Пауки в банке

Мы шли по перегону южнее «Боровицкой», когда Жила поднял кулак. Я замер. Мартынов за моей спиной тоже встал, и его слова оборвались. Тишина залила туннель, плотная, вязкая, как мазут в дренажной канаве.

Лёха медленно повёл стволом фонаря влево, вправо. Луч скользнул по кабельному коробу, по ржавым скобам на стене, по лужице конденсата, в которой отразился белый конус света. Потом он присел на корточки и поднял руку к уху. Слушай.

Я прислушался. Сначала только собственный пульс в висках и далёкое капанье воды. Потом уловил нечто другое. Шаги. Лёгкие, частые, неровные. Кто-то бежал по перегону навстречу нам, спотыкаясь о стыки рельсов, цепляясь за стены. Бежал неумело, шумно, как человек, которому наплевать на маскировку, потому что, возможно, страх гонит сильнее осторожности.

Жила погасил фонарь. Мартынов сделал то же. Темнота навалилась разом. Я нащупал рукоятку Макарова на поясе, расстегнул кобуру, но не доставал. В перегоне стрелять без крайней нужды нельзя. Рикошет, вспышка, грохот, способный контузить в замкнутом пространстве.

Шаги приближались. Вместе с ними я различил дыхание. Рваное, сиплое, с подвыванием на выдохе. Так дышит человек, который бежит давно и на последнем запасе воздуха. И ещё звук. Тонкий, высокий всхлип. Женский.

Жила включил фонарь. Луч ударил в фигуру, застывшую в трёх метрах от нас. Фигура вскрикнула, закрылась руками, отшатнулась к стене и осела на рельс. Я увидел тонкие пальцы с длинными ногтями, запястья, обхваченные чем-то блестящим, и подол одежды, который не вязался ни с чем, что я встречал в подземке за последние месяцы. Ткань переливалась в луче, как рыбья чешуя. Тёмная, с каким-то глубоким отливом. Явно не грязная робовская, не засаленный пуховик, а что-то настолько чужеродное для этих стен, на чём мозг споткнулся, пытаясь совместить картинку.

«Неужели путешествие во времени реальны?» — подумалось мне.

— Не двигаться! — негромко, но довольно твёрдо скомандовал Жила.

Фигура сжалась ещё сильнее. Руки опустились, и я увидел лицо. Молодое, бледное, перекошенное от ужаса. Глаза зажмурены от света. Тушь потекла двумя тёмными дорожками по щекам, но под разводами проступали черты, от которых я моргнул. Высокие скулы, ровный нос, чётко очерченные губы с остатками помады кораллового оттенка. Волосы, длинные, тёмные, собранные в хвост, который растрепался и наполовину рассыпался по плечам. На шее тонкая цепочка, золотая.

«Любопытно, откуда она такая красивая? Правда, не переместилась ведь девка во времени из мирного времени?»

Я перевёл взгляд ниже. Платье. Именно платье, не куртка, не комбинезон, а платье до колен, с коротким рукавом. Тёмно-зелёное, с тем самым отливом, который я заметил. Ткань, плотный шёлк или что-то в этом роде, местами помятая, но чистая. На ногах туфли. Туфли на низком каблуке, кожаные, светлые, перепачканные снизу чёрной слизью, покрывавшей бетон перегона. На щиколотке правой ноги ссадина, свежая, кровоточащая.

Я посмотрел на Жилу. Он стоял, не опуская фонаря, и выражение на его лице, обычно читаемое, как инструкция к какому-нибудь огнетушителю, сейчас сменилось чем-то, что я видел крайне редко. Замешательство. Лёха Жилин, который за полгода подземных ходок встречал трупы, мародёров, полубезумных отшельников и голодные толпы, смотрел на девушку в шёлковом платье посреди перегона серой ветки и не мог подобрать первое слово.

Правда, Мартынов подобрал.

— Ну ни хрена себе, — чуть присвистнул он за моей спиной.

Девушка открыла глаза. Прищурилась от света, подняла ладонь козырьком. Взгляд метнулся от Жилы ко мне, от меня к Мартынову. Губы задрожали.

— Помогите, — проговорила она. — Пожалуйста. Пожалуйста, помогите. Они идут за мной.

Голос срывался. Не визг, не крик, а сдавленный, охрипший от бега полушёпот. Руки, которыми она упиралась в рельс, дрожали мелкой, непрерывной дрожью.

Жила опустил фонарь ниже, чтобы не слепить. Шагнул вперёд, осторожно, как подходят к раненому животному. Осмотрел перегон за её спиной. Темнота. Пусто. Никого, насколько хватало луча.

— Кто идёт? — спросил он тихо.

— Люди. Мужчины. С оружием. Они убьют меня. Пожалуйста.

Жила повернулся ко мне. Кивнул. Я понял без слов. Достал Макаров, снял с предохранителя, шагнул правее, прижался плечом к стене, контролируя направление, откуда она прибежала. Мартынов сместился левее, перехватив свой ПМ двумя руками. Ствол к полу, локти чуть согнуты. Для бывшего спасателя он держал оружие грамотно. Натренировался за эти месяцы, чертяка.

Жила присел перед девушкой. Осветил её сбоку, мягким рассеянным светом.

— Как тебя зовут?

— Меня?

— Конечно тебя. Своё имя я знаю.

— Оля. Оля Мещерякова. Пожалуйста, нам нужно уходить, они…

— Тихо, Оля Мещерякова. Сколько их?

— Не знаю. Двое. Или трое. Я не считала. Господи. Один стрелял. Я слышала.

— Давно бежишь?

— Не знаю.

— А примерно?

— Не знаю.

— Час? Может, два?

— Да, час, может, два. Я заблудилась. Я не знаю, где я.

Жила выпрямился. Посмотрел на меня. Я покачал головой. Тишина в перегоне. Ни шагов, ни звуков. Если кто-то шёл за ней, то либо далеко отстал, либо двигался осторожнее, чем она.

— Крот, дай воды.

Я снял флягу с пояса, протянул. Жила взял, открутил крышку, поднёс к губам девушки. Она схватила флягу обеими руками и принялась пить жадно, торопливо. Вода потекла по подбородку, по шее, оставляя светлые дорожки на запылённой коже.

— Медленнее, — предупредил Жила. — Захлебнёшься, дурёха.

Она оторвалась от фляги. Закашлялась. Вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав остатки помады. Посмотрела на Жилу снизу вверх, и в её глазах, карих, мокрых, расширенных от темноты, я увидел мгновенную калькуляцию. Быструю, как щелчок затвора. Она оценивала. Кто перед ней, что он может, чего хочет. Не тупо, не панически, а с той цепкой сообразительностью, которая включается у людей, привыкших считывать других. Секунда, и калькуляция завершилась. Девушка выпрямила спину, чуть развернула плечи и посмотрела на Жилу иначе. Мягче. С благодарностью, чуть преувеличенной, чуть подсвеченной, как софитом.

— Спасибо вам, — произнесла она, и голос стал ровнее, теплее, с лёгкой бархатной ноткой.

Жила заметил. Я видел, как дёрнулся уголок его рта. Едва, на миллиметр. Он забрал флягу, завинтил крышку.

— Встать можешь?

— Да. Кажется, да.

Она попыталась подняться, покачнулась. Жила аккуратно подхватил её за локоть, поставил на ноги. Девушка оказалась высокой, метр семьдесят пять, может чуть выше. Стройная, узкие плечи, длинная шея с той самой золотой цепочкой. Ногти на руках, миндалевидные, покрытые тёмным лаком, два сломаны, на указательном и среднем пальцах правой руки. Свежие сколы. И, чёрт возьми, запах. Сквозь подземную затхлость, сквозь бетонную пыль и сырость пробивался запах парфюма. Слабый, почти истаявший, но всё ещё различимый. Что-то цветочное, дорогое. Из другого мира. Из мира, который закончился в октябре.

Я разглядывал платье. Покрой, строчка, фактура ткани. Профессиональная деформация. До всего этого я какое-то время подробатывал грузчиком на складе в Бирюлёво. И этот склад обслуживал бутик в Столешниковом переулке, и я таскал коробки с вещами, названия которых выговаривал с третьей попытки. Насмотрелся. Глаз намётан.

— Valentino? — спросил я, стараясь скопировать чужой акцент, кивнув на платье. — Небось тыщи три евро стоило?

Девушка посмотрела на меня. На секунду растерянность на её лице сменилась чем-то другим, как будто превычным.

— Bottega Veneta, — поправила она машинально. — Весенняя коллекция. Четыре тысячи евро. Не три.

Я присвистнул. Мартынов за спиной хмыкнул.

— Четыре тысячи евро, — повторил я. — И ты в этом по рельсам бегаешь. Совсем с ума сошла?

Она моргнула. Посмотрела на себя, на перепачканный подол, на драные туфли, на ссадину на щиколотке. И на мгновение в её лице проступило что-то голое, незащищённое, как нерв под содранной кожей. Рот дрогнул. Она сглотнула, справилась.

— Других вариантов не нашлось, — ответила она тихо.

Жила тронул меня за плечо. Отвёл в сторону, на три шага, и наклонился к уху.

— Слышь, Серёга, она из бункера, — произнёс он одними губами.

Я кивнул. Мы оба думали об одном. Чистая одежда, маникюр, парфюм. Ухоженная, сытая, без следов подземной жизни на лице. Ну в самом-то деле, не из прошлого ведь она переместилась. Только одно объяснение. Метро-2. Подземный комплекс, о котором мы слышали десятки баек. Система тоннелей и бункеров для высшего руководства, построенная ещё при Советах, модернизированная, расширенная, оснащённая всем. Мы с Жилой лазали по московской подземке годами и ни разу не нашли входа. Правда, наталкивались на герметичные двери, на бетонные стены, за которыми эхо звучало иначе, глуше. На кабельные линии, уходившие в никуда. На вентиляционные шахты, закрытые толстенными заглушками. Всё указывало на то, что параллельная система существует, но войти в неё с нашей стороны мог бы разве что крот с отбойным молотком. Настоящий крот, а не я.

— Если она оттуда, за ней действительно могут идти, — проговорил я.

— Именно. Собираемся, двигаем к боковой сбойке у пикета двадцать три. Там переждём, послушаем. Если чисто, разговорим её подробнее.

Жила вернулся к девушке. Она стояла, обхватив себя руками, и мелко тряслась. Не от холода, хотя в перегоне было градусов двенадцать, а от падающего адреналина. Тело отходило от бега, и нервная дрожь выходила наружу неконтролируемыми волнами.

— Оля, — проговорил Жила ровно. — Сейчас мы пойдём. Не быстро, но без остановок. Ты идёшь за мной. Не отставай. Не шуми. Понимаешь?

— Да. Да, я понимаю.

— Хорошо.

Он развернулся и двинулся по перегону. Не назад, откуда мы пришли, а в боковой проход, который я едва различил в стене. Техническая сбойка, узкая, низкая, с бетонными стенами и кабельными полками по обеим сторонам. Жила нырнул в неё, пригнувшись. Девушка пошла следом, неуклюже, цепляясь плечом за стену, спотыкаясь о порог, тихо ойкая. Я замыкал, Мартынов передо мной.

Сбойка вывела в техническое помещение. Небольшое, три на четыре метра, с мёртвым электрощитом на стене и ржавой трубой отопления, тянувшейся под потолком. Пол бетонный, сухой, покрытый слоем мелкой пыли. Жила осветил углы, проверил. Чисто. Одна дверь, через которую мы вошли, другого выхода нет, но можно уйти через вентиляционную решётку в стене. Я знал, что за решёткой короткий лаз к параллельному перегону. Жила показывал мне его как-то раз, ещё до войны.

— Садись, — приказал Жила девушке, указав на трубу отопления. — Крот, посвети.

Я направил фонарь в потолок, создав рассеянный свет, заполнивший помещение мягким ровным сумраком. Мартынов встал у двери, прислонившись спиной к косяку. Пистолет в опущенной руке. Жила присел на корточки напротив девушки.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Всё.

Оля помолчала. Видимо, собиралась с мыслями. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены.

— Я жила в бункере, — начала она. — С октября. С самого начала. До войны я… мы с Андреем спустились туда за несколько часов до удара.

— Андрей?

— Новиков. Андрей Валерьевич Новиков. Возможно, вы его видели. Его часто показывали по телевизору. Он… до войны он работал в аппарате. Заместитель руководителя секретариата. Или как-то так. В общем, высокий чиновник.

Жила кивнул. Мартынов за дверью негромко крякнул, но ничего не сказал.

— Продолжай.

— Мы с ним были вместе. Полтора года. Он… познакомились через агентство. Я из Иваново. Приехала в Москву учиться, поступила на журфак, но после первого курса бросила. Подруга привела в модельное агентство, «Premier Models», может слышали. Там платили нормально. В общем, съёмки, показы. На одном мероприятии, в отеле «Метрополь», Андрей подошёл. Невысокий, лысоватый, за пятьдесят. Я не хотела сначала. Потом… Ну, вы понимаете.

Она замолчала. Жила ждал. Не торопил, не давил. Просто смотрел.

— Квартира на Пречистенке, — продолжила Оля. — Машина с водителем. Карта без лимита. Он не жадный, нет. Щедрый даже. Только требовал, чтобы я не встречалась с другими и не задавала вопросов. Я и не задавала. Представляете, мне двадцать два, у меня квартира, деньги, жизнь. Зачем вопросы?

— И?

— В тот вечер Андрей приехал. Лицо серое, руки дрожат. Сказал, собирай вещи, самое необходимое, у нас два часа. Я спросила, что случилось. Он сказал, война начинается. Настоящая. Через несколько часов по Москве ударят. Я не поверила. Он схватил меня за руку и потащил к машине. Водитель повёз куда-то, я не помню улицы, я плакала. Потом подземный паркинг, лифт вниз, длинный коридор, двери с кодовыми замками. И бункер.

Она говорила ровнее. Рассказ выстраивался, как стена, кирпич за кирпичом, каждое предложение ложилось на предыдущее.

— Большой? — спросил Жила.

— Кто?

— Бункер.

— Огромный. Несколько уровней. Жилые блоки, как гостиничные номера, только без окон. У Андрея двухкомнатный, с ванной, горячая вода, электричество. Внизу столовая, с поваром. Настоящий шеф-повар, из ресторана, его тоже забрали. Медблок, спортзал, зал для совещаний с большим экраном. Там показывали… ну, что наверху происходит. Со спутников.

— Сколько людей?

— Человек двести, может двести пятьдесят. Точно не знаю. Нас, ну, женщин, которых привезли, держали отдельно. Не запирали, нет, но дали понять, что лучше не шататься по всему комплексу. Охрана вежливая, но с автоматами.

— Кто именно там?

Оля прикусила губу. Посмотрела на Жилу, потом на меня, потом на Мартынова в дверном проёме. Решалась.

— Козырев, — произнесла она наконец. — Антон Сергеевич Козырев. Он командовал. Формально, вроде, коменданта. Раньше, до войны, возглавлял какой-то департамент в правительстве, я не помню какой. Андрей его побаивался. Потом Шубин, Геннадий Игоревич, из министерства обороны, генерал-лейтенант. Тихий такой, круглый, всегда улыбается. Ещё Басов, из Совбеза. Его все называли Дипломатом, потому что он раньше где-то послом работал. Федорчук, из нефтяной компании. Не чиновник, олигарх. Он три блока занимал, для себя и своих. Жена, две дочери, любовница, личный врач, охрана.

— Неплохо устроились, — заметил я.

— Да, — ответила Оля без иронии. — Неплохо. Первые недели вообще не чувствовалось, что наверху конец света. Еда, выпивка, кино по вечерам. Козырев устраивал ужины, с вином, с тостами за «временные трудности». Музыку ставили. Кто-то притащил караоке. Федорчук привёз коллекцию виски, шестнадцать ящиков.

— Караоке, — повторил Жила без выражения, задумавшись о чём-то своём.

— Да. И ещё… Ну, на нижнем уровне устраивали вечеринки. Закрытые. Женщины, выпивка, всё остальное. Козырев любил. Шубин тоже. Девочек привезли, молодых, как меня. Не спрашивали согласия. Просто привезли. Некоторые были рады, другие нет.

— Оргии, — уточнил Мартынов от двери.

Оля посмотрела на него. Опустила глаза.

— Можно и так сказать. Андрей не участвовал. Или участвовал, но не при мне. Он вообще пил много. С каждой неделей больше. Становился злым, нервным. Кричал на меня. Один раз ударил. Потом извинялся, плакал, в ногах валялся. Говорил, что не хотел. Что давление, что Козырев его выживает, что Басов интригует.

Она замолчала. Пальцы разжались, снова сплелись.

— А потом?

— Потом Андрея убили.

Тишина. Только капель где-то за стеной, далёкая, равнодушная.

— Как? — спросил Жила.

— Три часа назад. Или четыре. Я путаю время, там, внизу, его нет. Андрей шёл по коридору нижнего уровня. Один. Я искала его, потому что он не пришёл к завтраку. Спустилась вниз, по лестнице, через пожарный выход. Обычно туда не ходят, но я уже знала дорогу, ходила раньше, когда Андрей пропадал. Повернула за угол и увидела. Коридор, тусклый свет, и Андрей лежит на полу в крови. Лицом вниз. А над ним стоит человек. Высокий, в чёрном. Я не знаю его имени, но видела раньше. Он из охраны Козырева. Он наклонился и что-то делал с Андреем. Потом поднял голову и увидел меня.

Оля сглотнула. Руки задрожали сильнее.

— Я побежала. Не кричала, не думала. Просто побежала. По коридору, по лестнице, через какие-то двери. Не помню. Он бежал за мной. Потом я выскочила в туннель. Настоящий, как этот. С рельсами. Я не знала, что из бункера есть выход в метро, но оказалось, есть. Дверь захлопнулась, и я побежала по рельсам. Не знаю куда. Просто бежала. Обернулась раз, и увидела уже двоих или троих. Не помню.

— Как давно?

— Часа два. Может чуть больше. Я петляла, сворачивала, пряталась. Слышала шаги за собой. Потом не слышала. Потом опять. Потом наткнулась на вас.

Жила поднялся. Отошёл к стене, провёл ладонью по лицу. Я видел, как напряглись мышцы на руках, плечах.

— Ты можешь показать, откуда вышла?

— Нет. Я вообще не ориентируюсь здесь. Тут темно, одинаковые стены, одинаковые рельсы. Я не знаю, где бункер. Не знаю, как вернулась бы, даже если бы захотела.

— Откуда ты бежала, когда мы тебя встретили? С какой стороны?

— Оттуда, — показала она рукой. — Со стороны… я не знаю. Я шла, потом поворачивала, потом снова шла. Два или три поворота, может больше.

