мешок. — Держите, — и Вовка раздал каждому по увесистой короткой дубине с грубо обструганной ручкой, чтобы удобнее было держать. — Я знал, что не ходить нам с ними по одной дороге. Вот и готовился. Загасим гадов! Только осторожно. Чтоб без мокрухи. На малолетку из-за этих гнид мне ехать неохота. И вам оно не надо. Да, и придем пораньше. В три. Перчатки оденьте, чтоб палка по ладони не скользила. Всё ясно?! Пацаны кивнули, примеривая в руке и замахиваясь только что полученным оружием. Настроение сразу улучшилось, и они, перебивая друг друга, рисовали сцены из будущего побоища: «Ну, инородцы, берегись!»
———————————————
День битвы выдался необычайно тёплым, и банда Лелюха явилась к тиру лишь в одних рубашках. В них и махаться посподручней. Пятеро, включая Вовку, спрятались, прижавшись к задней стене тира, а двое с разных сторон укрылись за толстыми стволами деревьев, чтобы пасти дорогу, по которой должны были идти их недруги. Минуты текли не быстро, и напряжение росло. Вот и четыре часа миновали. На дорожке, ведущей к тиру было пусто. 4-15, 4-20, 4-30… никого. По знаку Лелюха часовые подошли к нему, а остальные вышли из укрытия. — Вован, да они струхнули! — Не явятся уже. Обосрались! — Вот пидоры, испортили нам день! — перебивая друг друга, красовались перед главарём пацаны. — Вован, давай мы перехватим их после уроков в кацапской школе и прямо при всех зарядим им от кишок аж до самого горла! — соловьём заливался рыжий Толька. Лелюх молчал. Ему явно всё это не нравилось: «Пропустить такой удар как потрава голубей — ну нет. Этот кацап их всю жизнь собирал. Для голубятника это хуже, чем самого бы изувечили. Да и, небось, вся школа уже об этом болтает… Сами назначили драку и не пришли? Ну нет, что-то тут не так» — раздумывал Вовка, поглядывая на часы. Подождав ещё минут пятнадцать, он, наконец, мотнул головой и вся группа, продолжая галдеть, обошла тир и потопала к выходу из парка: впереди Вовка, а за ним по трое пацанов (больше не вмещала дорожка) с дубинками в руках. Как только они оказались спинами ко входу в здание тира, как в то же мгновенье закрытые двери с шумом распахнулись, и из них один за одним выскочили Мишка, Ян и Глеб в одинаковых плащах с руками внутри них. Расстояние до удаляющихся — десять метров. «Великолепная семёрка» резко обернулась, и увидев, что друзья безоружны, радостно взревела. Последняя тройка, подняв дубинки, ринулась вперёд. И тут плащи трёх мушкетёров, как по команде, раскрылись. Взметнулись шесть рук, и в каждой из них был крепко зажат самострел. Первый залп почти в упор не только вырвал из трёх пацанских глоток мучительные крики, но и заставил их выронить дубинки. Преследуемые острейшей болью, они бросились врассыпную, открыв поле для обстрела четырёх других. Ещё один залп, и стальные скобы, как стрелы, прорвавшие кожу сквозь рубахи и, казалось, достающие до печёнок, впились в тела еще троих бойцов. И снова крики и… первая кровь. Одному по касательной пропороло щеку, и он с завыванием вертелся на месте, зажав руками рану. Сквозь его пальцы стекала алая струя. Мгновенно оценив обстановку, Лелюх понял, надеяться больше не на кого. Его ноги вдруг приросли к земле, а тело парализовало страхом. Глеб налетел на него, как коршун на дичь. Ложным замахом левой он заставил Вовку отпрянуть вправо, и с криком на выдохе впечатал правый кулак прямо в Вовкин боксёрский подбородок. Голова мотнулась в сторону, клацнули зубы, изо рта брызнула кровь. Лелюх отшатнулся, выплюнул выбитый зуб, но не упал, а наоборот, будто бы придя в себя, ринулся на Глеба. Но тот, отпрянув, врубил носком ботинка под колено сбоку в ту самую болевую точку, что прекращает всякое движение. Вовка рухнул коленом в землю, и тут же пропустил удар ногою в челюсть. В голове взревел паровозный гудок. — За голубей моих! За унижения! За страх! За синяки! За Яна! — орал в исступлении Глеб, нанося удары уже поверженному противнику. Он продолжал выкрикивать угрозы даже тогда, когда Ян и Мишка, вдвоём тащили его от окровавленного тела Вовки. Они за это время успели разобраться с теми, кто не успел уйти, и теперь на земле валялось четыре тела. Избитых, в разорванных рубахах, забывших напрочь о недавней похвальбе. — Мамаево побоище! — выдохнул, наконец, успокоившийся Глеб, — ну, Мишка, ты — стратег! Тебе и армией командовать — на раз, какой ты классный план придумал. И хорошо, что мы за два часа залезли в тир, а так бы всё сорвалось. — Ну, во-первых, не Мамаево, а Лелюхово побоище, — скупо усмехнулся Миша, —а во-вторых, я тут ни при чём. Если бы не твои самострелы, не знаю, как бы мы от тех семи дубинок отмахались. — Задумчиво произнёс он. — Да, кстати, а нунчаки эти мы, пожалуй, соберём. Они нам могут пригодиться. Я покажу, как с ними надо обращаться. Только укоротим их малость, чтобы в одежде прятать легче было. А так, браты, оружие, что надо! Намного руку удлиняют. Не отмеченные даже одной царапиной и упоённые такой победой они, обнявшись за плечи, втроём потопали по дорожке, дойти невредимыми до конца которой, бойцам Лелюха так и не удалось. Друзья осознавали, что с этого дня их жизнь будет совсем другой. Осознавали, что теперь они — сила. А сила даёт преимущества, которыми они должны воспользоваться по самой высшей планке. Засев на опустевшей голубятне, они ещё долго вспоминали детали прошедшей битвы, и Глеб удостоился сразу двух оценок от сенсэя: «отлично» — за поединок с Лелюхом и «неуд» — за полную потерю контроля над собой. А поскольку сегодня после школы они ещё не были дома, и победа утроила чувство голода, то, попрощавшись с Глебом не в полдесятого, как обычно, а уже в полвосьмого, Ян и Мишка разбежались по своим хатам.
