Не простили

Поехала как-то по работе Надежда в район, а на обратной дороге водитель предложил заехать в пансионат. Здешним пациентам была необходима материальная помощь, но больше всего они жаждали общения, которого им не хватало. В небольшой деревеньке, в бывшей больнице и размещался этот пансионат для пожилых одиноких людей. Старики там оказывались по разным причинам, но путь из пансионата был один — на кладбище. Надя согласилась, и они отправились в гости. По пути заехали в деревенский магазинчик, накупив там разных вкусностей. Дом их встретил мрачной тишиной. Серое, чуть покосившееся здание хмуро глядело подслеповатыми окнами. Но как только Надежда подошла к воротам, двери сразу открылись, и на свет божий стали выходить бабушки с палочками, седовласые деды. Всем было интересно посмотреть на непрошеных гостей. Надя с водителем быстренько раздала гостинцы постояльцам, и началась неспешная беседа. Пожилые люди рассказывали свои истории из жизни. Было очень интересно их слушать. Одна история очень запала в душу женщины. Рассказал о себе старенький дедок, которому было не меньше девяноста лет. Прошёл войну, горя хлебнул, и вот под старость лет в богодельне оказался. На вопрос, почему такое случилось, коротко ответил: «Заслужил».
Поженились мы с Шурочкой по большой любви. Жили бедно, но дружно. Домишко старенький нам достался от бабки моей, вот в нём и жили. Мечтал построить большой дом, ведь детками бог не обидел. Одна за другой родились четыре дочки. Красавицы — все в маму, и чернявые — в меня. Конечно, мне очень хотелось сына, поэтому надежду я не терял. Все планы и мечты рухнули в одночасье. Началась Великая Отечественная война. В первых рядах сразу же призвали меня.
Шура плакала, провожая. А я смотрю на неё, и так мне жалко бедную. Думаю, как она справится с оравой ребятишек? Ведь мал мала меньше. Старшей Галке пять всего, двойняшкам Вале и Даше по три года, а самой младшей Зине всего семь месяцев. Идёт Шура, надрывно рыдая, а малышня за юбку с двух сторон держаться и тоже ревмя ревут. Малая у мамки на руках кричит, заходится, и только Галя не плачет. Идёт со мной рядышком, заглядывая в глаза, спрашивает:
— Папка, ты ж вернёшься? Мы тебя ждать будем.
— Доча, вернусь! А ты теперь за главную мамкину помощницу будешь. Помогай ей с девчатами и ждите меня, а я обязательно вернусь.
И ушёл я воевать. Как же тяжело было Шуре тянуть всю войну малых детей! Но она смогла: сама не доедала, а детей кормила. И ждали, очень ждали окончания войны и возвращения папы и мужа. Я писал им редко, жена неграмотная была, да я и не любитель письма писать. Воевал, как положено, не отлынивал, на рожон не лез, но и не трусил в бою. Несколько раз был в такой ситуации, когда рядом все погибли, а я цел и невредим. Как-то в танке горели мы, и опять я спасся, а вот товарищи мои все погибли. Я же сам ожоги получил, но не сильные. Отправили меня в госпиталь на излечение. Всё я думал: «Что ж за сила такая бережёт меня?!» Потом я только узнал, много позже, что мои девчонки и жена каждый вечер зажигали лампадку и неистово молились, прося мне пощады от вражьей пули.
Сначала молилась только Александра одна. Молилась долго, на коленях вымаливая мне жизнь. Дочки смотрели на мать, спрашивали её, что она делает. И она объяснила, что если так просить, то папка домой придёт целым и невредимым. И тогда девчонки тоже стали вставать рядом с матерью перед образами и молиться. Сначала Галинка, но вслед за ней младшие сестрёнки тоже каждый вечер бежали к иконам. Только самая младшая Зиночка не молилась в силу своего возраста. Но к концу войны и она вместе с мамой и сёстрами молила Бога за своего папочку, которого она совсем и не помнила. Но тогда я этого не знал и не предполагал даже. И хоть война, а жизнь идёт. Влюбился я в хорошенькую молоденькую медсестричку. Елена тоненькая была, как тростиночка. Шура-то у меня грузная такая, в теле. А эта такая, как девочка — нежная, ласковая, хрупкая какая-то. Хотелось обнять её, укрыть от страшной войны.