Жила переглянулся со мной. Со стороны «Боровицкой». Район Кремля, если грубо. Глубокое заложение, старые перегоны, техническая паутина коммуникаций, о которой даже мы знали процентов двадцать. Если бункер элиты где-то там, в переплетении старых штолен и засекреченных ответвлений, это имело смысл. Абсолютный, географический, исторический смысл.

— Крот, — позвал Жила.

— Здесь.

— Перекрой дверь. Мартынов, слушай перегон. Если услышишь хоть что-то, свисти.

Мартынов кивнул и выскользнул в сбойку. Я сел у двери, спиной к стене, пистолет на колене. Жила опустился рядом с Олей.

— Сколько тебе лет ты говоришь?

— Двадцать два.

— Двадцать два, — повторил он задумчиво. — Из Иваново. Модельное агентство. Чиновник. Бункер. Караоке. Всё правильно?

Она посмотрела на него настороженно, пытаясь уловить в голосе насмешку. Жила говорил ровно, без выражения. Лицо неподвижное, как бетонная стена за его спиной. Невозможно разобрать, издевается или констатирует.

— Скажи мне вот что, — продолжил он. — Новиков. Твой Андрей. Его убили. Зачем?

— Не знаю. Козырев его ненавидел. Андрей что-то знал. Или что-то сделал. Он в последние дни шептался с Басовым. Оба запирались в комнате. Я слышала обрывки. Что-то про связь с внешним миром, про протоколы, про какие-то документы. Андрей говорил, что Козырев узурпировал власть, что он не имеет права командовать, что есть другие структуры наверху, с которыми нужно восстановить контакт. Козырев, видимо, узнал.

— И отправил своего человека.

— Да. Тот, из охраны. Профессионал. Наёмник, может. Я не разбираюсь. Он меня заметил, и теперь…

Она не договорила. Не нужно. Свидетель убийства. В закрытом бункере, где Козырев бог и царь, свидетелей не оставляют. Элементарная логика власти.

Жила встал. Прошёлся по помещению. Три шага в одну сторону, три в другую. Думал. Я знал эту его привычку. Шагает, молчит, потом выдаёт решение. Как автомат с газировкой, где бросил монету, подождал, получил стакан.

— Значит, ты не знаешь, где бункер, — произнёс он, остановившись, желая уточнить.

— Нет.

— И вернуться не сможешь.

— Нет. И не хочу. Или хочу, но не так.

— А они за тобой идут.

— Я… думаю, да. Они не отступят. Козырев не из тех, кто оставляет свободные концы.

— Свободные концы, — повторил Жила. — Интересно сказано.

Оля вскинула на него глаза. На этот раз она уловила интонацию. Тонкую, едва заметную. Не насмешку, нет. Жила смотрел на неё, и в его глазах, усталых, покрасневших от бессонницы и пыли, не было ни осуждения, ни жалости. Просто оценка. Холодная, деловая, диггерская. Ресурс или обуза. Помощь или проблема.

— Я не прошу многого, — пробормотала она, и голос снова приобрёл ту бархатную мягкость, которую я заметил в первую минуту. — Просто выведите меня отсюда. Наверх. Я… я буду благодарна. Я могу быть полезной.

Она чуть наклонила голову, посмотрела на Жилу из-под густых ресниц. Жест отработанный, автоматический. Я видел такие взгляды на обложках журналов, которые валялись в подсобке нашего склада. Девушка включила то, что умела лучше всего, обаяние. Направила его на Жилу, как прожектор, мягкий, тёплый, обещающий.

Жила моргнул. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.

— Полезной, — протянул он. — Конечно. Ты, наверное, отлично готовить умеешь. Или медик прекрасный?

Оля сжала губы. Не обиделась, нет. Считала. Поняла, что обаяние не работает, и перегруппировалась, мгновенно, как боксёр после пропущенного удара.

— Я вам обузой не буду, — пообещала она ровно, без бархата. — Я понимаю, в какой я ситуации. Я не дура.

— Не дура? Это уже хорошо. Тогда не нужно со мной вот так…

Он неопределённо покрутил пальцем в воздухе.

— Глазки, голосок. Не поможет. Здесь другие расценки.

Она покраснела. В рассеянном свете фонаря это проступило отчётливо, как пятно краски на белом мраморе. Сжала кулаки на коленях, уставилась в пол.

— Извините, — произнесла она тихо. — Привычка.

Жила кивнул. Повернулся ко мне.

— Крот. Что думаешь?

Я думал несколько секунд. Потом выдал:

— Берём её с собой. Выводим наверх. Если за ней хвост, разберёмся. Оставлять нельзя. Сгинет девка.

— Мартынов?

Из сбойки донёсся голос:

— Согласен. Барышню бросать не по-людски.

Жила снова посмотрел на Олю.

— Идёшь с нами. Делаешь что говорят. Не визжишь, не плачешь, не задаёшь вопросов. Вопросы потом, наверху. Ясно?

— Ясно.

— И сними туфли. В них по шпалам не пройдёшь. Не дай бог ногу подвернёшь или сломаешь. Тащить не будем.

Оля посмотрела на свои туфли. Светлая кожа, металлическая пряжка, перемазанная чёрной слизью. Потом медленно расстегнула ремешки, сняла, поставила рядом. Ступни у неё оказались узкие, бледные, с аккуратным педикюром тёмно-вишнёвого цвета.

Я порылся в рюкзаке. Достал запасные носки, толстые, шерстяные, и моток скотча.

— На, — протянул я ей. — Носки надень. Скотчем обмотай ступни поверх носков, будет хоть какая-то подошва. Не берцы, но лучше, чем босиком.

Она взяла. Посмотрела на носки, грязноватые, огромные, мужские сорок четвёртого размера. Посмотрела на свои ступни. Посмотрела на меня. Я ожидал брезгливой гримасы, но не увидел. Спрятала все чувства за непраницаемой маской. Она натянула носки молча, деловито, и принялась обматывать ступни скотчем, слой за слоем, плотно, аккуратно. Получилось нелепо. Шёлковое платье за четыре тысячи евро и ноги, замотанные серым скотчем.

— Haute couture, — буркнул я.

— Заткнись, Крот, — беззлобно отозвался Жила.

— Ля, и пошутить уже нельзя.

Мартынов появился в дверном проёме. Лицо серьёзное. В руке ствол, за плечами рюкзак со всем необходимым.

— Тихо пока. Но я слышал что-то далеко. Может отзвук, может шаги. Не разобрал.

Жила подобрался. Руки привычно легли на кобуру.

— Далеко?

— Метров четыреста, пятьсот. Может, акустический эффект. В перегонах чёрт ногу сломит с определением расстояния.

— Направление?

— Со стороны «Боровицкой». Оттуда, откуда она прибежала.

Жила посмотрел на Олю. Девушка побледнела. Не красиво, не киношно, а по-настоящему. Лицо стало серым, как бетон стен, губы утратили цвет.

— Это они, — прошептала она.

— Может, они. Может, нет. Здесь всё ещё хватает людей. Не паникуй. Двигаемся.

Он выглянул в сбойку, прислушался. Я встал рядом. Тишина. Нет, не полная. Я уловил то, о чём говорил Мартынов. Очень далеко, на грани слышимости, ритмичное постукивание. Не капель. Не тюбинги. Шаги. Тяжёлые, уверенные, мерные. Шаги людей, которые умеют ходить по путям, не спотыкаясь.

— Четверо, — прошептал Жила. — Не меньше. Разомкнутым строем, без синхронизации шага, но двигаются как единый отлаженный механизм.

Я прислушался. Он прав. Несколько пар ног, без чёткого ритма, но в движении чувствовалась выучка. Не гражданские, не мародёры. Подготовленные люди.

— Уходим, — скомандовал Жила. — Через вентрешётку, в параллельный перегон. Крот, открывай.

Я подошёл к решётке в стене. Четыре болта, ржавые, тугие. Достал мультитул из набедренного кармана, вставил отвёртку, начал крутить. Первый болт подался со скрипом. Второй. Третий застрял.

— Быстрее, — прошипел Мартынов.

— Стараюсь.

Третий болт поддался с хрустом. Четвёртый вышел легко. Я снял решётку, отставил к стене. За ней узкий лаз, полметра на полметра, уходящий в темноту. Технический лаз, бетонный, сухой, длиной метров восемь.

— Оля, лезь первая, — приказал Жила. — На четвереньках. Прямо, не сворачивая. В конце выход в другой туннель. Жди там.

Девушка испуганно посмотрела на лаз. Посмотрела на Жилу. Сглотнула. Потом встала на четвереньки и полезла. Платье хорошо задралось, и я отвёл глаза. Не из деликатности, а потому что следил за дверью в сбойку.

Следом Мартынов. Его широкие плечи едва протиснулись в проём. Потом я. Жила последним. Он поставил решётку обратно, не привинчивая, просто прислонив, и забрался в лаз, пятясь задом, чтобы прикрывать вход.

Восемь метров на четвереньках. Колени по бетону, ладони в пыли, рюкзак скребёт по потолку. Впереди Мартынов пыхтел, как паровоз. Он не любил тесноту. Для человека его комплекции технический лаз — это пытка. Я слышал, как его локти бьются о стены, как он матерится сквозь зубы, еле слышно. Впрочем, для меня также не особо уютно, так как я гораздо крупнее спасателя.

Выбрались. Параллельный перегон, заброшенный, без рельсов. Старая штольня, может довоенная, может ещё более ранней постройки. Стены кирпичные, покрытые белёсыми разводами солевых отложений. Потолок низкий, метр семьдесят. Мартынов выпрямился и тут же пригнулся, задев макушкой свод.

Оля стояла, прижавшись к стене. Глаза расширены, дыхание частое. Платье вымазано бетонной пылью, на коленях тёмные пятна. Но молчит. Не визжит, не плачет. Держится.

— Молодец, — похвалил Жила, и я не понял, шутит он или серьёзно. — Лаз на зачёт. Осталось ещё три.

Оля посмотрела на него с выражением, которое совмещало ужас и подозрение.

— Три?

— Шутка. Один максимум. Может, ни одного, если повезёт. Идём.

Он двинулся по штольне, освещая путь. Я замыкал. Мартынов вёл Олю, придерживая за локоть, когда она спотыкалась.

Мы прошли метров двести, когда справа из темноты выскочило что-то тёмное и стремительное. Маленькое, юркое. Оно мелькнуло в луче фонаря и исчезло под стеной с сухим шорохом когтей по кирпичу.

Оля распахнула рот. Я увидел, как в горле у неё напрягся крик, как сжались голосовые связки, как воздух рванулся из лёгких. Визг, который разнёсся бы по штольне на полкилометра.

Жила среагировал мгновенно. Развернулся, шагнул к ней и закрыл ладонью рот. Плотно, жёстко, не больно, но наглухо. Крик заглох в его руке, превратился в мычание.

— Крыса, — произнёс он ей в ухо, тихо, почти неслышно. — Обычная крыса. Не орать. Понимаешь? Кивни.

Она послушно кивнула. Глаза огромные, белки поблёскивают в свете фонаря, тело слегка трясётся.

Жила медленно убрал руку. Оля выдохнула. Сглотнула. Облизнула губы.

— Простите.

— Ничего. Крысы здесь везде. Привыкай. Хотя… вам там, в бункере, крысы, наверное, не досаждали?

— Нет, — ответила она, и в её выражении мелькнула тень чего-то, похожего на горькую усмешку. — У нас там кошка жила. Персидская. Федорчук привёз. Для уюта.

Жила помолчал секунду.

— Персидская кошка, — вздохнул он. — Караоке. Шеф-повар. Оргии. Виски шестнадцать ящиков. А наверху люди дохнут от обезвоживания на станциях.

Он не повысил голос. Не изменил тон, а произнёс это так же ровно, как говорил всё остальное. Но Оля вздрогнула, будто её ударили.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.

— Знаешь, — повторил Жила.

— Да. Простите меня.

— За что?

— Ну… за… всё…

— Ладно. Проехали.

Он развернулся и пошёл дальше. Мы двинулись за ним.

Штольня повернула, сузилась, снова расширилась. Жила вёл нас уверенно, хотя я подозревал, что этот маршрут он знал не до конца. Старые штольни, довоенные, не были нанесены на его ментальную карту полностью. Он ориентировался по наитию, по наклону пола, по направлению воздушных потоков, по запаху. Диггерское чутьё. Шестое чувство подземки, выработанное годами.

Минут через пятнадцать штольня вывела нас к знакомому перегону. Серая ветка, южнее «Кропоткинской». Жила остановился, осмотрелся.

— Вот теперь на основной маршрут, — сказал он.

— А те, сзади? — спросил Мартынов.

— Если они в параллельном перегоне, то потеряли нас. Если в основном, то впереди или позади. Слушаем.

Мы замерли. Тишина. Капель. Далёкий гул, утробный, низкий. Может, метро стонет. Может, земля. Шагов нет.

— Чисто, — проговорил я.

— Пока чисто. Двигаем. Темп быстрый. Оля, сможешь?

— Думаю, смогу.

Она сказала это твёрдо, стиснув зубы, хотя ноги в скотчевых обмотках уже явно болели. Я видел, как она ступает осторожно, перенося вес на пятки, избегая наступать на камни и осколки. Мне сразу вспомнился наш первый отряд людей, который мы выводили. Это ещё было с Егором и Антоном. Там некоторые тоже шли босыми, в носках и стёрли ноги до крови.

«Интересно, где сейчас пацаны. И живы ли вообще?»

Через несколько метров Жила остановился у развилки перегона. Посветил фонарём вправо, потом влево. Помолчал, разглядывая знакомые стены.

— Серёга, — позвал он меня негромко.

Я подошёл. Лёха держал фонарь так, чтобы луч высвечивал участок стены с кабельным коробом.

— Смотри сюда, — ткнул он пальцем в основание короба. — Видишь?

Я присмотрелся. Тонкая водяная плёнка тянулась вдоль бетона, блестя в свете фонаря.

— Конденсат?

— Не конденсат. Вода. Она стоит. Не течёт, а стоит. Значит, где-то ниже подтопление. Дренаж не справляется.

Мартынов подошёл, прислушиваясь к разговору. Оля остановилась чуть поодаль, тяжело дыша после долгого перехода.

— Лёх, это же нормально для метро, — заметил Саныч. — Везде сейчас сыро. Насосы не работают с октября.

— Везде сыро, но не везде подтапливает, — возразил Жила. — Вот здесь, на этом участке, вода должна стекать к «Серпуховской», там дренажные колодцы. А она стоит. Значит, путь перекрыт. Значит, где-то ниже затор.

Он присел на корточки, провёл ладонью по влажному бетону. Потом поднялся, вытер руку о комбинезон.

— Помнишь, в апреле мы проходили через «Октябрьскую»?

— Ага, — кивнул я. — Там затопило перегон к «Добрынинской». По колено стояла вода.

— Не по колено. По пояс, — поправил Жила. — И это был не разовый прорыв. Это Москва-река нашла путь вниз. Уровень поднялся после войны. Ливнёвки не работают, коллекторы забиты, вода ищет выход. И находит его в метро.

Мартынов нахмурился.

— То есть ты хочешь сказать, что метро потихоньку затапливает?

— Не всё метро. Отдельные участки. Те, что ближе к реке. Глубокого заложения особенно. Старые тоннели сталинской постройки, где дренажные системы рассчитаны на работающие насосы. А насосов нет. Топлива нет. Специалистов нет.

Жила достал из нагрудного кармана мятую карту метро, развернул её на колене. Провёл пальцем по красной Сокольнической ветке.

— Смотри. «Воробьёвы горы», под рекой. Метромост. Там наверняка уже хлещет вовсю. «Парк культуры», Кольцевая — тоже под рекой. «Киевская» — под рекой. «Смоленская» — рядом с рекой. «Боровицкая», где примерно сидит эта их элита в бункере,, глубокое заложение, старые штольни, близость к реке. Все эти точки потенциально топит.

Я посмотрел на карту, потом на Жилу.

— Но ведь метро всегда строили с запасом прочности. Гидроизоляция, дренаж, откачка. Система же работала десятилетиями.

— Работала, когда её обслуживали, — отрезал Жила. — Когда каждый день инженеры проверяли уровень грунтовых вод, когда насосы откачивали по графику, когда течи заделывали сразу. А сейчас что? Сейчас никто ничего не проверяет. Насосы сдохли. Гидроизоляция трескается от перепадов температуры. Вода прибывает понемногу, но постоянно. Два-три сантиметра в месяц. К концу года наберётся полметра. Через год, около метра. Через два — перегоны превратятся в колодцы. Впрочем, Серый, чего я тебе это рассказываю? Ты и всё сам прекрасно знаешь.

Мартынов присвистнул.

— Весело. А что делать?

— Делать? — усмехнулся Жила. — По-хорошему, восстанавливать дренаж. Чинить насосы. Завозить топливо. Искать специалистов. Организовывать бригады. Короче, работа на годы. И это если повезёт.

— Но этим никто не будет заниматься.

— Верно. Сейчас и других проблем хватает.

Оля, слушавшая разговор молча, вдруг подала голос:

— А в бункере тоже была вода.

Мы обернулись. Она стояла, прислонившись к стене, обхватив себя руками. Лицо бледное, усталое.

— Какая вода? — спросил Жила.

— Затопление. Недели три назад. Может, четыре. Я проснулась ночью от шума. Сирена выла, люди бегали, кричали. Охрана гнала всех на верхний уровень. Я спросила, что случилось. Сказали, прорвало дренаж, нижний уровень затапливает.

— Нижний уровень? — переспросил Жила. — Тот, где вы жили?

— Нет. Ещё ниже. Там технические помещения были. Генераторы, фильтры, некоторые склады. Нас туда не пускали.

— И что дальше?

— Откачали к утру. Насосы включили, запасные. Козырев орал на главного инженера. Обещал расстрелять, если повторится. Инженер говорил, что трубы старые, нагрузка превышает проектную, что ремонт нужен. Козырев послал его.

Жила слушал, не перебивая. Когда Оля замолчала, он сложил карту, убрал в карман.

— Значит, у них там тоже проблемы с водой, — проговорил он задумчиво. — Бункер, небось, на том же уровне, что и старые перегоны. Глубокое заложение, близость к реке. Вода идёт снизу и сверху. Снизу из водоносных слоёв, сверху из повреждённых коллекторов.

— Сколько её там было? — спросил Мартынов у Оли.

— Не знаю точно. Не видела. Но слышала разговоры техников. Говорили, что два блока затопило. По колено. Может, выше. Генераторы чуть не залило. Один вышел из строя.

— По колено — это уже серьёзно, — заметил я.

— Да, — кивнул Жила. — Это значит, что дренаж не справляется. Насосы держат, но ненадолго. Рано или поздно захлебнутся. Топливо кончится, фильтры забьются, или просто мощности не хватит. И тогда их зальёт.

Мартынов почесал затылок.

— А куда они денутся, если зальёт?

— Наверх. Куда ещё? Как крысы побегут. Но для этого нужны маршруты. А маршруты идут через метро. Через наше метро.