———————————————
Ян вприпрыжку подходил к своему дому. Грудь распирало чувство победы и чувство единения с друзьями. Нет — побратимами. Ему казалось, что мир перевернулся, и в этом новом мире он совсем не тот застенчивый и скромный еврейский мальчик, как вор крадущийся мимо первой школы с строчившим пулемётом сердцем — лишь только бы не попасться на глаза проклятому Лелюху и его банде. Теперь он — герой. Иван, нет, Ян-царевич, готовый вместе с Мишкой и Глебом спасать мир от самой страшной и неотвратимой угрозы. Ещё бы — втроём разделать семь бандюков, которых боялись все школьники на районе! Класс! Ян вошёл в коридор и потянул на себя входную дверь. Она не поддалась. «Хм. Мама задержалась на работе?» — Он достал ключ и попытался всунуть его в замочную скважину. Не получилось. «Чёрт! Что такое?» — Ян нагнулся и увидел, что ключ торчит с той стороны, а значит, мама дома. «Чего она закрылась?» — Хотел он постучать, но тут услышал звуки. Стоны. Стонала мать. И вдруг он, как и тогда, в доме Лелюха, через дверь, как сквозь затонированное стекло, увидел мать, голую, лежавшую на животе, и навалившегося на неё сзади такого же голого пузатого мужика, обхватившего её руками. «Боже, да что там с нею?! Кто её душит?! Кто истязает?!» — И Ян забарабанил в дверь так, что с потолка ему на голову сухим дождём посыпалась штукатурка: — Мама, что с тобой?! Кто там?! Я убью его! — орал Ян, забыв обо всём на свете и потеряв ощущение реальности. И снова черная и липкая масса заволокла мозг. Стон прекратился. Отчётливо послышалось шлёпанье босых ног, скрип досок пола и прерывистый, словно задыхающийся, мамин голос: «Сынок, минутку, я сейчас…» Эта минутка показалась Яну бесконечностью, и он снова заколотил в дверь. А когда тётя Туся её открыла, и Ян влетел в комнату, его глаза полезли на лоб. В двух шагах от себя он увидел маму в голубом домашнем халате, застёгнутом на одну нижнюю пуговицу, вторую же, верхнюю, её мелко дрожащие пальцы безуспешно пытались застегнуть. Халате, не успевшем скрыть её полные белые груди, которые он увидал впервые. Увидел её босиком, с распущенными волосами, беспорядочно разбросанными по плечам. Щёки её пылали, а повлажневшие глаза, в которых отблеск счастья ещё не угас, смотрели куда угодно, но только не на сына. Видел разбросанную смятую постель на её кровати и подушку, свалившуюся на пол. И видел… Ивана Захаровича Теплова с лицом багровым, как переспелый помидор, сидящего за столом в костюме, но без галстука и… без носков. И то, и другое валялись на диване. Диване Яна, на ЕГО диване. Конечно, он всё понял. Ледяное спокойствие, как торможение, затишье после бури, охватило его: «Не слишком ли много мне всего за один день?» — скользнула мысль. — Здорово, Ян! — каким-то враз осипшим голосом проговорил Теплов. Ян не ответил. Он на негнущихся ногах каким-то полувоенным шагом подошел к дивану, взял галстук, а затем карандашом со стола поддел оба носка и бросил их Теплову на колени. — Не надо нам квартиры вашей… Ясно? И вас чтоб в этом доме больше я не видел! — выпалил он с презрением, медленно чеканя слова. И вдруг взгляд его упал на два портрета над смятой маминой постелью. Портреты деда и отца. И он почувствовал, как лёд сменило пламя, охватывающее и пожирающее всё его тело от сердца и до головы. Он понял, что ещё мгновенье и он… нет он не сделает того! Ни слова не говоря больше, он вылетел во двор, с размаху хлопнув дверью. Волненье вскоре улеглось, но как же гадко было на душе: «Она не постеснялись папу? И что? Отец смотрел на то, что вытворяла мать? О боже? И куда идти? Не к Глебу же… Но мать сейчас я видеть не могу. Противно. Боже, как противно! К Мишане. Он не откажет». А Мишка будто ждал его. Не успел Ян постучать, как тот открыл дверь. — Ян, заходи. Жрать будешь? — Ян отрицательно мотнул головой. — Давай выйдем, подышим. — Пошли… Они вышли на улицу и присели на лавочке во дворе. Молчали. И Ян был искренне благодарен Мишке за это молчание. «Как хорошо, что он не задаёт вопросов. Ну, что бы я ему сказал? Конечно, ничего. Такое никому ведь не расскажешь. Ну ладно там Теплов. Подлец, конечно. «Я вам квартиру дам. С удобствами». А сам, как вор, раз — и