Болотные леденцы

На открытой веранде старого ресторана было патриархально, не ярко от всюду, буде в массовом безумии слепцов, навешиваемых теперь огней и очень просто.. Очень хорошо. Веяло уютом отхлопотавшейся кухни, остывающим вечером и прохладными подлунными цветами, общей мирной полудрёмой. Мы сумерничали, допивая вкуснейшее ситро с вишнёвой кислинкой, когда приятель мой, Николай Иваныч Курносов, неожиданно разговорился. Да так, что я не помню, как нас попросили из ресторана.. Хватился я (времени и себя) уже на свежей до зябкости прогулке по глубокой аллее под плафонами остриженных лип, прелестно подсвеченных в кронах ромбами серебряных звёзд.

Но Николай Иваныч всё говорил, всё распалялся. И события дней минувших вставали предо мной живыми картинками из волшебного фонаря, которым управлял вот этот педантичный именитый господин, владелец нескольких мануфактур и галерей готового платья... Никоим образом тот, кто переводил картинки, не совпадал с героем самого рассказа! А меж тем всё это был один человек - с коим мы искренне приятельствовали более пяти лет.

Кажется, даже не тема (весьма порожняя, по верхам последних газетных сенсаций, что-то об изучении мозга да правде и фальши памяти) нашего разговора побудила Николая Иваныча к монологу. Думаю, что ему надобно было высказаться: хоть перед какой живой душой. Слушать же я умел, тем паче истории завораживающие. Однако здесь более всего, поверьте, слушателя поражала не столь острота фабулы, сколь перемена в рассказчике - как менялись его говор и настроения по ходу повести... Для удобства я передаю воспоминание от первого лица, не нарушая единства и подлинности ни лишними ремарками, ни вопросами, которые я изредка задавал Курносову. Принимайте его рассказ за чистую монету - ею вы расплатитесь в конце. Итак, как говорят сплошь резонёры да пишут публицисты, на читательский суд вызывается произведение:

"Похождения г-на Курносова, рассказанные им самим"

Носил я тогда жидкие прилизанные полубачки, щеголил в смазанных полсапожках и в косоворотке отменного льна с пояском-кисточкой. Франтил напропалую, прикупив ещё лаковую фуражку с веточкой белой сирени, и нравился себе тем горячим маем ужасно! Заглядывался в зеркала и витрины с убеждением, что и все глазеют туда - на меня.

Толкуют, молодость так взоры застит, я же был далеко не юн. Но отчего-то совершенно не понимал, что смотрюсь подделкой. Что слишком дорог лён ручного отруба с померанцевой стёжкой, на мне надетый; чрезвычайно нова и обувка. Очень уж чисты и холёны руки, не знавшие грязной работы, и справна фигура, не надломленная трудом.

А разуверили меня в себе не стайки весёлых горничных. (Это было время, когда барышни наперебой гонялись за жестянкам от монпансье, какие я девушкам с охотой поставлял, а они делали из них сумочки с секретиками, очень смешные...) Пускавшие такого красавца в лучшие комнаты под видом ресторанного разносчика, не проверяя, конечно, моей торбы под суконкой. Не усачи-коридорные, сновавшие, словно тараканы на бегах, в своих винных ливреях с кантом, не стоившие мне скопом и целкового - так, горсть мелочи на беспокойство! И даже не швейцары и лифтёры, в тот сезон, по завезённой с курортов моде, все как один похожие на распутных бретёров... Расколол меня, будто облизанный леденец, последний негодяй, гаже которого я в жизни не видал.

В нумерах бельэтажа я наткнулся на приотворённую дверь. Ведь ужо уходил, полный доверху, и не удержался - стяжательство сгубило! Знал, что все господа сейчас в салоне внизу, лирические дуэли слушают. Вот и решил, что дамочка какая устремилась к поэтам златокудрым и позабыла, в сборах да в спешке, нумер затворить.

Я заглянул внутрь, носом, словно бы хорёк, рыская воздух. Красивый нумер, светлый и округлый - чистый зефир, розовое с белым! Муслины по окошкам бьются пышные, как невестины юбки. В таких помещениях не заблудишься, девиц да картёжников сюда не поведёшь. Трубкой лишний раз не накуришь - на балкончик резной подымить пожалуйте! - чтоб цвету да духу не спортить. Стоят здесь всё больше счастливые молодожёны в медовый месяц... Грех и не зайти сюда было, выходит, при моём-то ремесле!