— То есть рано или поздно мы с ними пересечёмся.

— Неизбежно, — согласился Жила. — Если не мы, то другие группы. Элита полезет на поверхность, и всем придётся решать, что с ними делать.

Я сел на рельс, устав стоять. Оля тоже опустилась, вытянув ноги. Мартынов остался стоять, прислонившись плечом к стене.

— Лёх, — позвал я, — а какие конкретно участки затоплены? Ты говорил про «Октябрьскую». Ещё где?

Жила задумался, прикидывая в уме.

— «Октябрьская» — «Добрынинская», это я своими глазами видел. По пояс. Перегон непроходим без лодки или вброд, если не боишься промокнуть. Дальше, «Театральная» — «Охотный ряд». Там не так критично, но вода есть. По щиколотку местами. Ещё «Смоленская», Арбатско-Покровская ветка. Там тоже подмокает. И Филёвская линия у реки — та вообще под вопросом.

— А «Воробьёвы горы»?

— Не был там давно. Но метромост, скорее всего, повреждён. Взрывной волной, если не прямым попаданием. Если целостность нарушена, то река уже внутри. Станция превратилась в аквариум.

— Весело, — буркнул Мартынов.

— Не весело, а реально, — поправил Жила. — Вода не спрашивает разрешения. Она просто прибывает. И чем дольше мы ничего не делаем, тем хуже будет.

Оля, сидевшая тихо, вдруг спросила:

— А если воду откачивать? Организовать бригады, запустить насосы?

Жила посмотрел на неё. В его взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения. Скорее уж жалость к той, которая все эти месяцы жила на содержании и не знала об окружающих проблемах.

— Для этого нужно топливо. Много топлива. Дизель для генераторов, бензин для насосов. Нужны специалисты, которые знают, как эти насосы запускать. Нужны запчасти, шланги, фильтры. Нужна организация. А у нас что есть? Двадцать три бойца, несколько гражданских волонтёров и один майор, который еле-еле держит порядок на базе.

— Но ведь можно попробовать, — не отступала Оля.

— Можно, — кивнул Жила. — Вот только кто будет пробовать? Сейчас у нас другая задача. Вывести людей. По одному, по двое, по группам. Спасти тех, кто ещё жив.

Он поднялся, отряхнул комбинезон.

— Ладно, хватит философии. Идём дальше. До «Серпуховской» ещё километр с лишним. Оля, встать можешь?

— Могу.

Она поднялась, опираясь на стену. Ноги явно болели, но она стиснула зубы и не жаловалась.

Мы шли минут двадцать, молча, быстро. Жила впереди, Оля за ним, Мартынов следом, я замыкал. Перегон тянулся прямо, рельсы уходили в темноту, кабельные короба по стенам, мёртвые плафоны аварийного освещения. Знакомый пейзаж, привычный до тошноты.

Оля шла и молчала. Но я видел, как она поворачивает голову на каждый звук. Капля упала — повернулась. Скрипнула шпала под ногой Мартынова — вздрогнула. Где-то далеко загудела труба — сжала кулаки. Каждая тень для неё враг. Каждый шорох — выстрел.

— Оля, — позвал Жила, не оборачиваясь. — Расскажи ещё про бункер.

— Что рассказать?

— Что-нибудь.

Она помедлила. Потом заговорила, негромко, подстраиваясь под ритм шагов.

— Что конкретно вам рассказать?

— Что хочешь. Как жили. Чем занимались, когда не пили и не пели караоке.

Опять эта интонация. Сухая, ровная, непрозрачная. Оля прислушалась к ней и, видимо, решила не обижаться.

— Первые недели нормально. Козырев проводил совещания, Шубин связывался с кем-то по защищённой линии, Басов составлял какие-то списки. Все делали вид, что работают. Что это временно. Что скоро всё наладится.

— А потом?

— Потом стало понятно, что не наладится. Связь ухудшилась. Спутники переставали отвечать. Шубин ходил мрачный, не разговаривал. Козырев стал пить больше. Федорчук начал требовать, чтобы его выпустили, хотел ехать куда-то, не помню куда. Его не пустили. Охрана. Козырев сказал, что выходить нельзя, что наверху радиация, что нужно ждать. И все ждали.

— Чего?

— Не знаю. Приказа. Сигнала. Чего-нибудь. Люди начали сходить с ума от безделья. Федорчук играл в карты по двенадцать часов. Его старшая дочь, Катя, принялась рисовать на стенах. Абстракцию, яркую, огромную. Козырев велел закрасить, она нарисовала снова. Басов читал книги, по одной в день. Кто-то притащил в бункер целую библиотеку, в ящиках. Классика, фантастика, детективы. Басов прочитал всё за два месяца.

— А ты?

Оля запнулась.

— Я… я спала. Много спала. И смотрела фильмы. В комнате стоял экран, я нашла жёсткий диск с фильмами. Сотни штук. Смотрела по три-четыре в день. Не думала. Не хотела думать.

— О чём не хотела?

— О том, что наверху. О маме. Она в Иваново. Я не знаю, жива ли она. Связи не дали. Козырев запретил личные звонки, сказал, что канал только для служебных переговоров.

— Мать в Иваново, — повторил Жила. — А ты в бункере. С шеф-поваром, виски и оргиями.

Оля остановилась. Жила сделал ещё два шага, потом тоже встал. Повернулся.

— Я не выбирала, — произнесла она. — Андрей меня утащил. Я не знала, что будет война. Честно, не знала, что мою маму… что… Я не выбирала.

Голос сломался. Она опустила голову. Плечи дрогнули, но она сдержалась. Не заплакала. Вдохнула, выдохнула, выпрямилась.

Жила смотрел на неё. Потом кивнул. Молча. Без комментариев. Развернулся и пошёл дальше.

Мы дошли до станции «Серпуховская». Пустая, тёмная, гулкая. На платформе следы пребывания людей, потухшие костры, мусор, надписи на стенах. Но людей нет. Ушли или увели. Жила провёл нас транзитом, не задерживаясь.

За «Серпуховской» он свернул в боковой коридор, через служебную дверь, которую открыл ключом из связки на поясе. За дверью лестница вниз, десять ступеней, потом горизонтальный проход, потом ещё одна дверь, потом комната. Просторная, с высоким потолком, с массивными трубами отопления вдоль стен. Насосная станция. Все насосы мертвы.

— Привал, — приказал Жила. — Пятнадцать минут. Потом двигаем к «Тульской», оттуда на юг, по маршруту.

Мы расселись вдоль стены. Мартынов достал флягу, отпил, передал мне. Я глотнул, передал Оле. Она, обтерев горлышко пальцами, пила медленно, маленькими глотками. Научилась.

Жила сидел отдельно, у дальней стены. Проверял оружие. Вынул магазин Макарова, пересчитал патроны, загнал обратно, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Рутина. Успокаивающий ритуал.

— Жила, — позвал Мартынов.

— Да.

— Если за ней действительно идут, это не бомжи с арматурой. Это ребята с подготовкой. Охрана бункера. Спецы.

— Знаю.

— У нас три Макарова и мультитул. У них, по её словам, автоматы.

— Знаю.

— И?

— И ничего. Если нагонят, то работаем. Местность мы знаем лучше. Они в наших туннелях гости. Это наше преимущество.

Мартынов покрутил в руках пистолет.

— Хотелось бы что-нибудь посерьёзнее. Эх! Надо было у Богданова потребовать автомат. Или бойцов подкрепления.

— Хотелки в один карман, реальность в другой. Работаем с тем, что есть.

Я посмотрел на Олю. Она сидела неподвижно, обхватив колени руками, и слушала. Лицо в полутьме казалось фарфоровым, неживым. Только глаза двигались, перескакивая с одного из нас на другого.

— Я не хотела причинить вам проблемы, — произнесла она.

— Ты не причинила, — ответил Жила. — Проблемы причинил ваш Козырев. И его наёмник. Ты просто оказалась не в том месте не в то время.

— Или в том месте в то время, — тихо добавил Мартынов.

Жила бросил на него быстрый взгляд.

— Смысл?

— Ну а что. Бункер, в котором сидит часть правительства, а мы даже не знали, где он. Теперь хоть какая-то ниточка. Направление. Район «Боровицкой». Глубокое заложение, штольни старой постройки.

— Ниточка к чему? Мы спасатели, не штурмовая группа. Что я сделаю с информацией? Постучу в бетонную стену и попрошу Козырева поделиться виски?

— Богданову передать. Пусть сам решает.

Жила подумал. Кивнул.

— Потом. Сначала выведем её.

Пятнадцать минут прошли. Мы поднялись, собрались. Оля встала последней, медленно, упираясь ладонями в стену. Ноги затекли. Она сделала несколько шагов, поморщилась. Скотч на левой ступне начал разматываться.

— Подожди, — присел я, подматывая свежий слой. — Держи ногу ровно. Вот так.

— Спасибо, — поблагодарила она, глядя на меня сверху вниз. — Крот. Это кличка?

— Прозвище.

— Извините.

— Ничего. Серёга Кротов. Фамилия такая.

— Вы диггер?

— Бывший работник метро и грузчик. Диггер по совместительству. Сейчас, как видишь, всё в одном.

Она помолчала. Потом спросила, негромко, словно размышляя вслух:

— А он? — кивнула в сторону Жилы. — Тоже диггер?

— Жила, он… — подбирал я слова. — Он из тех, кто знает метро лучше, чем собственную квартиру. Он тут с пятнадцати лет лазает. Каждый стык, каждую сбойку, каждый вентканал. Ну, а я за ним. Как нитка за иголкой.

— Он всегда такой?

— Какой?

— Колючий.

Я усмехнулся.

— Нет. Иногда он просто молчит. Тогда это ещё хуже.

Оля слабо улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка вышла кривая, дрожащая, но живая.

Мы вышли из насосной станции и двинулись к «Тульской». Знакомый маршрут, привычный ритм. Шпалы, рельсы, кабельные короба, мёртвые плафоны. Запах застоявшейся воды, бетонной пыли, ржавого железа.

У «Тульской» нас ждали. Не люди, нет. Станция опустела после последней эвакуации. Ждала сама станция, колонны серого мрамора, тёмный потолок.

Жила на ходу заменил батарейки из своего запаса. Луч ожил, побелел. Лёха повесил фонарь на крюк у колонны и осмотрелся.

— Через станцию, в южный перегон. Оттуда к «Нагатинской», «Нагорной», сбойка к коллектору. На поверхность. Знакомый маршрут. Часа три, если без задержек.

— С ней, — кивнул на Олю Мартынов, — часа четыре.

— Четыре так четыре.

Мы спрыгнули с платформы на пути. Оля спрыгнула последней, неловко, подвернув ногу на скотчевой обмотке. Мартынов подхватил.

— Осторожнее, барышня.

— Спасибо. И не называйте меня барышней.

— А как?

— Оля. Просто Оля.

— Ладно, Оля. Просто Оля. Держись ближе и не отставай.

Мы вошли в перегон. Жила впереди, фонарь на минимальной мощности, луч бежит по рельсам. Мартынов за ним, дальше наша девушка и я.

Мы прошли метров триста, и тогда я услышал. Не шаги. Не капель, а голос. Далёкий, искажённый акустикой перегона, но отчётливый. Мужской. Два коротких слова, неразборчивых, на грани слышимости. И ответ, другой голос, тоже мужской. Команды. Кто-то переговаривался в туннеле, позади нас, со стороны «Тульской».

Жила поднял кулак. Мы замерли. Он погасил фонарь. Темнота. Я зажмурился на секунду, давая глазам адаптироваться. Бесполезно, в перегоне глубокого заложения без света адаптироваться не к чему.

Голоса повторились. Ближе. Метров двести, может сто пятьдесят. И звук, новый, короткий, щелчок. Металлический, сухой. Я знал этот звук. Предохранитель. Кто-то снял оружие с предохранителя.

— Четверо, — одними губами сказал Жила. — Быстро идут. Вооружены. Это по её душу.

Я ощутил, как рядом со мной Оля сжалась. Не вскрикнула, не всхлипнула. Просто перестала дышать. Замерла, как испуганное животное, учуявшее хищника.

Жила думал три секунды. Вдох, пауза, выдох. Решение.

— Саныч, бери девчонку, уходите вперёд. По перегону, до ниши пожарного крана, метров сто пятьдесят. Там стена с выступом. Залезете за выступ. Лежите тихо. Не высовываться.

— А вы?

— Мы с Кротом останемся. Встретим.

Мартынов помедлил. Я знал, что он хочет сказать. Что нас двое, а их четверо. Что у нас пистолеты, а у них, судя по щелчкам, автоматы. Что стрелять в перегоне — это самоубийство для всех, включая стрелков. Но Жила уже решил, и спорить с Жилой, когда он решил, всё равно что уговаривать тюбинг не стонать.

— Понял, — отозвался Мартынов.

Он взял Олю за руку и повёл в темноту, бесшумно, на ощупь. Девушка обернулась раз, задержав взор на Жиле, после чего отвернулась. Их шаги растворились через десять секунд.

Мы с Лёхой остались. Темнота. Тишина, нарушаемая голосами позади, которые приближались.

— Крот, — послышался шёпот Жилы, едва слышный. — Левая стена, ниша кабельного короба. Ляг за него. Стреляй только по моей команде. Или если полезут в рукопашную.

— Понял.

Я нащупал кабельный короб. Массивный, стальной, выступающий из стены на сорок сантиметров. Лёг за ним, вжавшись в бетон. Пистолет в правой руке, палец вдоль спусковой скобы. Щека прижата к холодному металлу.

Жила устроился с другой стороны перегона. Я не видел его, но слышал дыхание, короткое, контролируемое. Он занял позицию за стойкой сигнального щитка, ржавой металлической конструкцией, которая давала хоть какое-то укрытие.

Голоса приблизились. Теперь я различал слова.

—… двести метров по прямой. Она не могла далеко уйти.

— Следы на пыли. Четыре комплекта. С ней кто-то.

— Сколько?

— Трое, может четверо. Обувь гражданская, берцы. Один в кроссовках.

Профессионалы. Читают следы в пыли перегона. Я непроизвольно сжал рукоятку Макарова крепче.

— План? — раздался третий голос, глуше, тише.

— Догоняем. Нейтрализуем сопровождение. Девку берём. Если не получится, девку тоже нейтрализуем. Козырев сказал, без свидетелей.

Четвёртый голос не прозвучал. Четвёртый молчал. Самый опасный всегда тот, кто молчит.

Я прикинул расстояние. Семьдесят метров. Шестьдесят. Пятьдесят. Они шли быстро, уверенно, и их фонари выключены. Приборы ночного видения? Возможно. В бункере правительственного уровня такое оборудование наверняка имелось.

Сорок метров.

Жила не двигался. Не дышал. Я тоже.

Тридцать.

И тогда Жила включил фонарь. Не свой налобный, а резервный, мощный тактический, который держал в левой руке. Луч ударил в перегон, как удар кулака, ослепительный, белый, режущий. Я зажмурился на мгновение, потом открыл глаза и увидел.

Четверо. Чёрная одежда, тактическая, с разгрузками и подсумками. У первого в руках «Витязь», пистолет-пулемёт, компактный, с глушителем. У второго АК-12 с коллиматорным прицелом. У третьего АК-12 тоже. Четвёртый, замыкающий, с пистолетом Ярыгина в двуручном хвате.

Приборы ночного видения, откинутые на лоб. Луч фонаря Лёхи ослепил их, и они на мгновение замерли, закрываясь от света.

Мгновение. Полсекунды. Больше Жила не дал. Его Макаров хлопнул. В замкнутом пространстве перегона звук ударил по ушам, как кувалда. Грохот прокатился по туннелю, отразился от стен, вернулся эхом. Я увидел вспышку, короткую, жёлтую, и первый, с «Витязем», дёрнулся назад и рухнул на рельсы. Пуля вошла в голову, чуть выше переносицы. Он не успел даже вскрикнуть. «Витязь» звякнул о бетон.

Второй среагировал быстро. Вскинул АК, дал короткую очередь от бедра, не целясь. Пули взвизгнули по стене, высекая искры из бетона. Рикошет звякнул по кабельному коробу, за которым я лежал, сантиметрах в двадцати от моей головы. Я вжался в пол. Бетонная крошка осыпалась мне на шею.

«Твою мать!»

— Крот, второй! — крикнул Жила.

Я выглянул из-за короба. Второй стоял в полный рост, перезаряжая. Классическая ошибка, когда в замкнутом пространстве стоят в полный рост. Просто мишень. Я прицелился. Расстояние двадцать метров. Для Макарова, считай, в упор. Нажал. Отдача толкнула руку вверх. Пуля ударила в грудь, левее центра. Он покачнулся, сделал шаг назад и упал навзничь. Автомат вылетел из рук, звякнув о шпалы. Второй не двигался.

Третий нырнул за бетонный выступ стены. Грамотно, быстро. Четвёртый, молчаливый, скользнул за ним. Двое за укрытием. Первый лежал на путях, неподвижно. Второй тоже.

Пауза. Секунда. Две.

— Не стрелять! — крикнул Жила. — Переговоры!

Из-за выступа ответ, грубый, хриплый:

— Какие, на хрен, переговоры? Отдайте девку.

— Девки нет. Ушла. Вы опоздали.

— Врёшь.

— Не вру. Она сейчас далеко отсюда. Вам её не достать. Забирайте своих жмуров и уходите.

Молчание. Третий и четвёртый совещались. Я слышал шёпот, но не разбирал слов. Потом четвёртый, молчаливый, выглянул из-за выступа. В луче фонаря блеснул ствол Ярыгина. Он стрелял молча, без предупреждения, дважды. Первая пуля ушла в потолок. Вторая щёлкнула по стойке щитка, за которой сидел Жила. Лёха откатился влево, выстрелил в ответ. Я видел, как пуля чиркнула четвёртому по плечу, разорвав ткань, но тот лишь дёрнулся и скрылся обратно.

Третий выдвинулся с другой стороны, присев на колено, АК к плечу. Короткая очередь, три патрона. Звук раздирающий, оглушающий. Рикошеты посыпались, как горох. Одна пуля ударила в трубу под потолком, труба загудела басом. Другая чиркнула по рельсу и ушла в темноту.

Я выстрелил дважды. Целился в силуэт третьего, но руки ходили ходуном от нервов. Первая пуля ушла в стену. Вторая попала в его автомат. Я услышал звон, треск, ругань. Приклад разлетелся в щепки, и третий отдёрнул руки, как от горячей сковородки.

Жила выстрелил снова, целясь ниже. Третий схватился за живот, согнулся пополам и повалился на бок. Из горла вырвался булькающий хрип. Ноги заскребли по бетону, раз, другой, и затихли.