в постель к моей... И ведь у него жена, семья… Чего ж ему ещё? Приелся суп, борща вдруг захотелось? Он хоть чужой, ему плевать. Но мама! Как она могла?! Она же и меня, и папу и дедушку — всех предала! За что? Неужто за квартиру, будь она не ладна! Хотя… а кто её всё это время донимал квартирой? Я! За горло взял! Выходит, тут и мне прощенья нету. Ну что за день! Ведь час назад я в небеса взлетал от счастья и вдруг в один миг в такую рухнул яму! Неужели и вся наша жизнь так будет? Вверх-вниз, вверх-вниз. Не даст нам насладится счастьем, несчастье посылая в тот же день?» Они сидели уже второй час, и каждый думал о своём, «Случилось что-то важное у Яна, — думал Миша, — такое важное, что и сказать не может. А молчуном его я не припомню. Скорее экстраверт, чем интраверт. Но в душу сам к нему я лезть не собираюсь. Захочет скажет, а не захочет, значит, знать мне и не надо». Наконец, Ян нарушил молчание: —Мишаня, можно я сегодня у тебя переночую? — Да нет вопросов, проходи. Я тебя с моей семьёй познакомлю. Домик, который семья Миши купила, продав свой старый в Смелом, состоял всего из двух комнат и больших сеней. В одной комнате спала мать, а в другой Мишка с младшей сестрой. Заметив напряжение вошедшего в дом Яна, Мишка рассмеялся: — Да всё путём. Я тебе раскладуху поставлю. Подушку и одеяло дам, и простыни. Похлеще твоего дивана, который давно уже на ладан дышит. Так может всё-таки поешь? — Да нет. Спасибо, Миша. Давай спать. Утром в школу…
_______________________
После побега Яна тётя Туся в изнеможении опустилась на стул. — Дождались… — тихо прошептала она, глядя на натягивавшего носки Теплова, щёки которого так и продолжали гореть. — Дождались… — повторила тётя Туся, — ну что, Иван, что будем делать? Иван, ну что молчишь? Теплов, наконец-то, управившийся с носками и галстуком, поднял на неё затравленный взгляд: — Что делать? А что мне делать, если я тебя люблю?! — его голос окреп, — Да, люблю и говорил тебе не раз. И ты мне то же говорила. Так что любви стыдиться будем?! Нет, не будем. Кого бояться? Я фронт прошёл, так что, теперь людской молвы бояться? Ну, нет! Сегодня же поговорю с женой. И сыну объясню. Не маленький, поймёт. Тётя Туся ошалело смотрела на него, а когда смысл его слов достиг её сознания, она бросилась к нему и обняла так крепко, как никогда ещё не обнимала: — Ты мой хороший, мой любимый, мой герой… Ты, ты и вправду это сделаешь?! — Сказал, значит сделаю. А что… любовь, она ведь, как душа. Ни вытравить, ни погасить… Короче, я пошёл. — Сказал Иван и решительно направился к двери, и уже когда он взялся за дверную ручку, услышал: — Ваня… Вань, ну а жить-то где будем? — Найдём… — не поворачивая головы, бросил Теплов и исчез в вечерней темноте.
Стук хлопнувшей за любовником двери будто разбудил тётю Тусю: «Ян, мой мальчик, надо его найти…» — Она быстро оделась и выбежала во двор. «Так, где ж он может быть? Ну, к Глебу точно не пойдёт. У Мишки, значит.» — и она бегом заспешила по почти пустынным в это время улицам к Мишкиному дому. А добравшись, громко постучала в дверь — звонка не увидела. На её стук вышла мать Мишки, худощавая женщина небольшого роста с приветливым лицом — Простите… ради Бога… — застрочила запыхавшаяся тётя Туся, — мой Ян, случайно, не у вас? — У нас, входите. — Спасибо вам… Но… лучше позовите его, — попросила она, чувствуя, как щёки снова заливает пламя : «Боже, и что она обо мне подумает?». А Мишкина мама как раз ничего такого о ней и не думала. Как будто сама в далёкой юности не ночевала у подруг. Она вернулся в дом, и через пять минут на порог вышел Ян. — Сынок, пожалуйста. Ну, не позорь меня. Пойдём, я всё тебе объясню. — С мольбою в голосе просила тётя Туся. Ян молча смотрел на неё: «И это моя мама? Единственный родной мой человек, за которого я жизнь отдал бы? И неужели пять минут так могут изменить и утопить все чувства? Но вот смотрю и ничего не чувствую. Кроме презрения… Но что же делать? Не оставаться же у Мишки насовсем. Самим им тесно. Ладно…» — он молча сошёл с порога и, не оглядываясь на мать, быстро зашагал к своему дому. А придя, сбросил одежду и, отвернувшись к стенке, завалился спать. Разговора не получилось.