Из прихожей крадусь в маленькую гостиную, обставленную жеманно, по-дворянски, украшенную свежей сиренью, и сразу ходом в спальню. Тут-то ведь и ждёшь самого соку: откинутых шкатулок, незащёлкнутых несессеров да раскиданных ожерелий... Двери вполовину приотворены, движусь по левой стене, скрываясь за створкой. Вижу катучий ломберный столик, устроенный как кофейный, на колёсиках в белёных кожухах. На столике чашечка с ноготок - не дышит от тонкости. Вздрагивает золотая ложечка с хрусталиком и молчком выстроены фигурки из хлебного мякиша - много, да страшные! Все вроде человечки с раздавленными туловищами. Нешто не заладился у пары медовый месяц?!

Просовываю голову в спальню - и у меня останавливается сердце. Ледяным колом всего пронзает, до пят! Часы перестают тикать, ложечка не звенькает, только в голове шумит: плоти холодно, душе смрадно... Спиной ко мне, в одной батистовой рубашке, стоит здоровенный мужчина. Вепрь на двух ногах! Он возвышается над сидящей на кровати женщиной, которую держит за горло. Другой рукой он опускает ей в насильно раскрытый рот нитку жемчуга.

- Вот жду, подавится аль нет. Эксперимент провожу, так сказать, в интересах науки, - произнёс он вдруг совершенно чётко и спокойно. - Хочешь, мазурик, на тебе науку с чем побольше испробуем? - и разворачивается ко мне, выдёргивая жемчуг, словно тебе леску из рыбы.. Ещё напевает при этом ехидно да слащаво, как бы по-дворовому, старинную песенку: "Научить ли те, Ванюша...".

Женщина вскакивает, ужасно хрипя, сгибаясь пополам, но силясь разогнуться. Она такая синяя, лохматая, с размазанным лицом и в располосованном платье, что я уж смотрю на неё одну. Отступая, с грохотом падаю на столик и достаю верный братец-ножик из сапога.

- Хе-хе, - полуголый мужчина, весь в поту, сводя глаза в щёлки, косоротит в усмешке квадратное лицо и что-то ловко вынимает из манжеты..

- Нагнись! - с сиплым свистом командует мне женщина.
Я кидаюсь ничком. Надо мной пролетает нечто близкое и опасное, уходя в стену, прорезая её.

- Беги счас же! - шипит она, сложив для громкости синюшные руки лодочкой у грязно-красных губ.
- Закрой гнилую пасть, ведьма! - бросает он ей, застревая, однако, и дёргаясь.

Наш мучитель запутался со второй манжетой - оттуда только проклюнулись острые лучи металлической звёздочки. Я бросился на него стремглав прямо по полу, сковав ноги и свалив его.

- Уходи!! - закричал я женщине, хватая зверину за голову, оттягивая его волосьями к полу в надежде либо расшибить затылок, либо по-грязному переломить кадык.. И не зная, сколько сдюжу супротив такого медведя. Нож-то мой где, а? Как же сейчас-то можно было выронить?? Фатум ты мой лихой... Сподвёл, видать, напоследок.

- Вот твой нож, - шепчет мне несчастная, бледнея, будто бумага вымаранная, и вынимая моего дружку-служку из уха этого ирода. - Ослобони, слышь? Отпусти его!

И секанула зачем-то ножом ухо тому... Так оно и шлёпнулось, словно с борова. А она ухо схватила, не чураясь, и за поясок, в прогнутую сумочку-монпансье, бросила.

Я сползаю с мертвяка. Жмуром он ещё огромнее кажется... Прямо чудище-гора.

- Сказал мне, что из самого ада вернулся. В болоте, куда жена неверная столкнула, помер как прежний человек. Тварью-нежитью вышел - людями питаться.. - Она говорила всё внятней, отходя помаленьку и прибирая себя. - Прикрой меня чем-ничем и пошли отсюда через крайний нумер.

Пребывая вне разума, вроде во мгле какой, я отворил шкап. А там женского полно! Капоры, шали, тюрнюры, но и модерна много. Хорошего полотна вещи, только размеры, кажись, разные.

Ушли, ни на что не глядя. Ничего не взяв. По лесенке пожарной из крайней комнаты спустились - у ней ключ был, бегала туда чуть не всякий вечер. Хипесом промышляла, но когда и так, просто вечерок скоротать за деньги, выгодней выходило. И риску меньше, если сами-то пригласят..

Она красивая была, воистину! Как пелена с неё сошла пережитая, так я рассмотрел. Статная, дерзкая, гибкая; глаз с зеленью, волос - медный с ореховым. Кость тонкая, белая, прожилки нежные, лазоревые.