Четвёртый выскочил из-за выступа. Один, с Ярыгиным в одной руке и ножом в другой. Я видел его лицо, бледное, с плотно сжатым ртом и холодными глазами. Он оценил ситуацию мгновенно. Трое напарников на полу, двое противников перед ним, перегон за спиной. Он не побежал к нам. Он метнулся в сторону, перекатился через рельс и исчез в темноте перегона, в ту сторону, откуда они пришли. Быстро, пригнувшись, используя темноту. Профессионал. Понял, что расклад проигрышный.

Жила выстрелил ему вслед, но пуля лишь высекла искру из стены. Четвёртый уже растворился в темноте. Шаги стихли через несколько секунд.

— Стоп, — скомандовал Жила. — Не стреляй. Ушёл.

Тишина. Только звон в ушах и запах пороха, густой, кислый, заполнивший перегон.

Жила встал. Я встал. Мы посмотрели друг на друга в свете фонаря. У Жилы на щеке ссадина, бетонная крошка разодрала кожу. У меня звенело в ушах, как будто кто-то вогнал колокол внутрь черепа.

— Живой? — спросил он.

— Живой.

— Контузия?

— Уши чуть звенят. Терпимо.

— Мне тоже. Глушак здесь только от пламени спасает. Звук всё равно по барабанам. Ладно. Идём собирать.

Мы подошли к телам. Первый, с «Витязем», лежал на спине. Глаза открыты, остекленели. Аккуратное входное отверстие во лбу, выходное разворотило затылок. Мёртв.

Второй, которому я попал в грудь, не дышал. Кровь натекла лужей, чёрной в луче фонаря, впитывалась в бетонную пыль. Тоже мёртв.

Третий, с разбитым прикладом, лежал на боку, скорчившись. Жила перевернул его носком ботинка. Пуля попала в живот, разворотив там всё. Лицо серое, губы искусаны, на подбородке кровь. Он ещё дышал, часто и хрипло. Жила посмотрел на него секунду. Потом поднял Макаров.

— Ты кто по жизни? — спросил он негромко.

Раненый скосил глаза. Губы шевельнулись, но вырвался только хрип.

— Служба безопасности, — прошептал он. — Спецобъект. Я… я присягу давал.

— Я тоже, — проговорил Жила. — Давно.

Он сплюнул на пол.

— Где место, откуда ты пришёл?

— Пошёл нахрен, псина.

— Я тебе для начала могу отрезать пальцы.

— Валяй. Все равно я не жилец уже. У меня кишки наружу. Так что, пошёл ты!

Лёха резким движением выхватил из-за пояса нож. Потом быстро нагнулся и перерезал горло. Тело дёрнулось и затихло.

Жила вытер лезвие о рукав разгрузки убитого, после чего сунул нож обратно в ножны. Лицо спокойное, ровное, как бетонная стена за его спиной. Ни злости, ни удовольствия. Работа.

— Крот, — позвал он меня. — Собирай оружие. Все три автомата, пистолет, ножи, разгрузки, аптечки, рации. Всё, что можно унести.

Я принялся обдирать тела. Руки двигались механически, как на складе, когда разгружаешь коробки. «Витязь» с глушителем, исправный, полный магазин минус один патрон. АК-12 второго, с залитым кровью цевьём, магазин на тридцать, израсходовано три. АК-12 третьего, с разбитым прикладом, но механизм цел, магазин полный. Пистолет Ярыгина у второго в кобуре на бедре, которую он не успел расстегнуть. Ножи, два штуки. Один тактический с зубчатой кромкой, один складной. Подсумки с запасными магазинами. Аптечки, по одной на каждого, укомплектованные. Рации, портативные, цифровые, новенькие. Фонари тактические, мощные, на литиевых аккумуляторах.

Я разглядывал добычу, и руки подрагивали не от адреналина, а от понимания того, что мы только что получили. Четыре фонаря с аккумуляторами вместо батареек. Автоматическое оружие вместо пистолетов. Рации с шифрованием. Аптечки с анальгетиками, антибиотиками, жгутами. Богатство.

— Ну вот, — произнёс Жила, перекинув «Витязь» через плечо. — А Мартынов жаловался, что у нас только пистолеты.

— Неплохая добыча, — заметил я.

— Более того.

Он осмотрел убитых, снял с них разгрузки, проверил карманы. У первого нашёл пластиковую карту-пропуск, белую, без надписей, с магнитной полосой. У второго — документ, ламинированный прямоугольник. «Служба безопасности. Специальный объект. Допуск А-1». Фамилия: Ремизов В. С. Фотография: молодой, коротко стриженный, скуластый. Третий, которого Жила добил.

— Ремизов, — прочитал Жила вслух, глядя на труп. — Служба безопасности. Специальный объект.

Он отбросил документ. Тот упал в лужу крови, намок, потемнел.

Жила достал рацию, настроил канал, который мы использовали с Мартыновым.

— Мартынов, приём. Чисто. Возвращайтесь.

Рация затрещала, голос Мартынова, искажённый помехами:

— Понял. Идём. Конец связи.

Жила стянул берцы с первого убитого. Качественные, новые, на толстой подошве, протектор глубокий. Прикинул размер, бросил мне.

— Крот, какой у тебя, напомни?

— Сорок третий.

— Эти сорок четвёртый. Подойдут?

— Нормально.

— Бери. Твои разваливаются.

Я поймал. Кожа мягкая, подошва жёсткая. Тут же сел на рельс, стянул свои, стоптанные, с отклеивающейся подошвой, натянул трофейные. Сели плотно, с запасом на толстый носок.

Жила снял берцы со второго. Эти оказались сорок первого размера. Он осмотрел подошву, проверил шнуровку.

— Для Мартынова малы. Для меня тоже. Девчонке подойдут.

Он помедлил, потом достал из рюкзака запасную футболку, старую, но относительно чистую, и принялся рвать её на полосы.

— Разница в три размера, надо чем-то набить, иначе ногу сотрёт в кровь.

— Чего это ты проявляешь такую заботу?

— Не из-за того что ты подумал. Просто не хочу её тащить на себе.

— А что я подумал?

— То, что ты подумал, у тебя на роже написано.

Через несколько минут из темноты перегона появились две фигуры. Мартынов впереди, Оля за ним. Она шла, прихрамывая. Скотч на левой ступне размотался и волочился по шпалам. Потом она увидела тела на путях, и тут же остановилась. Лицо побелело. Но не вскрикнула, не отвернулась. Сглотнула, перевела взгляд на Жилу, потом на меня.

— Все? — спросила она тихо.

— Трое, — ответил Жила, поднимаясь с корточек. — Четвёртый ушёл. Доложит твоему Козыреву.

— Он вас видел?

— Видел. Не в лицо, в темноте не разобрал. Но группу засёк. Козырев будет знать, что тебя вели не дилетанты.

Оля помолчала. Потом посмотрела на тела, на лужу крови под вторым, на остекленевшие глаза первого.

— Это из-за меня, — произнесла она.

— Нет, — отрезал Жила. — Это из-за Козырева. Садись.

Она послушно села на рельс, глядя на него непонимающе. Жила кивнул на её ноги.

— Разматывай скотч. Надевай берцы.

— Чьи?

— Его, — мотнул головой в сторону убитого Лёха. — Размер сорок первый. Великоваты, если судить по твоей ступне, но я набил носок тканью. Должно сесть.

Оля посмотрела на берцы. Потом на убитого, с которого их сняли. На секунду её лицо дрогнуло. Но она справилась. Размотала остатки скотча.

— Свои носки не снимай, — посоветовал Жила. — Надень эти тряпичные сверху, на носок. Создадим дополнительный слой.

Оля кивнула. Оставила мои носки на ногах, взяла тканевые полосы, которые нарвал Жила, и обмотала ступни поверх носков — плотно, слой за слоем. Затем сунула ноги в берцы. Великоваты, да, но шнуровка затянула голенище, и ступня зафиксировалась плотно, без люфта. Она встала, сделала несколько шагов. Кивнула.

— Лучше, чем скотч.

— Конечно, лучше. Идти часа три. Не натрёшь, если правильно набил.

Жила разложил оружие. «Витязь» взял себе, АК-12 с целым прикладом отдал Мартынову. Мне достался АК с разбитым прикладом.

— Приклад расколот, — произнёс я, взвешивая автомат.

— Механизм цел. Стрелять можно. Но целиться по привычке не советую. Скорее всего, ствол гуляет. Отдача в плечо бьёт не так, как с целым, учти.

— Ладно. Может, у Богданова выменяю на что-нибудь по прибытию.

Я повертел автомат в руках, приложил к плечу. Эргономика нарушена, плечевой упор болтается. В бою это минус, но лучше, чем Макаров, если придётся стрелять на дистанции.

Мартынову ещё достался пистолет Ярыгина и запасные магазины. Аптечки, рации, фонари распределили между рюкзаками.

— А эти? — кивнул на тела спасатель.

— Пусть лежат, — отмахнулся Жила. — Четвёртый, который ушёл, может вернуться за своими, если захочет. А может, и нет. Нам пора.

Он развернулся и пошёл по перегону. Мартынов за ним. Оля, в трофейных берцах, зашагала следом. Я замыкал.

Перед тем как темнота поглотила нас, я обернулся. Три тела на рельсах. Одно лицом вверх, два скорчились. И темнота за ними, густая, плотная, скрывающая того, кто ушёл.

Я отвернулся и пошёл дальше.

***

Мы прошли «Нагатинскую» транзитом. Пусто, тихо. Надпись «ПОМОГИТЕ» на стене, краска потемнела, потекла вниз. Оля посмотрела на эту надпись, отвернулась.

На перегоне между «Нагатинской» и «Нагорной» Жила замедлил шаг, подождал Олю, пошёл рядом с ней. Я видел их спины впереди. Его широкую, в грязном комбинезоне, с «Витязем» на ремне поперёк лопаток, и её узкую, в запылённом шёлковом платье, неуместном, как бриллиант в канализации.

— Ты говорила, что мать в Иваново, — произнёс он негромко.

— Да.

— Иваново, скорее всего, цело. Не стратегическая цель. Радиационный фон повышенный, но жить можно.

Она повернула к нему голову. В полутьме я не видел её лица, но по тому, как она сбилась с шага и тут же восстановила ритм, понял, что эта фраза, произнесённая Жилой тем же ровным, бесстрастным тоном, ударила сильнее, чем все его подколки.

— Вы… вы думаете, она жива?

— Думать — не моя специальность. Констатирую факт. Иваново не бомбили. Связи нет, подтвердить не могу. Но шансы есть.

Она молчала долго. Шла, опустив голову. Потом произнесла, очень тихо:

— Спасибо.

— Не за что.

Они шли рядом ещё минут десять. Молча. Потом Оля спросила:

— А вы? У вас есть кто-нибудь? Семья?

— Нет, — ответил Жила коротко.

— Совсем?

— Совсем.

Она не стала расспрашивать. И правильно сделала, потому что у Лёхи никого не осталось. Жена с ребёнком погибли, сгорев в ядерном пожаре. Была ещё и сестра, Алина. Но та с мужем проживала в Энгельсе. Тот служил в армии, и был пилотом. Вряд ли тоже остались в живых. Жила осенью собирался к ним, на рождение племянницы, но не успел.

«Нагорная». Пусто. Жестяная бочка, в которой жгли огонь мужики, валялась на боку. Мы прошли станцию за три минуты. На нас никто не обратил внимание. Несмотря на то, что людей постоянно выводили, а особенно в первые недели, до сих пор в метро оставалось прилично тех, кто отказался уходить.

На подходе к сбойке, ведущей в коллектор, Жила остановился. Прислушался.

— Чисто, — бросил он. — Станция свободна.

— Откуда знаешь? — спросил Мартынов.

— Запах. Когда на станции люди, пахнет иначе. Дым, пот, еда. Сейчас только бетон и сырость.

Спасатель покачал головой.

— Собака-ищейка, а не диггер.

Жила не ответил. Мы прошли через станцию и свернули к сбойке, ведущей в коллектор. Дверь на месте, засов закрыт. Жила открыл, пропустил нас, закрыл за собой.

Коллектор. Кирпичные стены, лоток с водой, низкий потолок. Знакомо до каждой трещины. Я вёл Олю, придерживая за локоть, когда потолок опускался ниже метра семидесяти. Она пригибалась неловко, но шла. Берцы хлюпали по воде, великоватые, тяжёлые, но надёжные.

— Ещё полтора километра, — шепнул я ей.

— Я дойду.

— Знаю.

Она посмотрела на меня. В свете налобного фонаря её лицо, грязное, с разводами туши, со смазанной помадой, выглядело иначе, чем час назад. Не модельное, не глянцевое. Живое. Человеческое. Измотанное, испуганное, но живое.

— Крот.

— Да?

— Вы правда грузчиком работали?

— Не только им, а ещё в метро долгое время. А так да. Правда.

— А откуда вы знаете про Bottega Veneta?

— Коробки таскал. Надписи читал. Образование получил.

Она фыркнула. Коротко, сдавленно, как будто смех вырвался против воли.

— Странная у вас компания, — произнесла она.

— Нормальная. Для конца света — самая нормальная.

Мы дошли до вентиляционной камеры. Дверь со штурвалом, шахта вверх, скобы в стене, крышка люка наверху. Жила полез первым. Крутанул штурвал, открыл дверь, поднялся по скобам. Сдвинул люк.

Свет. Тусклый, серый, низкий. Майский, но холодный, как в ноябре. Я зажмурился. Глаза, привыкшие к темноте подземки, заныли от непривычного света.

— Поверхность, — крикнул Жила сверху. — Фон ноль-четыре. В пределах нормы, но выше предвоенного. Поднимаемся.

Мартынов полез следом. Потом Оля. Я помогал ей снизу, подсаживая. Она цеплялась за скобы, подтягивалась на руках. С трудом выбралась. Я за ней, последним.

Поверхность. Обочина Варшавского шоссе. Промзона, заборы, ангары. Серое небо, затянутое плотной пеленой, низкой и тяжёлой. Солнце угадывалось за ней бледным размытым пятном, не дающим теней. Ни птиц, ни травы. Деревья вдоль забора стояли мёртвые. Чёрные стволы, голые ветки, ни одного листа. Асфальт покрыт слоем мелкой серой пыли, которая хрустела под подошвами, как снег. Запах гари, слабый, но различимый, и что-то ещё, химическое, кисловатое с привкусом во рту.

Оля стояла на асфальте и смотрела вверх. Небо серое, беспросветное, без единого просвета. Ни облаков, ни синевы. Только ровный, глухой, давящий серый цвет, уходящий в бесконечность.

Она подняла лицо к небу. Закрыла глаза. И по её щекам потекли слёзы, смывающие тушь, пыль, оставляя чистые дорожки на грязной коже.

Я отвернулся. Жила стоял рядом, смотрел на промзону. Мартынов проверял рацию, пытаясь связаться с базой Богданова.

— Транспорта нет, — проговорил Мартынов. — Рация молчит. В перегоне экранирует, а здесь, наверху, может, и пробьёт, но база за холмами.

— Дойдём пешком, — ответил Жила. — До базы четыре километра. Полчаса.

— А она? — кивнул на Олю Мартынов.

— Дойдёт. Она в берцах. Почти солдат.

Оля открыла глаза. Посмотрела на Жилу. Слёзы ещё текли, но она не вытирала их. Стояла, в шёлковом платье за четыре тысячи евро, в трофейных берцах сорок первого размера, с растрёпанными волосами, с обломанными ногтями, и смотрела на человека, который вывел её из-под земли.

— Я дойду, — сказала она.

— Знаю, — ответил Жила.

Он закрыл крышку люка. Постоял секунду, глядя на чугунный диск под ногами. Потом повернулся и пошёл по шоссе.

Мы за ним. Мартынов слева, я справа, Оля между нами. Четверо, по разбитому асфальту, мимо ржавых заборов и пустых ангаров, мимо брошенных машин с выбитыми стёклами, мимо сгоревшего киоска на перекрёстке.

Серый свет сочился сквозь пелену. Мёртвые деревья чернели вдоль дороги. Пыль хрустела под берцами. Ветра не было. Тишина, глубокая, ватная, только наши шаги и дыхание.

— Жила, — позвал Мартынов.

— Чего?

— Четвёртый ушёл. Козырев узнает. Пришлёт ещё людей.

— Может, пришлёт. Может, нет. Сейчас ему есть чем заняться. Внутренние разборки, борьба за власть. Новиков мёртв, Басов под подозрением. Им сейчас не до беглянки. А когда до неё дойдёт очередь, мы будем далеко. Да и что они сделают? На поверхности мы в безопасности.

— А Оля?

Жила обернулся. Посмотрел на девушку, шагавшую между нами, глядя на асфальт, сосредоточенно переставляя ноги в великоватых берцах.

— Оля, — позвал он.

Она подняла голову.

— Тебе есть куда идти?

— Нет, — ответила она. — Мне некуда.

— В Иваново?

— Как? Я не знаю, что там. Не знаю дороги. Не знаю, пускают ли. Не знаю ничего.

Лёха шёл молча несколько секунд. Потом произнёс, глядя вперёд, на дорогу:

— У нас на базе есть койки. Еда. Работа. Помощь людям. Мы каждый день спускаемся в метро и выводим тех, кто застрял. Тебе решать, но лучше быть при деле, чем бродить одной.

— Вы предлагаете мне остаться?

— Предлагаю. Пользу принесёшь. Наташа, наш медик, зашивается. Лишние руки не помешают.

Оля посмотрела на него. Потом на меня. Потом на Мартынова. Потом снова на Жилу.

— Я не умею ничего, — проговорила она. — Ни перевязывать, ни стрелять, ни лазать по коллекторам. Я умею ходить по подиуму и улыбаться на камеру.

— Научишься, — ответил Жила. — Все учились. Это почти то же самое, что ходить по подиуму и улыбаться. Крот вон — грузчик. Мартынов — спасатель. Я — электрик. Никто из нас для этого не готовился. Просто так получилось.

Оля молчала. Шла, глядя прямо перед собой.

— Хорошо, — проговорила она тихо. — Я останусь.

Жила кивнул. Не улыбнулся, не похлопал по плечу. Просто кивнул и пошёл дальше.

Мы дошли до базы за сорок минут. Оля не отстала. Не пожаловалась. Не попросила остановиться. Шла, стиснув зубы, в берцах, натирающих непривычные ступни, в платье, промокшем от пота, с волосами, слипшимися на лбу.

У ворот базы стоял часовой, молодой боец в камуфляже. Увидел нас, вскинул автомат, потом узнал Жилу и опустил.

— Лёха. С возвращением.

— Скажи Богданову, мы пришли. С гостинцами.

Жила похлопал по «Витязю» на плече.

— И с гостьей.

Часовой посмотрел на Олю. На платье, на берцы, на перемазанное лицо. Моргнул. Открыл ворота.

Мы вошли на территорию базы. Казармы, палатки, полевая кухня, дымящая жестяной трубой. Запах каши и тушёнки. Знакомый, тёплый, обыденный запах.