Зато в уютной трёшке Глеба шёл такой разговор, что ни Глебу, ни его матери и в страшном сне бы не приснилось. Теплов и раньше приходил с работы отнюдь не в шесть вечера, а и в восемь, и в девять, поэтому Мария никогда ему на это не пеняла. Наоборот, как образцовая жена и тапочки достанет, и стол накроет к ужину. А как же — как замуж вышла, так не работала ни дня. Всё «папа» обеспечивал. И обеспечивал не просто, а по такому классу, что остальным советским людям и не снилось. И спальня чешская, и гарнитур в зале польский, забитый хрусталём и гжелью. На выходные — на машине: то — в лес, то — на речку, то в областной центр. Чего ж ещё хотеть? Дом — полная чаша. Сын — отличник. И в этот вечер, приготовив тушёную свинину —любимое блюдо Ивана — и покормив Глеба, Маша ждала мужа к ужину. И он пришёл. Чуть раньше, чем в последние дни приходил. Да и Глеб почему-то раньше явился. Ну и ладно. Только что это Ваня такой хмурый? Опять на работе проблемы? Ну, ничего. Поест и подобреет. Она по привычке выдвинула ящик для обуви и поставила перед ним любимые тапки, ожидая, что как обычно, он чмокнет её в щёку и спросит, потирая руки: «Ну, что у нас сегодня вкусненького?». Хотя в последние недели он почему-то изменил своей привычке. И есть особо не рвался. Так поклюёт чуть-чуть и спать. — Ваня, — наконец, решилась она, — а у тебя что, неприятности? Теплов так на неё взглянул, что она тут же пожалела, что спросила. — Ты, Маш, присядь, — тяжело опускаясь на стул, предложил Иван, — а Глеба нет? — Да тут он… Глеб! — крикнула Мария, и из своей комнаты вышел Глеб в футболке и трусах: — Чего? — Присядь, сынок, есть разговор… — махнул ему рукой Иван, показывая на диван. Глеб плюхнулся так, что диван ухнул. «Заматерел, — мелькнуло в голове Теплова-старшего, — заматерел…» — Ну, в общем, тут такое дело… — начал Иван и замолчал, совершенно не представляя, что и как ему сейчас сказать. Сказать ведь надо так, чтоб поняли его и Глеб, и жена — ведь не чужие люди. — Короче… в общем… — глаза Ивана бегали по комнате, как будто искали точку опоры. — Па, ты чё? Тебя с работы выгнали или назначили в ЦеКа, в Москву? Давай уже, колись! — С улыбкой проговорил Глеб. — Да нет, не выгнали. С работой всё нормально. Да только… — Иван Захарович понял, если он не скажет им сейчас — не скажет никогда — влюбился я… — сказал, как в омут прыгнул с головой. И замолчал. Глаза потупил в пол. Взорвалась тишина. Взорвалась так, что вынесла весь воздух из их уютной комнаты, где все они: Иван, и Глеб, и Маша вдохнуть боялись, замерев. — В кого? — опомнившись, прошептала Маша. — Неважно, суть не в этом, — досадливо махнул рукой Иван. — А в чём же суть? — заледеневший голос Глеба. — Суть в том… что я через неделю ухожу. Ну не могу я жить так больше. И не хочу обманывать. Обманывать моих родных людей… — Обманывать не хочешь, ну а бросить хочешь?! — откуда вдруг и взялся в голосе Марии этот тон. Такого тона он от неё за все семнадцать лет не слышал. — Ты подними глаза! И посмотри, если не мне, то сыну кровному. Его ты бросить хочешь?! И можешь?! — вдруг завизжала она. — Глеб уже не мальчик. Он взрослый. А школу кончит через год и — поминай как звали. Упорхнёт в институт или в армию. Да я бросать-то вас не собираюсь. Конечно, буду приходить и помогать, конечно, буду… — Иван говорил, и сам же удивлялся жалкому и совсем неубедительному тону дрожащего своего голоса.