Скоро я заметил, что Лена тоже посматривает на меня с интересом. И закрутился короткий, но бурный роман. Никогда у меня такого не было. А тут просто, как обезумел от любви. Романчик наш недолго продолжался, меня вскоре отправляли опять на фронт. Но я клятвенно заверил Леночку, что после войны обязательно вернусь к ней. «Жди меня, любимая, я приеду к тебе». Про то, что дома ждут меня пять самых родных душ, я старался не думать.
И вот долгожданная Победа. Солдаты стали возвращаться к своим семьям. Пришёл и я домой. Девчонки облепили меня со всех сторон, жена плачет. Рады все! А я места себе не нахожу, весь извёлся. Хожу, вздыхая, не могу решиться признаться Александре в грехе. Потом всё ж решился и, отозвав Шуру в сторонку, сказал:
— Я завтра уезжаю. Полюбил я другую, так уж вышло, прости. Ты сильная, ты справишься. А она совсем девчонка, ей одной тяжело будет. Не держи зла, помогать буду по мере сил и возможности.
Шурочку как громом ударило, слёзы полились ручьём. Девчонки подбежали и тоже давай реветь.
— Вот так, девки, молили мы, молили Господа за батю вашего, чтоб пришёл он живой. Пришёл он, да только не нужны мы ему больше, к другой едет. Та ему люба.
Самая старшая Галина, а было ей в то время всего десять, топнула вдруг ногой и прокричала:
— Да как же так? Мы всю войну на коленях стояли, молились за тебя. Вымолили у смерти, а ты нас бросаешь?
Я стоял растерянный и не знал, что ответить. Вот, оказывается, что меня спасало на страшной войне: слёзы и молитвы жены и маленьких дочек. Ведь сколько раз был я на волосок от смерти, когда погибали товарищи, а я один выживал! Вот какая сила меня спасла! Во мне боролись два чувства: чувство вины перед женой и дочерьми и чувство долга перед Еленой. Она же ждёт, там и сынишка родился, писала она мне на фронт. Сын, которого я так хотел!
Всю ночь я не спал, ходил по дому, курил на крыльце и думал-думал-думал... Утром сказал:
— Простите меня, родные. Спасибо вам, что спасли меня своими молитвами. Виноват я перед вами, но остаться не могу. Сынишка у меня там родился, ему батька нужен. Если можешь,Шура, прости.
— Прощу. Бог тебе судья. Во всём война проклятущая виновата.
Простила Александра меня, или в сердце всё ж обида жила — теперь не узнать. Ездить к ним я не мог, в новой семье забот было много. Молодая жена не отпускала меня к дочкам, хоть повидаться мне с ними очень хотелось. Стыдно было и перед дочерьми, и перед бывшей женой, ведь они так ждали меня, так молили, а я вон как с ними обошёлся.
Смог я поехать только лет через пять, когда Шурка моя скончалась, оставив свою ораву девок на произвол судьбы. Старшей Зиночке шестнадцатый годок шёл, младшенькой — десятый. Вроде и не маленькие, но и не взрослые.
Позвал их к себе жить, долго не соглашались, но делать нечего — пришлось ехать, иначе в детдом бы забрали.
Елена холодно встретила меня с дочками, обиделась, что я, не посоветовавшись, на неё такую обузу повесил.
Не всё сразу ладно пошло: девчонки не принимали мачеху и с братом ссорились поначалу. Зря не скажу, Ленуся не обижала девок моих, но и мамкой родной им не стала. Нормально жили, дочерям образование дали, замуж каждую отдали. Но слишком рано покинула меня и вторая жена. Только-только на пенсию вышла и сразу, в одночасье, померла. Ушла и с собой свою обиду унесла, которая всю жизнь в сердце её так и жила.
И дочки на меня обиду затаили, что бросил их. А сынок тоже обижался, что, кроме него, любил я и девчонок своих. Вот так. Всех я обидел, и нет мне прощения. Даже если они меня простили, я сам себя не простил. Потому и не поехал ни к кому из детей жить, не хочу в тягость им быть, да и стыдно за свои поступки.
Доживу свой век в родной деревне, тут могилки родителей моих и двух любимых женщин. Хожу на кладбище, прошу простить меня, виноват перед обеими. Молчат они, простили, может..