Оля остановилась. Вдохнула. Я увидел, как закрылись её глаза, как дрогнули ноздри, как расслабились плечи, впервые за всё время.

— Горячая еда, — произнесла она. — Настоящая.

— Каша с тушёнкой, — пожал я плечами. — Не стейк. Не виски. Но горячая.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Криво, но по-настоящему.

— Звучит как лучшая еда в моей жизни.

Жила обернулся у входа в казарму. Посмотрел на Олю, на меня, на Мартынова. На секунду, одну-единственную секунду, я увидел на его лице что-то, чего почти никогда не видел. Не улыбку, нет. Скорее, тень облегчения. Лёгкое ослабление напряжения в мышцах вокруг глаз, чуть заметное опускание плеч.

— Крот, — позвал он.

— Тут.

— Запиши. Четыреста тридцать седьмой. Сорок три человека до плана.



Мы оставили Олю у медпункта. Вернее, Жила оставил. Подвёл к Наташе, перекинулся парой фраз, кивнул на девушку и развернулся. Я задержался на секунду. Наташа уже взяла Олю за плечи, что-то говорила негромко, успокаивающе, а Оля стояла и смотрела вслед Жиле. Взгляд долгий, с какой-то поволокой что ли, как у собаки, которую хозяин привязал у магазина и пообещал вернуться. Не знаю, заметил ли Лёха. Скорее всего, заметил. Он всё замечал. Просто не считал нужным реагировать.

Я догнал его у штабной палатки. Мартынов уже ждал. Он вытер лоб рукавом и вопросительно глянул на Жилу.

— Богданов ждёт, — бросил он. — Я доложил, что вернулись. Он спросил про девушку.

— Что сказал?

— Что потом.

Штабная палатка, армейская, просторная, с брезентовыми стенами и деревянным настилом на полу. Внутри стол, раскладные стулья, полевая радиостанция в углу, ящики с оборудованием. На стене, карта Москвы и области, с нанесёнными маркерами зонами поражения. Красные круги, синие пометки, жирные линии маршрутов. Над картой лампа на батарейках, тусклая, жёлтая.

Богданов сидел за столом. Перед ним лежал планшет, огрызок карандаша, мятая карта метро. Майор выглядел чуть усталым, помятым. Короткая стрижка, красная от ветра физиономия. Он поднял глаза, когда мы вошли.

— Жилин. Кротов. Мартынов. Садитесь.

Мы расселись. Жила на раскладной стул напротив майора, мы с Мартыновым по бокам. Майор отодвинул планшет, сложил руки на столе.

— Докладывайте. Что за девушка? Откуда?

Лёха помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, коротко, сухо, по пунктам.

— Девушку зовут Ольга Мещерякова. Двадцать два года. Обнаружили в перегоне. Бежала. За ней шла группа преследования, четверо. Троих мы ликвидировали, один ушёл.

— Преследование? Откуда?

— Из бункера. Правительственного. Метро-2.

Богданов не изменился в лице. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Подробнее.

Жила изложил всё, что рассказала Оля. Про Козырева, Шубина, Басова, Федорчука. Про условия в бункере, караоке, виски, оргии. Про убийство чиновника Новикова и побег Оли. Про район, где-то в окрестностях «Боровицкой», глубокое заложение, старая система штолен. Вход неизвестен, но направление понятно.

Богданов слушал молча, не перебивая. Когда Жила закончил, майор откинулся на спинку стула. Помолчал.

— Значит какая-то часть элиты жива, — произнёс он. — Засели в норе и жрут стейки.

— Похоже на то, — кивнул Жила.

— Сколько их там?

— Со слов девушки, двести, двести пятьдесят человек. Охрана, обслуга, семьи. Точнее не знает.

— Охрана вооружена?

— Автоматы, пистолеты. Уровень подготовки, возможно, спецназ или близко к тому. Те, кого мы встретили, шли грамотно, с ПНВ, с тактической связью.

Богданов потёр переносицу. Потом посмотрел на карту на стене.

— «Боровицкая», — проговорил он. — Район Кремля. Глубокое заложение. Если там сохранилась старая система, то она может тянуться на километры.

— Может, — не стал спорить Жила.

— Нужно найти вход.

Лёха поднял голову. Посмотрел на Богданова. В его взгляде мелькнуло что-то, чего я сразу не распознал. Напряжение.

— Зачем? — спросил он.

— Как зачем? — не понял Богданов. — Там государственные преступники. Козырев, Шубин, Басов. Люди, которые бросили страну в критический момент и укрылись в бункере, пока остальные горели. Они должны ответить.

— Ответить за что?

Голос Жилы стал ровнее. Слишком ровным. Я знал этот тон. Он появлялся, когда Лёха был не согласен категорически, но ещё не решил, стоит ли тратить слова и время.

— За всё. За бездействие. За предательство.

— Майор, — чуть наклонился вперёд Жила. — Ты хочешь, чтобы мы нашли вход в бункер, где сидит две сотни человек с автоматическим оружием и профессиональной охраной. И что дальше? Штурм? У тебя двадцать три бойца. У них спецы, закрытая система, знание территории. Мы туда сунемся, а нас положат в первом же коридоре.

— Я не говорю о штурме. Я говорю о разведке. Найти вход, зафиксировать, доложить. Дальше, решение командования.

— Какого командования? — фыркнул Жила. — Ты и есть командование. Выше тебя сейчас никого нет. Приказы из военного округа, общие слова. Связи нет, спутников нет, вертикаль власти кончилась в октябре. Ты принимаешь решения здесь и сейчас. И решение послать людей на поиск бункера с враждебно настроенным гарнизоном, так себе решение.

Богданов побагровел. Он не привык, чтобы с ним спорили в таком тоне, но и взорваться не позволял. Держал себя в руках. Майор, профессионал.

— Алексей, — произнёс он медленно, — ты гражданский. Ты не понимаешь некоторых вещей.

— Каких, например?

— Там, — ткнул пальцем в карту Богданов, в район Кремля, — не просто кучка ублюдков. Там ресурсы. Документация. Возможно, коды доступа к уцелевшим системам. Информация о других объектах. Живые люди, которые знают, что происходило в правительстве перед ударом.

— Ресурсы, — повторил Жила с оттенком, который мне не понравился. — Документация. Коды доступа. Ты хочешь, чтобы я полез в бункер, рискуя людьми, ради папок с бумагами?

— Я хочу, чтобы ты понял стратегическую важность.

— А я хочу, чтобы ты понял практическую реальность. У меня группа из трёх человек. Мы выводим гражданских из-под земли. Четыреста тридцать семь душ на счету только в этом году. И каждый новый выход — это десятки спасённых. А ты предлагаешь бросить это и начать искать иголку в стоге сена, чтобы доложить о ней неизвестно кому и неизвестно зачем.

Мартынов кашлянул. Мы с ним переглянулись. Саныч явно хотел что-то сказать, но не встревал, понимал, что сейчас двое альфачей выясняют отношения и третий лишний.

Богданов помолчал. Потом заговорил тише, спокойнее.

— Жилин, я понимаю твою позицию. Ты делаешь важное дело. Ты вытащил сотни людей. Никто не спорит. Но ты не видишь общей картины.

— Просвети.

— Общая картина такая. Страна в руинах. Правительство эвакуировано неизвестно куда. Может, сдохло. Армия разрознена. Связи нет. Единственный очаг порядка здесь — это наш лагерь. И такие же лагеря, возможно, существуют в других местах. Но чтобы их скоординировать, нужна информация. Нужны люди, которые знают, что делать. Нужны ресурсы, которые спрятаны в таких бункерах. Если Козырев и его компания живы, они либо часть решения, либо часть проблемы. В любом случае, оставлять их без внимания нельзя.

— А мне плевать на Козырева, — отрезал Жила. — И на его компанию. Они заперли себя в банке. Пауки в банке рано или поздно сожрут друг друга. У них там уже началось. Убийство Новикова, борьба за власть, паранойя. Через месяц-два они друг друга перестреляют. Без нашей помощи. Я не хочу, чтобы мои люди гибли, разнимая пауков.

— А если там есть невиновные? — спросил Богданов тихо.

Жила замолчал.

— Невиновные, — повторил Богданов. — Девушка, которую ты привёл, Ольга. Она не паук. Она — случайная жертва, которую затащили в бункер и которая чудом сбежала. Сколько ещё таких же? Жёны, дети, обслуживающий персонал. Гражданские, которые оказались там не по своей воле. Ты готов их оставить?

— Они там неплохо живут, и в ус не дуют.

— Ты готов их оставить? — вновь переспросил майор, игнорируя предыдущую реплику.

Тишина в палатке. Где-то снаружи гудел генератор. Далёкие голоса, шаги. Лагерь жил своей жизнью, не подозревая, что в брезентовой палатке решается судьба неизвестных людей под землёй.

Жила смотрел на Богданова. Тот смотрел на Жилу. Два упрямых мужика, каждый со своей правдой.

— Я не оставляю людей, — произнёс Лёха наконец. — Ты знаешь.

— Знаю. Поэтому и прошу. Не приказываю, а прошу. Проведи разведку. Найди вход. Оцени обстановку. Если там действительно только пауки, то чёрт с ними, пусть жрут друг друга. Но если там гражданские, то мы обязаны попытаться.

Долгая пауза. Жила опустил глаза, потёр переносицу. Я видел этот жест. Тот самый, который означал, что решение принято и оно ему не нравится.

— Два условия, — произнёс он.

— Слушаю.

— Первое. Это разведка, а не штурм. Мы ищем вход, фиксируем, возвращаемся. Никакого геройства. Если видим, что ситуация не в нашу пользу, то уходим.

— Принято.

— Второе. Ты усилишь группу. Серьёзными бойцами, не сопляками из гражданских. Мне нужны люди, которые умеют работать в замкнутых пространствах и не запаникуют под землёй.

— Дам лучших. Палыч остаётся, Тёма тоже. Плюс выделю ещё двоих из разведвзвода, Коваля и Шестакова. Оба прошли Чечню, опыт городских боёв, знают, что такое тесные помещения.

Жила кивнул.

— И оружие. У Крота автомат с разбитым прикладом. Он работает, но эргономика нарушена. Ему нужен нормальный ствол.

Богданов посмотрел на меня. Потом снова на Жилу.

— Сделаем. АКС-74У, целый, с откидным прикладом. Патронов, боекомплект. Подсумки, разгрузка. Всё получите завтра.

Я сидел и слушал, и чувствовал странную смесь благодарности и тревоги. С одной стороны, нормальный автомат вместо раздолбанного с болтающимся прикладом. Это хорошо. С другой, раз Богданов так расщедрился, значит, дело предстоит серьёзное.

— Выход через два дня, — продолжал майор. — Завтра отдых, послезавтра подготовка, инструктаж, проверка снаряжения. Послезавтра вечером, вниз.

— Почему не завтра? — спросил Жила.

— Потому что вы трое, — обвёл он рукой меня, Жилу и Мартынова, — только что выбрались из-под земли. Вы вели перестрелку, тащили гражданского, прошли по коллекторам.

Жила хотел возразить, но осёкся. Переглянулся со мной, потом с Мартыновым. Саныч пожал плечами, мол, майор прав.

— Ладно, — согласился Лёха. — Послезавтра.

— Вот и договорились.

Богданов встал. Мы поднялись следом. Майор обошёл стол, протянул руку Жиле. Лёха пожал, коротко, крепко.

— Жилин. Я ценю то, что ты делаешь. Правда ценю. Но поверь, этот бункер может оказаться важнее, чем кажется.

— Посмотрим, — ответил Жила неопределённо.

Он повернулся и вышел из палатки. Я за ним. Мартынов за мной.

На улице дул ветер, холодный, июньский. Серое небо всё так же висело над головой сплошной пеленой, без просветов. Лагерь гудел, солдаты таскали ящики, дымила полевая кухня, очереди у раздачи, люди сидели у костров. Где-то вдалеке, у медпункта, мелькнула знакомая фигурка в брезентовой куртке. Оля. Наташа, похоже, уже нашла ей какую-то одежду. Девушка стояла и смотрела в нашу сторону.

Жила остановился у входа в палатку. Достал пачку папирос. Закурил. Глубоко затянулся, выпустил дым в серое небо.

— Лёх, — позвал Мартынов.

— Чего?

— Ты реально против поисков бункера?

Жила затянулся ещё раз. Посмотрел на огонёк папиросы.

— Я против бессмысленных операций. Если там гражданские — я их вытащу. Если там только всякие козыревы и шубины, то пусть сидят. У меня нет желания воевать с правительственными спецами ради торжества справедливости.

— А Богданов, похоже, верит в справедливость, — заметил я.

— Богданов, военный. Он верит в порядок. Для него важно, чтобы те, кто бросил страну, ответили, а для меня важно, чтобы живые остались живыми. Разные подходы.

— Но ты согласился.

— Согласился. Потому что майор прав в одном. Если там есть такие, как Оля — мы должны попытаться. Не ради Козырева. Ради них.

Мартынов кивнул. Похлопал Жилу по плечу.

— Ладно, командир. Завтра отдыхаем. Послезавтра, вниз.

Жила кивнул. Бросил окурок в грязь, затоптал берцем. Повернулся к лагерю и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Отдыхаем.

Я стоял рядом с ним и смотрел на серый лагерь, на серое небо, на людей у костров. Два дня отдыха. А потом, снова вниз. В темноту, в сырость, в бетонные кишки мёртвого города. Искать бункер, полный вооружённых людей, которые не хотят, чтобы их нашли.

Нормально. Для конца света, самое нормальное занятие.

***

«Буханка» тряслась на ухабах, и каждый толчок отдавался в позвоночник, как будто кто-то бил снизу кувалдой через подвеску. Я сидел у левого борта, прижавшись плечом к холодному металлу, и смотрел в мутное окошко. За стеклом проплывал серый пейзаж, разбитый асфальт, покосившиеся столбы, мёртвые деревья с голыми ветками. Июнь, мать его. Середина июня, а на улице плюс пять от силы. Дождь, мелкий, противный, сек по крыше, заливал стёкла, превращая дорогу в кашу из грязи и щебёнки.

Я перевёл взгляд в салон. Семь человек, не считая водителя. Тот же Петрович, что возил нас после выхода, сидел за баранкой и сосредоточенно крутил руль, объезжая ямы. Остальные проверяли снаряжение.

Палыч, сержант, коренастый, с седым ёжиком на голове, пересчитывал магазины. Его пальцы двигались размеренно, почти как метроном. Щёлк, щёлк, щёлк. Четыре магазина к АКС-74У, проверил каждый, загнал обратно в подсумок. Тёма, молодой, нервный, крутил в руках налобный фонарь. Включил, выключил, снова включил. Батарейки менял уже дважды, хотя я сказал, что они новые. Нервничал. Ну, дело молодое, я тоже нервничал, только виду не подавал.

Двое новых, Коваль и Шестаков, разведчики Богданова. Коваль, здоровый, плечистый, с квадратной челюстью и спокойным, как у удава, видом. Он проверял автомат, сняв затворную раму, осмотрел, смазал, собрал обратно. Движения точные, уверенные, без суеты. Видно, что с оружием на «ты». Шестаков же, полная противоположность. Тощий, жилистый, с глубоко посаженными глазами. Он сидел, откинувшись на борт, и молча смотрел в потолок. Автомат лежал на коленях, уже проверенный, готовый.

Дальше сидел медбрат Костя, парень лет двадцати пяти, в очках с тонкой металлической оправой, заклеенной пластырем на переносице. Сумка с медикаментами на коленях, поверх сумки, АКС-74У, который он держал так, будто это гремучая змея. Видно, что автомат для него, вещь довольно непривычная. Но Богданов приказал всем иметь оружие. Даже медику. Особенно медику.

Мартынов сидел рядом с Костей и наставлял его:

— Предохранитель всегда включён, пока не собираешься стрелять. Понял? Переключил, только когда видишь цель. Не раньше. В туннеле рикошет, страшная вещь, поэтому никакой стрельбы от бедра, никакой пальбы веером. Только прицельно, одиночными.

— Я понял, — кивнул Костя, поправляя очки.

— Что ты понял? Повтори.

— Предохранитель снимать только перед выстрелом. Стрелять прицельно. Короткими очередями.

— Не короткими, а одиночными, — поправил Мартынов. — В туннеле очередь — это приглашение для рикошета в собственную голову. Одиночный огонь. Лучше два прицельных выстрела, чем очередь в молоко.

Костя сглотнул и кивнул.

Я отвернулся к окну. Мартынов из бывших спасателей, но за последние месяцы в подземке натаскался не хуже иного спецназовца. Подземка быстро учит. Либо учишься, либо остаёшься в ней навсегда.

А Жила сидел и читал журнал. Самый обычный, глянцевый, довоенный. Где он его раскопал, понятия не имею. Наверное, в лагере у кого-то выменял или нашёл в развалинах. На обложке, яркой, кричащей, в откровенном топе, подчёркивающем грудь, с брильянтовым колье на шее, красовалась Тереза Мэй, американская ведущая, та самая, которую называли Голосом нации. Я несколько раз видел в интернете её шоу. Политика в основном, которая меня не увлекала.

Блондинка смотрела куда-то вдаль, загадочно улыбаясь, точно знала что-то, чего не знали мы. Будто ядерная война её не касалась. Будто подземка, радиация, трупы на рельсах — всё это где-то далеко, в другом мире, а её мир — софиты, камеры, брильянты, улыбки.

Жила перелистнул страницу. На следующем развороте та же Мэй, но уже в вечернем платье, с микрофоном в руке, на фоне каких-то голливудских холмов. Заголовок: «Тереза Мэй: почему Америка должна снова поверить в себя». Я хмыкнул. Америка, судя по сводкам, которые мы слышали по радио, перестала существовать как единое государство. Восточное побережье — пепел. Вашингтон — воронка. От Нью-Йорка до Майами — зона поражения. А Тереза Мэй смотрела с обложки и улыбалась, не зная, что через полгода её улыбка станет артефактом мёртвой эпохи.

— Лёх, — позвал я.

— Чё, — отозвался он, не поднимая глаз от журнала.

— Что читаешь?

— Да так. Статья про то, как знаменитости переживают кризис среднего возраста.

— Актуально.

— Более чем.

Он перевернул ещё страницу. Я заметил, что он не просто листает, а он именно читает. Вдумчиво, медленно, как будто каждое слово имеет значение. Может, так оно и было. Может, для него этот журнал был не просто чтивом, а окном в мир, которого больше нет. Способом напомнить себе, что раньше люди переживали из-за кризиса среднего возраста, а не из-за радиационного фона и автоматной очереди в туннеле.

Петрович крутанул руль, объезжая очередную яму. «Буханка» накренилась, и Костя судорожно вцепился в сумку с медикаментами. Палыч даже не шелохнулся, сидя, как влитой, продолжая методично проверять снаряжение.