— Ну, нет, Ванюша, — резко понизив голос зашипела Маша, — никуда и ни к кому я тебя не отпущу. Я для чего тебе и молодость свою, и душу отдала? Чтоб как приелась каша, так и к икорке потянуло?! Что, молодуху приискал? Седина в бороду, а бес в ребро? Не будет этого. Не допущу. Ты понял?! — Брось, мама. Не стоит унижаться перед ним. А я узнаю, кто его заколдовал, так я её так разукрашу, так распишу, что на неё и самому ему смотреть противно станет. — С этими словами Глеб поднялся с дивана и, не удостоив родителя даже взглядом, убрался в свою комнату. Мария тоже ушла в спальню, хлопнув дверью. Иван остался один. На душе было пусто. Он чувствовал сейчас себя примерно так же, как и когда строчил доносы на солдат и офицеров в военном запасном полку. Предателем он чувствовал себя. Но только если в те военные и роковые годы он предавал чужих людей, то нынче предал тех, кого роднее не бывает. Жену и сына. Верную жену и любимого сына. Но кто сказал, что предал?! Неправда это. Он не предавал! Он просто полюбил. Впервые в жизни. И даже больше жизни полюбил! За что ж его клеймить? Ведь за любовь не судят. Ну, ничего. Пройдёт немного времени и всё они поймут. Тем более, что помогать им будет. И это — как дышать. Он их не бросит. Просто будет жить отдельно, вот и всё. Так успокаивая себя, он вытянулся на диване, и, даже не потушив торшер, погрузился в тяжёлый сон. И в этом сне он видел тётю Тусю, смотревшую на него вопросительно и в то же время осуждающе. Он протянул к ней руки, хотел обнять, но обнял пустоту. Обернулся — так вот же она: «Фира, Фирочка, иди ко мне!» — но она, отрицательно покачав головой, взглядом повелела ему оглянуться. Оглянулся — Глеб и Маша. Молча смотрят на него. И тоже осуждающе. А он опять хотел рвануться к женщине своей любимой — нет. Не может. С места сдвинуться не может. И видит, как тает, тает и… совсем растаял её облик. Он обернулся — нет ни Глеба, ни Марии…
———————————————–
На следующий день и Ян, и Глеб явились на уроки оба — чернее тучи. Хмуро кивнули друг другу, коротко пожав руку, и шлёпнулись за парту, сразу же погрузившись каждый в свои думы. И такое случилось впервые за всё время их дружбы, когда ни одному, ни другому просто невозможно было поделиться своим горем, настолько личным оно было. Да и касалось не столько их, а сколько самых их родных людей. Бросая искоса взгляды на Глеба, Ян впервые чувствовал, как появляется неприязнь. Умом он, конечно же, понимал, что Глеб тут не при чём, но его облик, так похожий на отца, невольно воскрешал вчерашнего Ивана Теплова, сгорающего от стыда, без носков и галстука («Вот ведь… даже надеть не успел!») Глеб же в тысячный раз прокручивал в голове вчерашнюю сцену в их доме. И хоть она по-прежнему вызывала его отвращение, всё чаще влезала в голову предательская по отношению к матери мысль: «А вдруг отец и вправду влюбился так, что без этой женщины он и жить не может? Ведь сколько раз в прочитанных романах встречались подобные ситуации. И в них я проникался пониманием, а иногда и даже симпатией к таким героям. Вон Анна Каренина одна чего стоит. Или Катерина из «Грозы». Но… батя! Как он мог? Втихую… Это ж сколько уже раз он с этой стервой встречался, что аж уйти надумал! Ну, ладно, я мужик. А мать? Она же точно что-нибудь с собой сделает. Вчера рыдала до изнеможения, да и сегодня с утра глаза на мокром месте. И зачем я в школу попёрся? Надо сейчас бы с ней рядом быть, поддержать…» — подумал Глеб и сразу по окончанию урока, кивнув на прощание Яну, он свинтил домой. А на большой перемене к Яну, как обычно, заявился Мишка: — Ты чего, брат, такой кислый? У меня до сих пор в голове трубы поют. Как мы вчера эту шпану раскидали! Эх, жалко, деда мой не видел. Семеро на троих! Классный бой! Ян, отвернувшись, молчал, глядя сквозь окно на оживлённый школьный двор, где пацаны затеяли играть в гандбол. — А где Глеб? Ну, Ян, в чём дело? — Мишка тронул его за рукав. — Уж не боишься ли ты что Лелюх будет мстить? Навряд ли. Ему недели две займёт только раны зализывать. И потом, я думаю, до них дошло, что мы не менжевались, что духу хватит снова им вломить по полной. Так что не дрейфь! — Миш, дело не в этом. Тут… личное. Извини, не могу рассказать. А с Глебом тоже что-то происходит. Пришёл, как с креста снятый. И смылся с уроков. Куда, не сказал. — Так-так. Значит, у нас сегодня ни репетиции, ни тренировки? Зря! Ведь заниматься надо ежедневно, а не придумывать причины. Ну, а ты? Пойдешь ко мне? — Да, Мишаня, я пойду («Домой-то точно неохота») — ответил Ян. — И правильно! Посмотришь, тренировка — а я сегодня дам тебе нагрузку посильнее — сразу прогонит все плохие мысли. И успокоит тоже. Ведь всё проходит. Кто так говорил? — Царь Соломон. — Ну вот. Твоих кровей он царь был. Прислушивайся к мудрости его. Давай, пока.