- Как же ты попала-то к нему?
- Да как и ты! Нумер незапертой увидела.

На том и разбежались. Где схорониться, знали, у каждого из нас такое место на особый случай припрятано. И держится, в срок оплачивается, как бы работа ни шла.

Всякого я повидал - такая профессия. Много и смешного! Купец один первостатейный, что старым порядком всё жил, гнался за мной, да и заблукал! В собственном доме потерялся, дом-то каменный, о сорока палатах... Выл-выл, а кто придёт, прислуга ко всенощной ушла. Так сам ещё заплатил мне, чтобы я вывел его хоть до залы какой. И не тронул, и краденого назад не спросил.

Чаще же горькое случалось. Либо иное, о чём и говорить неохота.. В усадьбе богатой намедни видал, как господин из себя "энтих" гнал. По пчёлам ходил: ульи рушил и пятками голыми туда наступал. Только себе покрикивал: о, ещё один сбежал, не выдержал! А другой головой зеркало бодал - выходи, следующий, посмотрю на личину твою! Вот это образина показалась, на ж тебе - и челом отражение ударяет...
И люди-то всё знатные, представительные, на трезвый манер живущие. В гостиных у них картины, музон да чеблашки стекольные; публика ввечеру чистоплюйная собирается, об просвещении народа рассуждает.. И всё им кажется, хоть и про общее дело гутарят, что кружок их особенный сидит - один такой на целом свете, умненький да гладенький. Да и гостиная такая единственная.. Я же скажу, что по комнатам их без света бродил: одинаково там было. Пустое всё, сытого форсу больше. Тьфу, противно!

Но только это цветочки оказались. А тут дело мокрое, непривычное, злонравное. Вот и чудился он мне, медведь этот, под каждым фонарём. В любой туман или серость какую, в дождь и в снег. То в крылатке и цилиндре, вроде из прошлого, то по-нынешнему: пальто, шляпа или сюртук с ботфортами. То и просто вынырнет - манкое облачко передо мной - и всё косоротится, ухмыляется. Понял я уж после: шрам у него ото рта наверх рваный шёл, кривой. (Полагал я себе оченно хорошо, кто и где такие шрамы оставляет. Не мог только отчёта отдать, как столкнулся он, богатенький злыдень, с теми татями, что рты рвут, и какой ценой от них ноги унёс.)

Отсиживаясь укромно, пережидая в тиши и проедая пока запасы, в люди ходить я стал меньше, зато выпивать больше. Вот и опять в трактир подался, но то хорошо, что старого приятеля встретил. Стал он тогда молодцом, гордостью моего сердца.. Курс по праву кончил, давно в законниках служил, женился на порядочной. Но не презирал меня, всё помнил и от памяти не отрекался, как по юности нагольной довелось нам поколобродить... По бильярдным тогда мы с ним купоны стригли, с маркёрами двуликими водились, пьяненьким купчикам да приказчикам мазики тупенькие подсовывали.