Дождь усилился. Капли барабанили по крыше, заливали стёкла, превращая вид за окном в размытое серое месиво. Дворники скрипели, едва справляясь с потоком воды. Дорога становилась всё хуже, асфальт кончился, началась грунтовка, разбитая, в колеях, местами размытая. «Буханка» ползла на первой передаче, надрывая мотор.

— Петрович, — окликнул я, — долго ещё?

— Километров пять, — отозвался он, не оборачиваясь. — Если не застрянем.

— А если застрянем?

— Тогда пойдёте пешком. Тут недалеко.

Я промолчал. Пешком не страшно. Страшно опоздать. Страшно — не найти. Страшно — найти не то, что ищешь, а то, что ищет тебя. Да, блин, такая вот философия.

Жила наконец отложил журнал. Сунул его в рюкзак, застегнул молнию. Потянулся, разминая затёкшие плечи.

— Значит так, — произнёс он, и все в салоне мгновенно подобрались. Даже Коваль, который, казалось, никогда не напрягался, чуть подался вперёд. — Слушаем вводную. Цель — найти вход в правительственный бункер. Район поиска, окрестности «Боровицкой», глубокое заложение. Точного места не знает никто. Девушка, которую мы нашли, сбежала в панике и дорогу не запомнила. Ориентиры, длинный коридор, несколько дверей с кодовыми замками, подземный паркинг. Больше ничего.

Он помолчал, обвёл всех взглядом.

— Идём по старой схеме. Я — ведущий. Крот — замыкающий. Саныч — середина, координация. Бойцы распределяются вдоль группы. Костя — рядом с Мартыновым. Рации у всех, канал три. Позывные стандартные. Я — Жила, Крот — Крот, Мартынов — Саныч, Палыч — Палыч, Тёма — Тёма, Коваль — Коваль, Шестаков — Шест, Костя — Медик.

— Принято, — кивнул Палыч.

— Принято, — эхом отозвались остальные.

— Огневой контакт, только в крайнем случае, — продолжил Жила. — Уходим от столкновения при любой возможности. Наша задача, разведка, не штурм. Если встретили противника, то доклад по рации, отход. В бой не ввязываемся.

— А если они первые откроют? — спросил Тёма.

— Тогда отвечаем. Прицельно, одиночными. Без геройства. Наша цель, найти вход, зафиксировать, вернуться. Не умирать.

Тёма кивнул, хотя по его лицу было видно, что он предпочёл бы более агрессивный вариант. Молодой ещё. Горячий. Ничего, подземка остудит.

Жила посмотрел на меня.

— Крот, у тебя что?

Я похлопал по новому автомату на коленях. АКС-74У, целый, с откидным прикладом. Не чета тому раздолбанному с болтающимся прикладом, который мне достался после боя. Этот был компактный, лёгкий, с нормальной эргономикой. Приклад ложился в плечо как надо, целик не сбит, ствол чистый. Богданов сдержал слово. Четыре магазина, патроны, подсумки, разгрузка. Всё по красоте.

— Нормально. Пристреляю по ходу дела.

— В туннеле? — хмыкнул Мартынов.

— В туннеле не буду. Просто пристреляю, когда выйдем.

Жила кивнул и снова обвёл группу взглядом.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда слушаем тишину. Петрович, долго ещё?

— Почти приехали, — отозвался водитель.

«Буханка» свернула с грунтовки на какую-то совсем разбитую дорогу, зажатую между мёртвыми деревьями. Ветки скребли по бортам, как когти. Дождь наконец начал стихать, но небо оставалось серым, низким, давящим. За деревьями мелькнули остовы зданий, промзона, склады, гаражи. Район, где мы ещё не работали.

Петрович остановил машину у покосившегося бетонного забора. За забором угадывались руины обвалившиеся крыши, закопчённые стены, груды мусора. Где-то здесь, по словам Оли, должен быть вход в подземный паркинг, через который их завёз водитель Новикова в день удара. Но это было осенью. С тех пор прошло больше полугода. Район мог измениться до неузнаваемости.

— Всё, — объявил Петрович. — Дальше не проеду. Жду вас здесь. Если не вернётесь через сутки, то уезжаю.

— Жди, — коротко бросил Жила и открыл дверь.

Мы высыпали наружу. Холодный ветер ударил в лицо, пробираясь под куртку, за воротник, в рукава. Плюс пять, не больше. Сырость, промозглость, запах гари. Небо низкое, серое, без единого просвета. Людей здесь больше не проживало. Я поёжился, поднял воротник, поправил автомат на плече.

Жила осмотрелся, сориентировался. Достал карту, старую, довоенную, с нанесёнными от руки пометками. Сверился с местностью, кивнул.

— Вход здесь. Бывший подземный паркинг административного здания. От него, лифтовая шахта вниз. Оля говорила, что их везли через паркинг, потом лифт, потом коридор. Значит, ищем паркинг.

— Если он не завален, — заметил Мартынов.

— Если завален, то ищем другой путь. Под землёй всегда есть другой путь.

Мы двинулись через руины. Ноги вязли в грязи, перемешанной с бетонной крошкой и осколками стекла. Вокруг громоздились обломки, куски стен, ржавая арматура, покорёженные остовы машин. Часто попадались человеческие кости. Стекло хрустело под берцами. Ветер завывал в пустых проёмах, и этот вой сливался с далёким эхом, создавая ощущение, что вокруг кто-то стонет.

Палыч и Коваль шли по флангам, автоматы наизготовку. Тёма и Шестаков прикрывали тыл. Костя плёлся в середине, рядом с Мартыновым, и крутил головой на триста шестьдесят градусов, как сова. Его очки запотели, и он постоянно поправлял их свободной рукой. Вторая лежала на автомате, как учили.

Вход в паркинг нашёлся быстро. Это была зияющая дыра в земле, заваленная обломками. Жила осмотрел завал, покачал головой.

— Не пройти. Обрушилось.

— Обход? — спросил я.

— Должен быть. Технический спуск, вентиляция, что-то. Ищем.

Мы рассыпались по руинам, прочёсывая местность. Я двинулся вдоль стены бывшего здания, перешагивая через битый кирпич. Под ногами хлюпала вода, смешанная с мазутом и ещё какой-то химической дрянью. Я старался не вдыхать глубоко. Кто знает, что здесь разлилось за эти месяцы.

— Есть! — крикнул Шестаков через десять минут.

Мы собрались у его находки. В углу бывшего двора, под наклонной бетонной плитой, чернел провал. Узкий, не больше полуметра в ширину, но достаточно, чтобы протиснуться. Из провала тянуло сухим, затхлым воздухом. Подземка.

Жила посветил вниз. Луч упёрся в бетонный пол метрах в трёх.

— Похоже на технический подвал. Лестницы нет, но высота небольшая. Спускаемся.

Первым полез я, как замыкающий на поверхности и будущий замыкающий под землёй. Протиснулся в щель, повис на руках, спрыгнул. Берцы глухо ударили в бетон. Темнота. Включил фонарь. Подвал, небольшой, заставленный ржавыми стеллажами. Трубы вдоль стен, кабели, какой-то хлам. Сгнивший труп в паре метрах от меня. Воздух спёртый, но дышать можно. Радиации не чувствуется, дозиметр молчит.

— Чисто! — крикнул я наверх.

Остальные спустились один за другим. Последним Жила. Он осмотрелся, кивнул.

— Технический подвал. Судя по планировке, мы под бывшим административным корпусом. Где-то здесь должен быть проход в основную систему.

Он двинулся вперёд, и мы пошли за ним. Группа выстроилась привычным порядком. Жила впереди, за ним Палыч и Тёма, в середине Мартынов с Костей, замыкали я, Коваль и Шест. Лучи фонарей шарили по стенам, выхватывая из темноты детали. Ржавые трубы, кабельные короба, старые указатели с облупившейся краской.

Подвал перешёл в коридор, коридор в лестничный пролёт. Ступени вниз, бетонные, выщербленные, покрытые слоем пыли. Спустились на два пролёта. Дозиметр показывал ноль-два. Норма.

— Глубина? — спросил Мартынов.

— Метров тридцать под поверхностью, — ответил Жила. — Приближаемся к уровню метро.

Лестница кончилась. Перед нами открылся длинный коридор, облицованный кафелем, с мёртвыми плафонами на потолке. Справа и слева двери. Большинство заперты, некоторые приоткрыты. Жила заглядывал в каждую, освещая фонарём.

— Кабинеты, — комментировал он. — Бумаги, столы, оргтехника. Гражданская администрация. Не то.

Коридор тянулся метров сто. Потом развилка. Жила остановился.

— Так, — проговорил он, сверяясь с картой. — Согласно плану метро, мы сейчас примерно под Моховой улицей. До «Боровицкой» метров восемьсот. Оля говорила, что они шли долго, минут двадцать. Значит, вход в бункер где-то между «Боровицкой» и «Арбатской». Точнее не скажу, потому что плана бункера у нас нет.

— И куда? — спросил я. — Налево или направо?

— Налево тупик, подсобки. Направо проход к техническим коммуникациям. Идём направо.

Я посветил в левый коридор. Там метнулась прочь крыса. Действительно, тупик. Метрах в тридцати виднелась стена.

— Уверен?

— Крот, я этот район облазил вдоль и поперёк. Старые штольни, довоенные ходы, кабельные коллекторы — всё заканчивается тупиками. А нам нужно то, чего на картах нет. То, что строили втайне. Значит, ищем аномалии. Проходы, которых быть не должно. Двери, которых нет на планах.

— Ладно, — кивнул я, хотя сомнения остались.

Я знал этот район. Мы лазали здесь с Жилой годами. И я помнил, что налево, за подсобками, был старый вентиляционный коллектор, который тянулся как раз в сторону Кремля. Но спорить с Жилой, когда он уверен, бессмысленное дело. Только время терять.

Мы повернули направо. Коридор сузился. Кафель на стенах сменился голым бетоном. Потолок опустился. Запахло сыростью и машинным маслом. Техническая зона. Трубы, кабели, вентиляционные короба под потолком. Жила шёл уверенно, освещая путь. Я замыкал, держа дистанцию.

Прошли метров триста. Развилка. Снова. Жила остановился, подумал, сверился с картой.

— Прямо, к «Боровицкой». Налево, старая штольня, довоенная. Идём прямо.

— Лёх, — не выдержал я. — Дай карту.

Он обернулся, вскинул бровь. Потом протянул план. Я посветил фонарём, вгляделся. На карте, нанесённой от руки ещё в мирное время, штольня уходила влево и заканчивалась тупиком. Прямой коридор вёл к станции метро, к «Боровицкой».

— Штольня тупиковая, — пробормотал я.

— Именно. Поэтому идём прямо. Логично?

— Логично. Но мы ищем аномалии, которых нет на картах. Так?

— Так.

— Тогда почему не проверить штольню? Тупик, идеальное место для скрытого входа. Никто не сунется.

Лёха смотрел на меня долго. Потом перевёл взгляд на карту, потом снова на меня.

— Штольню я знаю. Лет пять назад там был тупик. Бетонная стена, глухая. Я её простукивал. За ней порода. Никаких пустот.

— Пять лет назад. А бункер строили раньше или позже?

Жила молчал. Палыч и Коваль переглянулись, но не вмешивались. Мартынов кашлянул.

— Крот прав, — тихо произнёс Саныч. — Проверить стоит. Хуже не будет. Ну, потратим полчаса. Зато отпадут сомнения.

— Полчаса туда, полчаса обратно, — отозвался Жила недовольно. — Час времени. У нас фонари на батарейках, а батарейки не бесконечные.

— Батареек хватит, — возразил я. — У каждого по два комплекта запасных.

Жила смотрел на меня, я смотрел на него. Остальные ждали. Тишина в туннеле стояла такая, что слышно было, как где-то капает вода, размеренно, монотонно, кап-кап-кап.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Проверим штольню. Но если там тупик, ты, Крот, следующие полгода таскаешь запасные батарейки для всей группы.

— Договорились.

Мы повернули налево.

Штольня оказалась именно такой, какой её помнил Жила. Старая, довоенная, с кирпичными стенами, покрытыми солевыми разводами. Потолок низкий, метра полтора, так что пришлось пригибаться. Воздух сухой, пыльный. Под ногами бетонная крошка, мелкий мусор, остатки кабельной изоляции. Давно здесь никто не ходил.

Жила двигался впереди, опустив голову. Его фонарь освещал дальний конец штольни, где, как он и говорил, виднелась глухая бетонная стена. Я шёл за ним и чувствовал себя идиотом. Может, зря спорил? Может, штольня действительно тупиковая, и мы только теряем время?

— Ну вот, — произнёс Лёха, останавливаясь у стены. — Бетон. Глухо. Я же говорил.

Он постучал по стене кулаком. Звук глухой, плотный. Никаких пустот.

Я подошёл ближе, осветил стену фонарём. Бетон старый, потрескавшийся, с вкраплениями мелкого щебня. Обычная стена. Обычный тупик. Я вздохнул.

— Ладно, твоя взяла. Возвращаемся.

Мы развернулись. Группа потянулась обратно по штольне. Я задержался на секунду, провёл лучом по стене в последний раз. И тут заметил кое-что.

Трещина. Не простая. Слишком прямая. Слишком ровная. Она шла вертикально, от пола до потолка, и рядом с ней, метрах в полутора, ещё одна, параллельная. Как будто в бетонной стене был стык. Как будто это не монолитная стена, а нечто иное, скрытое под слоем бетона. Некий контур.

— Жила! — окликнул я.

Он остановился, обернулся.

— Чего?

— Посмотри сюда. Трещины. Слишком ровные.

Он вернулся, присел рядом, осветил стену. Долго вглядывался. Потом провёл пальцами по трещине.

— Похоже на стык, — признал он.

— Маскировка?

— Возможно. Но зачем? Кому нужно маскировать вход в тупиковой штольне?

— Тому, кто не хочет, чтобы этот вход нашли.

Жила поднялся, отступил на шаг. Оценил стену целиком. Потом достал мультитул и принялся простукивать бетон рукояткой. Звук менялся. Глухой, плотный, и вдруг, более звонкий, с лёгким эхом. Пустота.

— Чёрт, — выдохнул Жила. — Ты прав. Тут пустота.

Он простучал дальше. Пустота была не везде, а только в центре, участок шириной около метра. Как раз размер дверного проёма.

— Коваль, лом, — скомандовал Жила.

Здоровяк протиснулся вперёд, держа в руках короткий лом. Жила указал на центр простуканного участка.

— Бей вот сюда.

Коваль размахнулся и ударил. Бетон хрустнул, пошёл трещинами. Второй удар. Третий. На четвёртом кусок бетона отвалился, обнажив тёмный металл.

— Дверь, — произнёс Мартынов. — Металлическая дверь, залитая бетоном.

Коваль ударил ещё несколько раз, расширяя отверстие. Бетон крошился, падал на пол кусками. Через пять минут мы расчистили достаточно, чтобы увидеть дверь целиком. Массивная, стальная, с мощными петлями и электронным замком. Но замок был разбит. Не вырван, не взломан, а именно разбит, изнутри, словно по нему били чем-то тяжёлым, пока механизм не вышел из строя. Это было видно даже с другой стороны.

— Смотрите, — провёл я лучом по периметру двери, — её не просто залили бетоном. Её замуровали наглухо. Слой бетона, сантиметров пять, не меньше. Это не маскировка. Это консервация. Кто-то запечатал этот вход намертво. Видите, наплывы бетона со стороны двери? Значит, заливали снаружи, а потом дверь закрыли.

— Почему тогда замок разбит?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, думали, что там есть выход, а его не оказалось. Только стена.

Жила нахмурился. Опустился на корточки, осмотрел замок. Потом поднял с пола кусок бетона, повертел в руках.

— Старый бетон, — произнёс он задумчиво. — Не октябрьский. Ему несколько лет, может, больше. Эту дверь замуровали задолго до войны.

— Зачем? — спросил Тёма.

— Аварийный выход, — ответил я, осенённый догадкой. — При строительстве бункера сделали запасной выход в старую штольню. На случай, если основные окажутся заблокированы. А потом, когда объект ввели в эксплуатацию, этот выход решили законсервировать. Замуровали, закрыли дверь. И оставили. Так надёжнее, чем просто запереть.

— Логично, — кивнул Мартынов. — Аварийный выход, который перестал быть нужным. Его запечатали и забыли.

— Кроме тех, кто заливал бетон, — добавил Жила. — Они знали. Но их, скорее всего, уже нет в живых. Или они внутри бункера, если, конечно, это вообще бункер.

Он поднялся, отряхнул колени. Посмотрел на дверь.

— Значит, Оля через неё не выходила. Она бежала другим путём. Этот выход мёртвый. Был мёртвым последние несколько лет.

— Но ведёт он туда же, — заметил я. — В бункер. Это запасной выход из бункера. Если он замурован изнутри, то с той стороны бетонная пробка. Но если мы её пробьём, то мы внутри.

— Не спеши, Крот. Говорю же, мы пока не знаем, куда ведёт эта дверь.

Жила посмотрел на меня, потом на дверь. Потом на остальных.

— Коваль, — позвал он. — Сможешь пробить?

Здоровяк оценил толщину металла, провёл ладонью по двери.

— Дверь стальная, миллиметров десять. Замок разбит, но ригели могли сохраниться. Если повезёт, открыть можно. Если нет, то придётся резать. Резака у нас нет.

— Значит, пробуем открыть.

Жила взялся за край двери, там, где из-под сбитого бетона выступала металлическая кромка. Уперся ногой в стену, потянул. Дверь не поддалась. Тогда он кивнул Ковалю, и они взялись вдвоём. Палыч добавился третьим. Я тоже присоединился.

— Давай, на счёт три. Раз, два, три!

Металл заскрежетал. Дверь дрогнула, подалась на пару сантиметров и застряла. Ригели держали.

— Ещё раз!

Снова скрежет. Дверь подалась ещё немного. В щель потянуло холодным воздухом, спёртым, затхлым, с металлическим привкусом, какой бывает в давно не проветриваемых подземных помещениях. Запах машинного масла. Запах герметичного пространства, которое не открывали годами.

— Есть, облегчённо выдохнул Палыч.

Дверь открылась. За ней была темнота. Густая, плотная, абсолютная. Лучи наших фонарей врезались в неё, выхватывая из мрака длинный коридор с бетонными стенами, уходящий вперёд и вниз. Пол ровный, без мусора, без пыли. Даже, создавалось впечатление, как будто здесь и не было девяти месяцев войны, как будто этот коридор существовал в своём собственном времени, отдельно от остального мира.

— Ну вот, — произнёс Жила, глядя в темноту. — Аварийный выход, о котором забыли. И который ведёт прямиком туда, куда нам нужно. По крайней мере, мне так хочется думать.

Он помолчал, потом добавил, не оборачиваясь:

— Крот.

— Чего?

— Батарейки ты не таскаешь. Твоя взяла.

— Вот спасибо.