_________________________
А в это время, отменив еженедельный приём граждан, Иван Теплов сидел за своим столом, обхватив руками голову, над которой клубился едкий дым его огнём горящих мыслей, и напряжённо думал: как же ему быть. «Ну ладно, ещё неделю поживу дома… А что неделя эта даст? К Эсфири в дом теперь я не ходок. Там Ян. Последний раз так посмотрел, что думал драться кинется, щенок. Квартиру новую? Даже заикаться не стану. Никто не даст — итак пол-исполкома и горкома моей трёшке завидуют. Что остаётся — только снять хату. А Ян один в их доме будет жить? Пойдёт ли мать на это? Вопрос. Чёрт, голову сломаешь…» На душе было так паршиво, что он достал из ящика стола подаренный благодарным посетителем армянский коньяк, открутил жестяную крышку и приложился прямо из горлышка бутылки. Большой глоток, за ним второй и третий. Нутро согрелось сразу, и в голове рассеялся туман: «Ну что я так казнюсь! Надумал тут трагедию. Как будто кто-то умер. Все живы и дальше будут жить. И Глеб привыкнет, и жена привыкнет, смирится. Куда ей без меня. Без моих денег и связей. В посудомойки? Не пойдёт. Привыкла к уваженью! Плывёт по центру, как графиня, и все с ней: «Здравствуйте, Мария Павловна! Как ваше ничего, Мария Павловна? А как Иван Захарович?» — он отхлебнул ещё пару глотков, хотя вообще-то употреблял на службе редко. Его раздумья прервал звонок аппарата красного цвета, снимая трубку с которого, Иван Захарович Теплов всегда вскакивал и вытягивался по стойке «смирно», хоть в тот момент никто его и не видел. Это был аппарат первого секретаря горкома партии Черненко, кабинет которого находился на втором этаже как раз над кабинетом Ивана Захаровича. — Здравия желаю, Константин Петрович, слушаю вас! — бодрым и отработанно переполненным уважения голосом отчеканил Теплов. — Ну-ка зайди-ка ко мне, Иван Захарович, — с какой-то несвойственной ему теплотой в голосе пригласил Черненко. И от этой теплоты хмель мгновенно вылетел из Ивана, а температура внутри желудка сменилась с большого плюса на огромный минус. Черненко славился на всю область как человек высоких принципов, невероятно строгий руководитель и коммунист до мозга костей. С войны он принёс звание полковника, два ордена «Славы», орден «Красного знамени» и две медали «За отвагу». На негнущихся ногах Иван Захарович вошёл в священный кабинет Первого и застыл посередине между входной дверью и столом с массивным малахитовым чернильным прибором. — Подойди, Иван Захарович, ближе подойди, — тем же елейным голосом предложил Черненко, грузный мужчина с мощными руками, которыми, командуя полковой разведкой, он вмиг успокаивал самых ретивых и непокорных фрицев, когда надо было «языка» притащить. — А скажи мне, мил человек, ЧТО это такое? — Первый потряс какой-то бумагой, испещрённой написанным синими чернилами текстом на всю страницу. — Н-не знаю, товарищ первый секретарь, — заикаясь произнёс Теплов, — м-мне отсюда не видно. — Так подойди ближе, чёрт ты деревянный! Не бойся, не укушу, — и Черненко положил листок на край стола. Этот почерк Теплов узнал, ещё даже не дойдя до стола. «Машка! Ну стерва! И как она к Первому прорвалась?!» — Так что, Иван Захарович, теперь знаешь, ЧТО это такое?! — Знаю, — обречённо пробормотал Иван. — И что ты на это скажешь? Сердце Теплова застучало, завьюжилось с такой же быстротой, как и его мысли: «С ним дурочку не сваляешь, раскусит вмиг…» — и он неожиданно для самого себя поднял голову, взглянул прямо в глаза первого секретаря и с безнадёжностью приговорённого, ступившего к смертельной плахе, произнёс на одном дыхании: — Да влюбился я, Константин Петрович! Влюбился, как последний школьник! Ну, вы же можете меня понять, как мужик мужика? Ну если не вы, то кто?!— выпалил Иван, ожидая, что в ту же секунду свежепобелённый потолок высокого кабинета рухнет на его голову. Он видел, как изменился лицом Черненко, как вдруг задёргалось у него веко правого глаза, как будто он подмигивал Теплову: — Молча-ать! — по-командирски вдруг заорал Первый. — Молчать, я говорю! — хоть у Ивана не только рот — он весь закрылся, съёжился, стал меньше своего мизинца. — Тебе, б…, наша партия, народ такую честь оказали! Поставили в руководящий советский орган на ответственную должность! Жильё людям распределять доверили! А ты мне тут поёшь: «влюби-ился…» — передразнил, скорчив рожу, Черненко. — Ты — коммунист? — Так точно, — пролепетал чуть живой от страха Иван. «Дежавю..» — мелькнуло в голове. Он снова ощущал себя солдатом-парикмахером, дрожащим перед орущим на него особистом Фельдманом. — А если коммунист, то должен знать: семья — ячейка государства! Разрушая семью, ты рушишь государство! Или может ты к этому и стремишься?! — совсем уж по-гэбистски прорычал Первый. — Никак нет.. — не в силах вырваться из военного лексикона, отчеканил Теплов. — Но… я действительно влюбился… — собрав последние силы, выдохнул Иван. Черненко подошёл к