Он, видя моё состояние, развлечь задумал, развеять меня, и говорит:
- Какая инсинуация недавно вышла, слыхал ты? Ну да, откуда, раз в норе кротовьей пока вместо бани паришься.. Бабёнка одна беспутная, Ярь-медянка, подельничка укокошила. Работали вдвоём по хорошим нумерам и не поделили товар. Уж как она его сработала, вообразить нельзя! Он здоров был, гулок - истый колодец. Лютый - страх! Чикал по горлышкам-то и не сумневался в себе. - Он замолчал вдруг, застучал штофом по столу. - Годами мирились как-то, значит, а тут не сошлись, хотя оба звери скорей, чем люди. Следов никогда по себе не оставляли.
- Что ж они, постой брали в отелях-то?
- Да, въезжали вроде молодожёнами. Нарядные, в нумер получше. Деньгами сыпали. И копались по соседям без спешки.. Ты куда вскочил-то? - А меня тут что-то нервы прихватили, усидеть не мог. - Тут такой русский сказ, друже, что зачин слаще конца выходит... Он из каторжан был, беглых. Из тех, кто смерти только боится, а не греха. Удрал с пути тобольской "красной речкой" - по всему Сибирскому тракту кровью текло, во как бёг! Ждали, тут отправят его сурьёзные люди поплавать - с Цепного моста головою вниз. Но он и их опередил. Многих старых друзей, кто выдал его однажды, нашёл и подрезал.
- Откуда же женщина взялась?
- Что, зацепило тебя? То-то, ещё не так проймёт! Он её с собой привёз. Когда бёг, в болота попал. Один же остался, не пощадил помощников. А она, ну так люди языками чешут, ему навстречу вышла. Говорят, страшная ведьма эта, Ярь-медянка, померла на болотах. Но вернулась, питаясь всеми, кто к ней попадёт... Чужие души на свою плоть, кость и молодость меняла. Да хватит тебе бледнеть! Не всякий звонарь в благовест умеет.. Из беглых она тоже, Ефросинья Андреевна Кузнецова. - Он помолчал ещё. - Правда, преступления за ней числятся ужасные, даже с похищением органов. Человеку с предрассудками, как тебе, лучше на ночь дела её не читать.
- Почему прозвище у ней такое?
Приятель мой раскашлялся, опустив глаза, и смешался.
- Ладно, доскажу уж. Но только одно! С этого и началось всё. Наладила она, ещё с детства, болтать (разные свидетели подтверждали), что похитили её и умыслом при себе держат чужие люди, не родители. Никто не слушал, а она в отрочестве их и сгубила. Использовала медные вещи из утвари Кузнецовых: мундштук да мерный стаканчик для капель отравой крысиной промазала... На следствии вины с себя не снимала, не волнуясь про то. Батюшку тюремного, смиренника, обсмеяла с речами про покаяние, веру принять отказалась - так и записана у нас некрещёной. Про другое она ярилась: требовала узнать, кто её настоящие родители. И ведь, понимаешь ты, права она оказалась! Нашли тётку их какую-то, из мордвы. Она и сказала, что девочка у Кузнецовых появилась неведомо откуда - и не младенцем. То ли папаша прижил на стороне и в дом после привёл, то ли подобрал где-то сироту по дороге (служил он по ревизиям, ездил много). Или подбросили им ребёнка, оставили от нужды у хорошей калитки.. Тут неизвестно, семьи её не нашли, да и как сыщешь-то?

Дальше он завёл обычную свою шарманку: когда я с "делишками" завязать думаю и чем бы он желал мне помочь. Я уж не слушал, в тёмном оконце узнавая свой новый главный страх - на долгую мучительную годину. Свидетелей-то они об себе сроду не оставляли...

Теперь под каждым фонарём у меня она стояла. Ярь-медянка. Щерила пёсью пасть, высоко взнуздывая скулы, и ножик на меня об зубы свои длинные точила.. Мой верный ножик. Хотя вру, мой-то нашёлся после: он в торбу с добром завалился. Свой у неё имелся. Просто схожий. От общих мастеров нам изделия достались...

Конец похождений г-на Курносова

Мы сошли с Курносовым с аллеи в кромешную темень - и я снова не заметил, когда это произошло. Помню только громадный дуб под настоящими мелко-рассыпчатыми звёздами, какой хватал руками. После вороватого удара лезвием снизу вверх в левый бок. И разбойного гремучего шёпота: "Привет тебе от Кольки Курноса! Забудь навеки всё, что я сказал!".

Я бы и забыл. Но пока с того света возвращался, моего собеседника на этом не стало. Он шёл к первому гудку в свою мануфактуру и в молоках густого тумана оступился на обрыве в том же парке. Ухватился за новый фонарный столб, ещё не притянутый, и упал в лог. Нашли его, правда, ночью: лежащий на земле обломанный фонарь ярко горел! Сей феномен объяснили популярно - путаницей в памяти нашедших. Иначе говоря, с пьяных глаз на студенческом пикнике привиделось... Одновременно чёртовой дюжине гулявших.

Исчезновение у Курносова носа и вовсе обозвали какой-то "гоголевщиной", без прочих пояснений.

А эффектную рыжую женщину я в полусмертном своём сне видел. Интересное вышло знакомство. И обмен, я считаю, позволительный: моя нога, заражённая гангреной, против вполне здорового носа. Мне достались костыль, горб и каламбуры, ей - остальное.

Что ж поделаешь, если всё так дорого? Да если сам ни на что не годен. Я ведь и ножи-то в жизни перекрещивал только над жжёнкой...*

Так разве не у всякого из нас была - за время существования - своя сумочка из коробки с леденцами? (С личными секретиками, с бесценными сувенирами в ней.) Своё чудачество, как глупое признание Кольки Курноса? Как моё израненное доверие его рассказу и как её долгая охота за теми, кто думает покинуть своё болото.. Даже провалившись из вязких топей на твёрдое дно.


* Жжёнка - крепкий горячий напиток, приготовляемый из рома, фруктов, белого вина и проч. Над серебряной кастрюлькой с жжёнкой плавили сахар, используя перекрещенные ножи.