Я подошёл и встал рядом, вглядываясь в тёмный провал коридора. Дозиметр держал ровный фон, ноль-два, норма для глубокого заложения. Воздух, хоть и спёртый, был пригоден для дыхания. Никаких признаков жизни. Никаких звуков. Только тишина, глубокая, подземная, нарушаемая лишь нашим дыханием.

Группа сгрудилась у входа. Восемь человек, восемь фонарей, восемь стволов. Перед нами уходил коридор, которого нет ни на одной карте. За нами замурованный выход, который не открывали годами. Впереди, возможно, бункер, полный вооружённых людей, которые не хотят, чтобы их нашли. Где-то там, в глубине, сидят Козырев, Шубин, Басов и ещё две сотни душ. Охрана, обслуга, гражданские. И мы понятия не имели, что из этого нас ждёт.

Жила поправил «Витязь» на плече, шагнул к порогу. Луч его фонаря упёрся в темноту, которая расступилась ровно настолько, насколько хватало света, а дальше снова смыкалась, плотная, непроницаемая.

— Двинули, — скомандовал он. — Порядок прежний. Дистанция три метра. Одиночный огонь только в крайнем случае. Слушаем каждый шорох. Особо не болтаем.

Мы шагнули за порог. Коридор встретил нас тишиной, но не той, что бывает в заброшенных туннелях метро, где её нарушают капель, шорох крыс или отдалённый стон труб. Эта тишина была другой, герметичной, как в склепе. Воздух неподвижный, сухой, с металлическим привкусом, какой обычно бывает в помещениях с мощной фильтрацией. Ни пыли, ни мусора, ни следов пребывания. Бетонный пол ровный, стены гладкие, потолок с аккуратно проложенными кабельными коробами и лампами дневного света. Сами лампы не горели, но их присутствие говорило о том, что мы попали в обитаемую зону. Вернее, в зону, которая была обитаема до недавнего времени.

Жила двигался впереди, пригнувшись, с «Витязем» наизготовку. Его фонарь шарил по стенам, выхватывая детали, распределительные щитки, вентиляционные решётки, датчики пожарной сигнализации. Я замыкал, держа дистанцию три метра. Между нами цепочкой шли остальные. Автоматы направлены в пол, пальцы на спусковых скобах. Все молчали. В таких местах разговоры без надобности. Любой звук разносится далеко, а мы понятия не имели, кто может ждать впереди.

Коридор тянулся метров пятьдесят, слегка забирая вниз. Потом расширился, переходя в некое подобие холла, квадратное помещение с тремя дверьми. Две, направо и налево, были обычными, металлическими, с ручками. Третья, прямо, двустворчатая, массивная, с электронным замком. Замок мигал красным светодиодом, а значит, работал. Значит, питание здесь есть. Значит, мы в правильном месте.

Жила поднял кулак. Группа замерла. Он молча указал на правую дверь, потом на меня. Я кивнул, шагнул вперёд, взялся за ручку. Холодная. Осторожно потянул. Дверь открылась бесшумно, и мы вошли.

Склад. Огромное помещение, заставленное металлическими стеллажами до потолка. На стеллажах различные коробки, ящики, контейнеры. Всё промаркировано, аккуратно расставлено, разобрано по категориям. Я провёл лучом по ближайшему стеллажу. На коробках надписи. «Консервы мясные, 525 г, ГОСТ», «Крупа гречневая, 50 кг», «Сахар-песок, мешок 25 кг». Дальше виднелись медицинские боксы с красными крестами, упаковки бинтов, жгуты, антибиотики в заводской запечатке. Ещё дальше лежало военное снаряжение. Бронежилеты, каски, подсумки, тактические фонари, батарейки, упаковки сухпайков.

— Ни хрена себе, — выдохнул Тёма, забыв про тишину. — У них тут целый армейский склад.

— Не армейский, — отозвался Мартынов, осматривая стеллажи. — Правительственный. Рассчитан на годы автономки. Смотрите, тут не только еда и медикаменты. Вот это генераторы. А это фильтры для воды, промышленные. А это запчасти для систем жизнеобеспечения. Они готовились сидеть здесь годами.

Коваль присвистнул. Палыч молча рассматривал коробки с патронами. Цинки, десятки цинков, уложенные ровными рядами.

— Калибр семь-шестьдесят два, — произнёс он. — Натовский. Откуда?

— Значит, готовились не только к обороне, — ответил Жила. — С такими запасами можно небольшую армию снарядить.

Мы прошли дальше. Следующее помещение оказалось снова складом, но уже другим. Бытовая техника, микроволновки, холодильники, плиты, стиральные машины. Дальше мебель, кровати, матрасы, постельное бельё в вакуумных упаковках. Ещё дальше одежда. Всякая. Гражданская, военная, детская, обувь. Целый подземный гипермаркет, рассчитанный на две сотни человек, способный обеспечивать их годами.

Костя, наш медбрат, забыв про страх, смотрел на стеллажи с медикаментами как заворожённый. Его пальцы тянулись к упаковкам с антибиотиками, противовирусными, обезболивающими препаратами, которых наверху не видели с октября. Мартынов тронул его за плечо.

— Потом, Костя. Вернёмся, заберём. Сейчас же задача.

Костя кивнул, хотя было видно, что мысль о таком количестве медикаментов его потрясла. Я понимал его. То, что здесь лежало, было не просто запасами. Это разница между жизнью и смертью для сотен людей наверху. А здесь эти коробки просто пылились. Просто ждали, когда кто-то соизволит их использовать.

Жила стоял, осматривая очередной стеллаж. На нём высились ящики с дорогим алкоголем. Коньяк, виски, вино. Шестнадцать ящиков виски, как говорила Оля. Вот они, родимые. Федорчук привёз. Или не они, а другие. В общем, без разницы.

— Уроды, — процедил Шестаков. — Сидят тут со всем этим, пока наверху люди дохнут.

— Спокойно, Шест, — осадил его Мартынов. — Эмоции потом. Сейчас работаем.

Шестаков сжал зубы, но кивнул. Мы двинулись дальше.

Следующая дверь вела в узкий коридор. Жила остановился, прислушался. Тишина. Он махнул рукой: вперёд.

Коридор поворачивал. Лучи фонарей скользили по стенам, выхватывая двери, таблички с номерами, какие-то надписи. На полпути я заметил тёмное пятно на бетоне. Присел. Кровь. Свежая, ещё не до конца высохшая. Я поднял руку. Группа замерла.

— Следы, — одними губами произнёс я.

Жила кивнул. Его фонарь скользнул дальше, и луч упёрся в тело.

Мужчина лежал ничком в пяти метрах от нас. Камуфляж, разгрузка, тактические берцы. Рядом валялся автомат, АК-12, отброшенный в сторону. Кровь натекла лужей под телом, чёрной в свете фонаря. Убит недавно, около часа назад. Запах крови ещё не успел выветриться, смешиваясь с металлическим привкусом фильтрованного воздуха.

Жила подошёл первым. Перевернул тело носком ботинка. Лицо молодое, лет двадцати пяти, не больше. Рот приоткрыт, глаза остекленели. Пулевое ранение в грудь, два входных отверстия, кучно, профессионально. Кто-то стрелял прицельно, короткой очередью, с близкого расстояния.

— Коваль, — тихо позвал Жила.

Здоровяк подошёл, присел рядом. Подобрал автомат убитого, осмотрел. Передёрнул затвор, проверил магазин. Пусто. Патронов нет. Бросил автомат обратно.

— Стрелял, пока не кончились патроны, — констатировал он. — Магазин сухой. Значит, пытался отбиваться, судя по следам.

— От кого?

Коваль пожал плечами. Мы переглянулись. Ответа не было, но догадки уже начинали складываться в мрачную картину.

Жила поднялся, осмотрел стены. Следы пуль свежие. Кратеры в бетоне, рикошетные царапины. Перестрелка была здесь, в этом коридоре. И судя по тому, что тело лежит, а остальные ушли, победители двинулись дальше.

— Двигаем, — скомандовал Лёха. — Осторожнее.

Мы прошли ещё метров двадцать. Коридор повернул, и за поворотом мы увидели второе тело.

Этот сидел, привалившись спиной к стене. Голова упала на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Рядом стоял автомат, прислонённый к стене, как будто парень поставил его перед смертью. Камуфляж такой же, как у первого. Разгрузка. Берцы. На шее жетон на цепочке. Свой. Из бункера. Убит примерно в то же время, что и первый. Кровь под телом ещё не до конца свернулась. Пулевое ранение в шею и плечо. Умер быстро, но не мгновенно, успел сесть, прислониться. Может, пытался зажать рану, но не хватило сил.

— Тоже пустой, — произнёс Коваль, проверив его автомат. — Расстрелял всё.

Я посмотрел на Жилу. Он стоял, переведя взгляд с первого тела на второе, и на его лице читалась напряжённая работа мысли. Два бойца, оба в одинаковом камуфляже, оба убиты, оба расстреляли патроны до последнего. Но кто их убил? Кто-то из своих же? Или кто-то третий, кого мы ещё не видели?

— Идём, — коротко бросил Лёха, и мы двинулись дальше.

Коридор кончился внезапно. Двустворчатая дверь, на этот раз открытая, и за ней огромное пространство. Я вышел первым и на секунду замер.

Перрон. Самый настоящий перрон подземной станции, но не метрошной. Узкий, длинной, с высоким сводчатым потолком и рельсами, уходящими в темноту. У платформы стоял состав, три вагона и небольшой электровоз. Не метрополитеновский поезд, а специальный, служебный, в серо-стальной окраске, без опознавательных знаков. Огни внутри погашены, двери открыты.

Станция освещалась. Часть плафонов работала, заливая перрон тусклым жёлтым светом. Аварийное питание, судя по мигающим лампам. И этого света хватало, чтобы разглядеть картину, которая заставила нас замереть.

Трупы. Ещё шесть тел, разбросанных по перрону в неестественных позах. Все в том же камуфляже, что и те двое в коридоре. Все с оружием. Гильзы на полу. Десятки гильз, рассыпанных по бетону, как зёрна. Следы пуль на стенах, на вагонах, на колоннах. Здесь был настоящий бой. Не перестрелка в коридоре, а полноценное сражение, с двух сторон, с манёвром, с укрытиями, с фланговым огнём. Я насчитал шесть тел, и это только те, что на виду. Сколько ещё в вагонах? Сколько дальше, в туннеле?

Жила поднял кулак. Группа замерла. Он молча указал на укрытие, и мы рассредоточились по перрону, используя колонны и бетонные выступы. Несколько секунд мы стояли, вслушиваясь. Тишина. Только гул вентиляции где-то далеко.

Я встретился взглядом с Жилой. Напряжение висело в воздухе, плотное, как дым после пожара. Мы оба понимали, то, что здесь произошло, не было нападением извне. Это внутренняя война. Козырев против кого-то. Или кто-то против Козырева. Две фракции, две группы, которые воевали друг с другом в замкнутом пространстве бункера. И судя по количеству трупов, воевали насмерть.

Лёха перевёл взгляд на другую сторону перрона. Там, за путями, виднелась дверь, массивная, металлическая, с электронным замком. Замок мигал зелёным. Открыта. Жила указал на неё, и я кивнул.

Мы пересекли перрон, обходя тела. Коваль и Палыч шли первыми, прикрывая. Тёма и Шестаков шли с флангов. Мартынов держался рядом с Костей. Я замыкал, держа под контролем пространство за спиной.

Дверь вела в широкий, хорошо освещённый коридор. Здесь свет горел ярко. Не аварийный, а основной. Стены обшиты панелями, на полу ковровая дорожка. В воздухе стоял запах гари. И звук. Сначала далёкий, потом ближе. Крики. Много криков. Где-то впереди, за поворотом, вопили люди. Не боевые команды, не стрельба, а именно вопли, истеричные, надрывные, перемежаемые плачем.

Жила поднял руку. Группа остановилась. Он обернулся, посмотрел на каждого из нас. Молча показал жестом: вперёд, медленно, без звука. Мы поняли. Ни слова больше. Только жесты, взгляды, кивки.

Мы двинулись по коридору. Шаг, ещё шаг. Крики становились громче. За поворотом коридор расширялся, переходя в анфиладу залов. Я заглянул в первый и замер.

Это был не бункер. Это был чёртов дворец. Огромное помещение с лепными потолками, хрустальными люстрами, мраморным полом. Вдоль стен диваны, кресла, журнальные столики с инкрустацией. На стенах картины, настоящие, в позолоченных рамах. Барная стойка с зеркальной полкой, уставленной различными бутылками. И кровь. Много крови.

Тела лежали повсюду. Женщины, ухоженные, холёные, в дорогой одежде. Две молодые лежали только в нижнем белье, светлые волосы размётаны по полу. Одна пожилая, в вечернем платье, с бриллиантовым колье на шее, будто собралась в театр. Их просто расстреляли. Или они попали под шквальный огонь, не успев убежать. Тела лежали в тех позах, в каких застала их смерть. Кто-то пытался ползти. Кто-то прикрывал голову руками. Кто-то лежал ничком, и под ним растекалась тёмная лужа.

— Чёрт, — выдохнул Шестаков, забыв про тишину.

Его никто не одёрнул. Все стояли, глядя на эту картину. Даже Жила, который видел всё, что может предложить подземка, замер на секунду. Потом встряхнулся и показал вперёд.

Мы прошли через зал. Следующее помещение оказалось игровой комнатой. Бильярдный стол, перевёрнутый, с пробитым сукном. Карточный стол, на нём рассыпанные фишки, колоды карт, разбитые бокалы. На стене плазменная панель, огромная, диагональю дюймов семьдесят, пробитая пулями. На полу лежало тело мужчины в халате, с залысиной и толстой золотой цепью на шее. Рядом опрокинутое кресло. Он умер, сидя в кресле, с картами в руке. Пуля пробила ему правый глаз.

— Караоке, — тихо произнёс Мартынов.

Я кивнул. Следующая комната была именно караоке. Сцена с микрофонной стойкой, экран, колонки. Диван, на котором лежали тела двух женщин. Одна в коротком платье, вторая в брючном костюме. Обе убиты. На сцене покоилось тело мужчины в расстёгнутой рубашке, с микрофоном, зажатым в мёртвой руке. Он так и умер, как будто пел, когда началась стрельба.

Мы прошли мимо бассейна. Вода в нём была розовой от крови. На бортике лежали два тела. Мужчина и женщина. Оба обнажённые. Их застрелили, когда они пытались вылезти из воды. На кафельном полу виднелась цепочка кровавых следов, ведущих к двери. Кто-то пытался убежать, но не успел.

Ещё одно тело, совсем девчонка, тоже без одежды, плавало в бассейне лицом вниз. Длинные светлые волосы были неподвижны, а между лопаток пулевые отверстия.

Бойцы переглядывались. Даже бывалые, Палыч и Коваль, были поражены. Не самим фактом смерти. Смертью их не удивить. А контрастом. Безумным, диким контрастом между роскошью, в которой жили эти люди, и кровавой баней, которая их настигла. Мы шли по дворцу, превращённому в скотобойню, и каждый новый зал открывал новые сцены бойни.

Жила хмурился. Он почти ничего не говорил, только изредка показывал направление жестом. Его лицо застыло, но я видел, что внутри у него всё клокочет. Он предупреждал Богданова, что пауки сожрут друг друга в банке. Так и вышло. Пауки сожрали. Вопрос в том, кто остался?

Крики впереди становились громче, переходя в истерику. Мы приближались к источнику.

И тут, на очередном повороте, мы столкнулись с внезапностью. Трое бойцов. Камуфляж, разгрузки, автоматы. Они вышли из бокового прохода, которого мы не заметили, и замерли, увидев нас. Доля секунды на оценку, узнавание, реакцию. Мы не их. Они не наши. Оружие вскинуто с обеих сторон.

Наша группа оказалась быстрее. Коваль открыл огонь первым. Короткая очередь, три патрона. Первый боец отлетел к стене, сполз по ней, оставляя кровавый след на панелях. Палыч выстрелил почти одновременно. Второй боец схватился за горло и рухнул на колени. Я добавил одиночным. Третий, тот, что пытался вскинуть автомат, получил пулю в грудь и повалился навзничь. Три выстрела, три трупа. Всё заняло секунды полторы-две.

— Контакт, три цели, ликвидированы, — доложил Палыч, не опуская автомата.

— Целы? — спросил Жила.

— Целы.

— Тогда двигаем.

Но не успели мы отойти, как из-за дальнего поворота коридора показались новые фигуры. Ещё группа, человек семь, может больше. Они заметили нас одновременно с тем, как мы заметили их.

— Рассредоточиться! — рявкнул Мартынов.

Мы бросились за укрытия. Я спрятался за мраморную колонну, Коваль, за перевёрнутый диван, Палыч нырнул в дверной проём. Жила прижался к стене, выглядывая из-за угла. Остальные рассыпались по коридору, используя всё, что попадалось на пути.

Противник сделал то же самое. Семь фигур исчезли за колоннами, статуями, элементами декора. Началась перестрелка.

Грохот в замкнутом пространстве стоял невыносимый. Рикошеты визжали по мрамору, высекая крошку. Пули щёлкали по стенам, по потолку, по люстрам. Одна люстра рухнула, рассыпавшись хрустальным дождём. Я высунулся, дал два одиночных, снова спрятался. Коваль стрелял короткими очередями, методично, как на стрельбище. Палыч прикрывал фланг, не давая никому продвинуться.

Перестрелка длилась секунд двадцать. Потом наступила пауза. Пороховая гарь висела в воздухе, как туман. В ушах звенело. Где-то за колоннами слышалось дыхание, ругань, звук перезаряжаемого оружия.

— Кто вы такие?! — донёсся голос с той стороны. Мужской, жёсткий, но не истеричный. Командирский. — Какого хрена вы здесь делаете?!

Жила выждал секунду. Потом крикнул в ответ:

— Мы хотим задать тот же вопрос!

Тишина. Потом тот же голос:

— ГРУ, полковник Горелов! С кем я разговариваю?

Жила переглянулся со мной. ГРУ? Здесь? В бункере Козырева? Это не укладывалось в голове. Он помолчал, потом ответил с той особой язвительной интонацией, которую я хорошо знал:

— Полковник ГРУ? Не припомню такой организации за последние шесть месяцев.

На том конце замолчали. Потом голос снова:

— Вы люди Козырева? Отвечайте!

Жила посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Он понял. Помедлил, потом ответил:

— Нет. Мы не люди Козырева.

Пауза. Шёпот за колоннами.

— Тогда откуда вы?

Жила вздохнул, будто принимая решение. Потом произнёс, чётко, раздельно:

— Мы снаружи. С поверхности.

Тишина. Долгая, абсолютная тишина, в которой даже крики в глубине бункера как будто стихли. На том конце молчали. Потом раздался тот же голос, но теперь в нём появилось что-то новое. Не угроза, не злость. Надежда?