нему ближе, почти вплотную, принюхался, глаза его расширились: — Да ты, я вижу, пьян! — вскричал он с непонятной нотой в голосе: то ли миловать собрался, то ли совсем угробить. Оказалось, второе. — И ты, … твою мать!.. посмел в пьяном виде явиться к первому секретарю горкома партии?! Да я тебя!.. — аж задохнулся Первый. И тут до Ивана дошло: сейчас, сию же минуту, он к чёртовой матери вверх тормашками вылетит и из партии, и из горисполкома! Да не просто вылетит, а с волчьим билетом! Кем станет? Лишенцем, нищим и убогим. Ведь он же двадцать лет ничем не занимался, и, тяжелее ручки в руках ничего не держал. Кому он будет нужен?! А никому: ни Фирочке своей любимой, ни семье! И, словно по наитию, он в исступлении, как в храме перед алтарём, бухнулся на колени, схватил Черненко за руку и, брызгая слюной, застрочил: — Константин Фёдорович, я умоляю вас, простите дурака! Ну бес попутал. Чистый бес. Это всё она, она… баба непутёвая. Опутала меня, околдовала. Всё, я уже о ней забыл… И больше ни-ни… никуда. В семью, в семью. Всё сделаю. Исправлюсь. А выпил-то всего чуть-чуть… и с горя. Как уяснил вдруг, что семью теряю, так весь белый свет в глазах погас. Даже не помню, как случилось. Один глоток. Ей Богу! Так … простите? Черненко вырвал свою руку, одним мощным рывком подняв Ивана с колен, повернулся к нему спиной и зашагал к стоявшему в углу книжному шкафу. «Ну, всё… Кирдык…» — даже не пытаясь унять трясущиеся ноги, подумал Иван Теплов, — ни слушать, ни даже смотреть на меня не хочет. Он медленно повернулся, намереваясь покинуть место своей «стрелецкой казни», и в это время оклик: — Иван! — Теплов замер. — Куда пошёл? Тебя кто отпускал?! Иван Захарович обернулся и обмер: Черненко шел к столу с ножом и бутылкой коньяка в одной руке и с двумя рюмками и лимоном — в другой. — Что зенки вылупил? Лимончик нарезай! — как ментор нерадивому студенту приказал Первый. Теплов кинулся, почти вырвал из рук Черненко нож и лимон и вмиг нашинковал его, сложив на блюдце у графина с водой. Черненко разлил коньяк, взял дольку лимона и кивком предложил Теплову сделать то же самое. — Ты правильно решил, Иван, — заметил Первый, первым опрокинув рюмку и закусив лимончиком, — освободил меня от необходимости тащить тебя за шкирку на бюро горкома, исключать из партии, увольнять с работы. А я ведь этого ой-как не люблю. Вы хоть и зовёте меня «Грозным», но грозный я только к врагам народа нашего да к отщепенцам разным, — Первый помолчал. — Но раз ты так раскаялся, то я тебе скажу: работай дальше. Опытные кадры я ценю. — И он налил себе вторую. — Ну, давай! За чистоту рядов и за преданность нашему делу! — Они чокнулись и выпили до дна.
Домой Иван Захарович Теплов не шел — тянулся. Пьяный вдрабадан. Спустившись в свой кабинет из кабинета Черненко, он в несколько приёмов вылакал весь армянский коньяк из початой бутылки. Без закуси. Не чувствуя ни крепости напитка, ни его вкуса. «А сон-то в руку был… — подумал вдруг он трезво, — ушла любимая в свою иную жизнь. Тихонько испарилась… А семья? Исчезла тоже… Надо возвращать. Ну это я на раз. Подуются немножко и простят. Ведь папка я у них один. Да-да, один…» Он угадал. Ввалившись в прихожую и стаскивая плащ, он стал пытаться всунуть ноги в тапочки, придвинутые Машей. Не получалось, она помогла. Он по инерции чмокнул её в щеку и, как голодный зверь, набросился на вчерашнюю тушёную свинину. Глеб выглянул из своей комнаты, посмотрел на отца долгим взглядом, хотел что-то сказать, но мать махнула на него рукой, и он исчез за дверью. Жизнь продолжается, ребята. Жизнь продолжается…
—————————————————
Кремень — городок небольшой. И новости в нём разносятся из уст в уста куда быстрее, чем по кабелям радио и телевидения. Уже через день школяры узнали о Лелюховом побоище, и рейтинг нашей троицы взлетел намного выше голубых куполов старинного собора, который возвышался рядом с рынком. В школе на них смотрели, как на первых космонавтов, спустившихся на землю. Самые авторитетные пацаны подходили пожать им руки, а девчонки, по-своему, по-девичьи: пристальным взглядом, мягким поднятием руки, поправлявшей волосы, касанием, проходя мимо — старались привлечь их внимание. И конечно же это было приятно, если бы не одно «но». Иван Теплов, доведенный в ночь возвращения допросами жены до белого каленья, признался, что влюбился он в Эсфирь. — В жидовку эту? Так она ж моя ровесница! Нет, не поверю! Ну, если б в молодуху, ещё ладно. Но в эту старую кошёлку?! — орала Маша так, что Глеб её услышал. В нём всё перевернулось: «Тётя Туся?! По ком он сох уже столько лет?! А она выбрала отца?! Женатого, больного толстяка?! (Иван Теплов давно страдал от диабета). Ну, как она могла? А Ян? Такой он друг и побратим?! Наверняка же, знал об этом. И не сказал ни слова!» В груди горело так, что захотелось тут же вскочить, броситься в темноту, вытащить Яна из постели и ещё раз сломать ему нос. Попробовал сдержать себя, не смог, не утерпел. И вот он мчится по пустому городу, а кровь стучит в висках: «Предатель, Ян, предатель!». И когда на его громовой стук дверь распахнулась, и он увидел Яна, обида вспыхнула ещё сильней. Но не успел ударить — за Яном он увидел тётю Тусю. В ночной рубашке, миндалевидные глаза широко распахнуты, и в них — животный страх. — Глеб? Что случилось?! Заходи, — её глубокий, и такой любимый голос. — Нет, ничего… — сдержав себя, проговорил Глеб. Его всегдашнее благоразумие сработало и в этот раз. — Мне с Яном срочно надо переговорить, насчет уроков… завтра контрольная по химии. Ян, можешь выйти на минуту? — Сейчас, оденусь, — недоуменно произнёс Ян и скрылся за закрытой дверью. А когда вышел, то увидел Глеба, сидящего на лавочке. Вид тёти Туси и этот завораживающий голос — холодным душем охладили Глеба. Как никогда он ощутил её власть над собой. Ян присел рядом. — Так что, брат, расскажешь может, как вы с твоей мамашей моего батю своровать задумали? Своего нет, так моего захотелось? — в голосе Глеба струился змеиный яд. — Ты понимаешь, хоть на ЧТО ты посягнул? Мою семью решил разрушить?! Яна, как огнём, прожгло внутри. Он резко поднялся на ноги: — Оправдываться я не собираюсь. Оправдывается виновный. А мне оправдываться не в чем! Иди домой Глеб. Теперь я вижу, чего на самом деле стоит наше братство. Братание!.. Кровь в чашке!.. — с убийственным сарказмом произнёс Ян. — Вали отсюда! — И через миг он исчез, а Глеб остался один. И на душе стало ещё паршивее. Ведь ожидал-то он всего, но только не такого короткого и твёрдого отпора. В голосе Яна звучала такая нерушимая уверенность в своей правоте, что Глеб мгновенно понял — вляпался он в очередную глупость. И это — он, считавшийся самым спокойным и рассудительным в их троице. Одним движением разрушил всё, что строил столько лет. Что строил вместе с Яном. «Так что теперь — мне извиняться перед ним? И где уверенность, что если не способствовал он этой связи, то вообще не знал о ней? Уверенности нету…» Глеб вдруг ощутил невероятную усталость, навалившуюся на всё его тело. Он тяжело, как старик, поднялся, и так же медленно поплёлся к дому: «За парту с ним я больше не сяду, это точно, — успокаиваясь, подумал он, — а там время покажет». Но встретив утром в школе такой неожиданный и триумфальный приём одноклассников и даже старших ребят, не смог себя заставить просить кого-то поменяться местами. Показывать, что не успели и победу отпраздновать, как тут же разбежались? С каких дел? Ведь никому того не объяснишь. И, хоть не поздоровался, но рядом с Яном всё же сел. Ян дулся за столь чудовищные и несправедливые обвинения, а Глеб уже был не в силах, и тоже не мог сдать назад. Они оба понимали, что никакой возможности общаться больше нет. А тут ещё и заболел Миша. По майскому теплу подхватил воспаление лёгких. А где — никто не знал. Он провалялся три недели, и Ян с Глебом навещали и развлекали его как могли. Но только не вместе, по очереди. Конечно, он заметил это и в первый же день попытался выведать, какая муха кого и куда из них укусила. Но они, как сговорившись, переводили разговор на другие темы. Где-то через неделю после уроков у их школы нарисовались рыжий Толька и вороного цвета Колька Глушко. Увидев их, Ян невольно оглянулся на Глеба, подходившего сзади, и они вдвоём приблизились к Лелюхинским бойцам внутренне готовые к драке. Её не вышло. — Здорово, — буркнул рыжий. — Дело есть. — Какое дело? — всё ещё с настороженностью спросил Ян. — Короче, Вовка предлагает… что было, то прошло. Вы как? — И дальше что? — вспомнив о куче трупиков своих птиц, неприязненно бросил Глеб. — Смотрите, мы почти уже в десятом классе. Над нами — никого. Давайте вы и мы, ну, типа вместе. И город будет наш. На нас никто тогда не рыпнется, а мы построим всех. Ну и на танцах в парке или в ДК, там все девчонки будут наши. Великолепная десятка! Как, годится? Ян с Глебом переглянулись. — Толян, с вас — голуби для Глеба, — начал Ян, — и это первое. Второе, перебазарим с Мишкой завтра. Потом ответим. — Голуби — не вопрос, — ответил Глушко. — порешаем. — Ну, порешаете, тогда и приходите, — заключил Глеб, в душе довольный и тем, что их война окончена, и обещанием голубей. А когда, кивнув на прощание Тольке и Глушко, он взглянул на Яна, то вырвалось как-то само собой: — Ну что, порулим к Мишке? Ян пристально взглянул ему в глаза, но Глеб смотрел открыто и без задних. — Пошли. И как же был обрадован больной, когда они завалили к нему вдвоём. «Ну, наконец! А то я думал, что их уже и не увижу вместе. И что же за чёрная кошка пробежала между ними. Дай Бог, чтобы в последний раз. Хотя, и между братьями чего только не бывает. Главное, что помирились.
—————————————————––
Продолжение в Главе 8
Однажды в... СССР. Глава 7
© Copyright: Михаил Кербель, 2026
Свидетельство о публикации №226052700738
Свидетельство о публикации №226052700738
Рецензии