— С поверхности? — переспросил Горелов. — Вы не врёте?

— Нет. Мы спасательная группа. Пришли сюда в поисках гражданских, а нашли вот это…

Снова пауза. Потом донёсся голос Горелова, тише, но всё ещё хорошо слышимый:

— Я выхожу. Без оружия. Не стреляйте.

Мы стояли в пороховой гари, прижавшись к укрытиям, когда из-за колонны, медленно и без резких движений, вышел человек.

Он был невысокий, коренастый, в обычном камуфляже без знаков различия. Тёмные волосы коротко стрижены, лицо спокойное, без напряжения, но и без расслабленности. Такое лицо бывает у людей, которые давно перестали бояться смерти, но ещё не разучились ждать. Руки подняты и разведены в стороны. Пустые. Без оружия. Он остановился метрах в десяти от нас. Не дёргался, не кричал. Просто стоял и ждал.

Жила помедлил секунду. Потом поднялся из-за своего укрытия, и вышел навстречу. Автомат он не бросил, а перевесил через плечо стволом вниз. Жест одновременно и мирный, и предупредительный: я не стреляю, но я вооружён.

Они остановились друг напротив друга. Я заметил, что Лёха был выше полковника на полголовы. Двое мужиков в камуфляже, посреди коридора, залитого кровью и усеянного гильзами. Один диггер, знающий подземку как свои пять пальцев. Второй, офицер ГРУ, оказавшийся в бункере.

Я не слышал начала разговора, так как было слишком далеко, да и звон в ушах после перестрелки ещё не прошёл. Но когда они заговорили громче, я начал разбирать слова.

Жила говорил коротко, по делу, как всегда. Рассказал про сбежавшую девушку, про то, как мы наткнулись на неё в перегоне, как она поведала о бункере, о Козыреве, об убийстве Новикова. Про то, как Богданов снарядил поисковую группу. Про замурованную дверь в старой штольне. Про то, как мы шли по складам, натыкаясь на трупы.

Горелов слушал, не перебивая. Когда Жила упомянул Олю, полковник нахмурился, видимо, пытался вспомнить. Потом кивнул:

— Любовница Новикова. Да, припоминаю. Говорили, что пропала. Но было не до неё. События закрутились слишком быстро.

— Что за события? — спросил Жила.

— Делёжка власти, — ответил Горелов без эмоций. — Это давно назревало. Козырев и Шубин не поделили бункер. Козырев считал себя гражданской властью, Шубин военной. Каждый тянул одеяло на себя. Сначала тихо, потом громче, потом с оружием.

— И кто победил?

— Шубин. Козырев мёртв. Мы добиваем тех, кто отказался сложить оружие. Тех, кто верен Козыреву до конца.

Жила помолчал, переваривая информацию. Я видел, как он чуть наклонил голову. Привычный жест, означающий, что он оценивает услышанное.

— А ты сам на чьей стороне? — спросил он.

— На стороне Шубина, — ответил Горелов просто. — Не потому что он прав, а потому что Козырев отдал приказ ликвидировать мою группу. А мы просто отказались подчиняться человеку, который устроил бордель. Шубин хотя бы военный. С ним можно разговаривать.

— С ним, — повторил Жила с той особой интонацией, которая могла означать что угодно, от сомнения до насмешки. — А с Козыревым теперь нельзя. А где Басов?

— Убит. Час назад. Во время штурма его блока. Там сейчас зачистка.

Я слушал этот разговор, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Пауки в банке». Жила оказался прав. Пауки сожрали друг друга. Мы даже не успели вмешаться, так как всё случилось без нас. Козырев мёртв. Его люди перебиты. Те, кто выжил, либо сдались Шубину, либо прячутся по углам. Гражданская война в отдельно взятом бункере закончилась победой одной из сторон. А мы стояли посреди этой бойни и пытались понять, что делать дальше.

Я, кажется, на секунду отвлёкся на свои мысли, так как слишком уж дикой была картина вокруг. Мраморные полы, хрустальные люстры, кровавые разводы на стенах и два десятка трупов в дорогой одежде. А когда снова сфокусировал взгляд на переговорщиках, Жила уже махал нам рукой: поднимайтесь, мол.

Мы вышли из-за укрытий. Не все сразу. Сначала Коваль и Палыч, прикрывая остальных, потом Мартынов с Костей, потом мы с Шестаковым и Тёмой. Автоматы наизготовку, пальцы на спусковых скобах. Гореловские бойцы тоже показались из-за колонн. Семеро, как и говорил полковник. Выглядели они потрёпанно. Камуфляж в копоти, у двоих свежие повязки, пропитанные кровью. Но взгляды цепкие, настороженные.

— Проводите? — спросил Жила.

— За мной, — коротко бросил Горелов.

Нас провели через анфиладу залов. Я смотрел по сторонам и пытался осознать масштаб увиденного. Бункер оказался не просто убежищем, а подземным городом. Коридоры, залы, переходы. Мы прошли мимо бассейна с розовой от крови водой, мимо разгромленного бара, мимо комнаты, заставленной тренажёрами. На стенах картины, на полу ковры. Везде следы боя. Гильзы, пулевые отверстия, пятна крови.

Через несколько минут нас привели в просторное помещение, которое я не сразу опознал. Столовая? Скорее уж дорогой ресторан. Длинные столы красного дерева, мягкие стулья с высокими спинками, бархатные портьеры на стенах. Хрустальные люстры под потолком. Правда, некоторые разбиты, другие чудом уцелели. На столах посуда, бутылки, остатки еды. Видимо, когда началась стрельба, люди бросали всё и бежали.

В зале находились люди. Много. Мужчины и женщины, человек пятьдесят, может больше. Они сидели на столах, на стульях, на полу, кто где. Не бойцы. Обычные гражданские. Женщины в дорогой, но помятой одежде, некоторые в нижнем белье, наспех закутанные в скатерти и портьеры. Мужчины в костюмах, рубашках, халатах. Лица бледные, испуганные, с тем оттенком растерянности, который бывает у людей, чей мир рухнул в одночасье. Они жались друг к другу, как овцы в загоне, и смотрели на нас с опаской.

— Буржуи, — тихо буркнул кто-то из наших бойцов, кажется, Шестаков.

Никто не ответил, но я заметил, как Мартынов поморщился. Саныч не любил ярлыков. Он за время работы в МЧС навидался всякого и знал, что страх и растерянность не делят людей на классы.

Женщины смотрели на нас с испугом широко раскрытых глаз. Дрожащие руки, сжатые губы. Мужчины с опаской, прикидывая, кто мы и чего от нас ждать. Дети, а здесь были и они, жались к матерям, не понимая, что происходит, но чувствуя напряжение взрослых.

Мы прошли через зал, не останавливаясь, и Горелов провёл нас в соседнее помещение, поменьше, но обставленное не менее роскошно. Кабинет, судя по всему. Огромный письменный стол, кожаные кресла, книжные шкафы вдоль стен. За столом сидел человек.

Генерал-лейтенант Шубин оказался плотным мужчиной с лысиной и седыми волосами по бокам. Лицо рыхлое, одутловатое, с мешками под глазами. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Такой взгляд бывает у людей, привыкших к власти и не привыкших к возражениям. Одет в военный китель, но без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Перед ним на столе карта бункера, испещрённая пометками, и наполовину пустой стакан с чем-то янтарным.

«Виски, не иначе, — подумал я. — Федорчуковские запасы».

Когда мы вошли, Шубин поднял голову. Его взгляд скользнул по Жиле, по мне, по остальным. Оценил. Потом обратился к Горелову:

— Максим. Доложи.

Горелов, а теперь я знал его имя, коротко изложил ситуацию. Кто мы, откуда, как здесь оказались. Шубин слушал, не перебивая. Потом поднялся. Он оказался невысоким, но плотным, с тяжёлой походкой. Генерал подошёл к Жиле. Протянул руку.

— Генерал-лейтенант Шубин. Рад нашей встречи. Вы вовремя, мы как раз заканчиваем зачистку.

Жила коротко бросил взгляд на протянутую руку. Потом перевёл взгляд на лицо генерала. Руку не пожал. Просто сделал вид, что не заметил. Просто чуть сместился, поправляя ремень автомата. Жест получился настолько естественным, что Шубин на секунду замер, не понимая, как реагировать. Потом медленно опустил руку и отступил.

Я спрятал усмешку. Лёха умел показывать отношение без слов. Он не жал руки человеку, который пил виски, пока наверху умирали люди. Который устраивал оргии с Козыревым, пока мы вытаскивали гражданских из-под земли. Который воевал за власть в бункере, пока города превращались в пепел. Нет, Жила не стал ничего говорить. Просто не пожал руку. И этого хватило.

— Расскажите подробнее, — произнёс Шубин, делая вид, что ничего не произошло. — Кто вы, откуда, кто вас послал?

Жила ответил. Ещё короче, чем в первый раз. Представляем майора Богданова. Штаб на поверхности. Поисковая группа. Пришли искать гражданских. Нашли вот это всё безобразие. Конкретное расположение штаба он не назвал, и я понимал почему. Доверять Шубину после всего увиденного не хотелось.

Генерал выслушал. Потом спросил:

— И как там, наверху?

Жила посмотрел на него долгим взглядом.

— А вы как думаете?

Шубин отвёл глаза. Не нашёлся что ответить. Может, впервые за долгое время ему стало стыдно. А может, просто не хотел слышать правду.

Дальше началась рутина. Жила отошёл от генерала, уступив место Мартынову. Саныч умел разговаривать с начальством, так как у него это получалось куда лучше, чем у Лёхи. Сам Жила подошёл к столу в углу, скинул рюкзак и принялся рыться в нём, пытаясь отыскать флягу с водой. Он выкладывал вещи на стол, запасные батарейки, сухпаёк, бинты, карту. И журнал. Тот самый, довоенный, который читал в салоне.

Горелов приблизился. Остановился у стола, посмотрел на обложку. На глянцевой бумаге блондинка всё так же загадочно улыбалась, сверкая брильянтовым колье.

— Тереза Мэй, — проговорил Горелов.

И как мне показалось, голос его прозвучал чуть задумчиво.

— Что, знакомая? — спросил Жила, со своей усмешкой, явно не ожидая утвердительного ответа.

— Да, встречались, — кивнул полковник. — Пару раз.

Лёха оторвался от рюкзака. Повернулся, посмотрел на Горелова с интересом. Я тоже посмотрел.

— Встречался? С этой блондинкой?

— Жил какое-то время в США, — пожал плечами тот, заметив наши взгляды. — Сейчас уже нет никакого смысла скрывать. Государства, которому я служил, больше нет. Да и страны, в которой жил, тоже.

Он говорил спокойно, без рисовки, как о чём-то обыденном. Я продолжал смотреть на него и пытался совместить в голове две картинки. Невысокий мужик в камуфляже, офицер ГРУ, и голливудская звезда с обложки глянцевого журнала. Не совмещались.

— Тереза Мэй, — повторил Жила, будто пробуя это сочетание на вкус.

— Познакомились на одном приёме, — пояснил Горелов. — Я тогда работал по линии военной разведки. Неофициально, сами понимаете. Пересекались пару раз на светских мероприятиях. Благотворительные вечера, приёмы. Ничего такого. Просто знакомство.

Он замолчал, глядя на обложку. Потом добавил, тише, будто разговаривая сам с собой:

— У неё было своё шоу. «Голос нации». Самое рейтинговое в Штатах. Она умела задавать вопросы так, что политики начинали заикаться. А я в то время изображал успешного бизнесмена. Максимильян Гир. Так меня звали там

Он усмехнулся, коротко, невесело.

—Несколько лет я жил в Штатах. Дом в Хэмптонсе, бег по утрам вдоль океана, деловые завтраки с сенаторами. Всё было… настоящим. Почти настоящим.

Жила слушал молча. Я заметил, что он перестал рыться в рюкзаке и теперь стоял, опершись рукой на стол, и внимательно смотрел на Горелова. Лёха редко проявлял интерес к чужим историям. Должно быть, что-то в голосе полковника его зацепило.

— А как ты здесь оказался, под землёй? — спросил Жила.

— Случайно, — ответил Горелов и не стал вдаваться в подробности. — В день удара выполнял приказ. Должен был спуститься в бункер, обеспечить охрану первых лиц. Первые лица не приехали. Вроде бы сбежали куда-то на Урал. Связь пропала. И мы застряли здесь на девять месяцев.

Он отложил журнал и отвернулся.

Собственно, на этом наша миссия была закончена. Дальше предстояла рутина, переговоры с Богдановым, согласование, решение судьбы двух сотен человек, запертых под землёй. Но это было уже не наше с Жилой дело. Мы своё сделали, нашли бункер, оценили обстановку, вышли на контакт. Остальное политика. А политику мы оставляли тем, кто умел ею заниматься.

***

Следующие несколько дней прошли на базе. Мы отдыхали, насколько вообще можно отдыхать в лагере беженцев, где каждая минута наполнена каким-то движением, криками, работой. Отсыпались, отъедались, приводили в порядок снаряжение.

От Шубина на поверхность поднялась делегация в виде Горелова с несколькими своими ребятами. Они долго сидели в палатке у Богданова, что-то обсуждали за закрытым брезентовым пологом. Голоса доносились приглушённые, но по тону было ясно, что разговор идёт непростой. О чём именно говорили, я не знал. Да и не особо интересовался. Моё дело подземка, а не дипломатия.

Оля окончательно перебралась к Наташе. Медик взяла её под крыло, обучала перевязкам, уколам, базовым навыкам. Девушка оказалась способной. Руки у неё были ловкие, голова соображала быстро. Даром что модель. И я всё чаще замечал её рядом с Жилой. То она несла ему завтрак, то сидела у костра, слушая, как он рассказывает про старые вылазки. Лёха, по обыкновению, виду не подавал. Но я-то видел, что он позволял ей быть рядом. А для Жилы это было равносильно признанию.

Я усмехался про себя, но помалкивал. Не моё дело.

А потом, после полудня четвёртого дня, Горелов вышел от Богданова. Мы с Жилой как раз оказались рядом, возвращаясь со склада, где проверяли снаряжение перед следующей ходкой. Столкнулись с полковником лицом к лицу.

— Ну что? — спросил Лёха без предисловий. — Будут поднимать людей на поверхность?

— Пока нет, — ответил Горелов. — Да я и не уверен, что многие захотят. Учитывая, что здесь происходит, а там они… ну, не нуждаются.

— По-прежнему жизнь в бункере?

— Они пока да.

Жила помолчал. Потом спросил:

— А ты? Судя по твоему ответу, ты этого делать не собираешься?

Горелов помедлил. Было видно, что он тщательно подбирает слова. Не для того, чтобы солгать, а чтобы сказать ровно столько, сколько нужно.

— Нет. Я планирую двигаться дальше.

— И куда же, если не секрет? — позволил себе лёгкую усмешку Жила.

— В США.

Я удивлённо уставился на полковника. Может, ослышался? В США? Через полмира, через океан, через радиоактивные пустоши и разрушенные города? После всего, что случилось?

Горелов полез в нагрудный карман и достал маленький предмет. Серебряная зажигалка Zippo, поцарапанная, но целая. Он щёлкнул крышкой. Звук вышел резкий, звонкий. На боковой грани, в свете серого дня, как я заметил, была гравировка на английском: «Моему герою. С.»

— Сегодня, в лагере, мелкий пацан принёс мне вот эту вещь, желая обменять на еду. Видимо, все-таки судьба.

Лёха хмыкнул, доставая папиросу.

— А почему сразу не на Луну? — спросил Жила, не удивившись.

— Потому что на Луне нет той, кто подарила мне это, — ответил он. — А в США, может быть…

Он не закончил. Да и не нужно было. Я и так понял, что этот человек собирался пересечь континент, чтобы найти женщину, которую любил и которую сам же оставил, спасая свою страну. Женщину, которая, возможно, давно мертва. Но пока он этого не знал, он верил. И эта вера гнала его вперёд.

— Ну, тогда удачи, — просто ответил Жила. И отвернулся.

Я последовал за товарищем. Напоследок обернулся на Горелова, который стоял у палатки, глядя нам вслед, сжимая в руке зажигалку. И думал, псих он или нет? Тащиться на другой континент, когда мир рухнул, когда связи нет, когда каждый километр риск? Полное безумие. Но в этом безумии было что-то, чего я не мог не уважать. Что-то, что заставляло задуматься о себе.

Мы шли через лагерь. Серое небо всё так же висело над головой сплошной пеленой. Дождь моросил, мелкий, противный, уже третий день подряд. Люди у костров кутались в одеяла и куртки. Где-то плакал ребёнок. Где-то переругивались солдаты. Лагерь жил своей жизнью, тяжёлой, скудной, но всё-таки жизнью.

Жила шагал впереди, засунув руки в карманы. Я смотрел на его широкую спину и думал о том, как странно всё обернулось. Небеса рухнули вниз. Города превратились в пепел. Миллионы людей исчезли, будто их и не было. А жизнь, упрямая, не поддающаяся логике, продолжалась.

Вот Жила. Человек, который годами жил только подземкой. Потерял семью, а в последние месяцы вообще не имел привязанностей. Казалось, ему ничего не надо, кроме туннелей и фонаря. А теперь он строил что-то с Олей, бывшей моделью, девушкой из бункера, которая месяц назад не знала что там вообще на поверхности. Я видел, как она смотрела на него, и видел, как он позволял ей оставаться рядом. Этого было достаточно.

Вот Горелов. Кадровый офицер, полковник ГРУ, семь лет проживший под чужим именем в чужой стране. Человек, который пожертвовал всем. Любовью, семьёй, домом, ради того, чтобы сорвать планы врага. А теперь он собирался ехать через полмира, чтобы найти жену, с которой его разлучила сначала работа, а потом война. Жену, которую он сам заставил ненавидеть себя, чтобы она не пошла за ним. И теперь, когда всё рухнуло, он хотел вернуться. Не для того, чтобы всё исправить. Что там исправлять, когда мир кончился? А просто чтобы найти её. Увидеть ещё раз. Или хотя бы узнать, что с ней стало.

Да, мир рухнул. Да, будущее было туманным и пугающим. Да, мы понятия не имели, что будет завтра, через месяц, через год. Но пока есть люди, которые готовы идти вперёд, через подземку, через континенты, через страх и неизвестность, жизнь продолжалась.

Жила остановился, обернулся. Посмотрел на меня.

— Чего задумался, Крот?

— Да так, — ответил я. — О жизни.

— О жизни? — хмыкнул он. — О жизни пусть философы думают. А у нас завтра ходка. Выспаться надо.

— Выспимся, — пообещал я.

И мы пошли дальше, к казарме, к койкам, к короткому, но такому необходимому сну. А завтра снова вниз. Завтра снова фонарь, рельсы, шпалы и бесконечная темнота, полная людей, которым нужна помощь. Потому что пока есть люди внизу, кто-то должен идти за ними. И мы шли.