Монголка

Говорят, к ней едут со всей области. Из соседних районов, из города, а бывает — и вовсе издалека, из мест, о которых здешние жители и не слыхивали. Едут на своих машинах и на автобусах, пересаживаясь на попутки у развилки, где асфальт кончается и начинается грейдер. Едут тихо, без огласки — не принято у нас признаваться в таких вещах вслух. Но едут.
Деревня Белые Воды живёт неспешно и немного дремотно, как живут все деревни в тридцати километрах от областного центра — ни совсем умершие, ни по-настоящему живые. Огороды, заборы из горбыля, собаки на цепях, тополя вдоль единственной улицы. Монголку здесь знают все, но говорят о ней осторожно, с той особой уважительной сдержанностью, с какой говорят о вещах, которые не вполне понимают, но уважают.
Зовут её Ногоон. Что означает это имя, мало кто знает. Сама она не объясняет — не потому что скрывает, а просто потому что слов не хватает. По-русски она говорит плохо, с трудом, выдавливая из себя короткие фразы, как будто каждое слово стоит ей отдельного усилия. Но как-то всё равно понятно. Как-то всё равно доходит.
Она вышла нам навстречу сама — высокая, неожиданно высокая для монгольской женщины, почти под косяк, — и худая той особой сухой худобой, в которой нет немощи, а есть что-то похожее на натянутую тетиву. Лет ей было не понять сколько. Может, пятьдесят. Может, семьдесят. Лицо узкое, тёмное от солнца и ветра, с высокими скулами и раскосыми глазами цвета крепко заваренного чая. Глаза эти смотрят на тебя спокойно и как-то насквозь — не пугающе, нет, но так, что хочется выпрямиться и не сутулиться. Волосы чёрные с сильной проседью, убранные в тугой узел на затылке. Одета просто: тёмная юбка до щиколоток, кофта с мелким узором, на ногах мягкие домашние тапки. На запястье — несколько нитей бисера, красного и синего.
— Здравствуй, — сказала она мужу и улыбнулась. Улыбка у неё оказалась неожиданно тёплая, почти молодая. — Как папа?
Муж ответил, что папа хорошо, копал прошлым летом картошку. Она кивнула, будто именно этого и ожидала услышать.
Помещение, в котором она принимала, стояло чуть в стороне от дома — небольшая постройка, явно когда-то бывшая летней кухней. Снаружи — крашеные доски, старое дерево, два окошка с наличниками. Но внутри всё было иначе.
Уже в дверях тебя встречал запах — густой, незнакомый, немного смоляной и немного травяной, с какой-то сладковатой ноткой, которую я так и не смогла определить. Не ладан, не полынь — что-то своё, степное, чужое и почему-то успокаивающее.
Первая комната была маленькой и низкой, с двумя окнами, через которые в тёплый майский день лился рассеянный свет. Весь пол был застелен ковриками — яркими, пёстрыми, с геометрическими узорами в красно-синих и охристых тонах, с завитыми рогами архаров и силуэтами птиц по краям. Коврики лежали вплотную, один к другому, без единого просвета досок. По стенам висели полки с пучками сухих трав, связанных бечёвкой, с небольшими узелками из цветной ткани, с глиняными горшочками, аккуратно закрытыми крышками. В углу стоял маленький столик, покрытый вышитой скатертью, на нём — термос, пиалы, блюдце с карамельками в бумажных фантиках. Несколько человек сидели вдоль стены на ковриках, кто-то держал пиалу с чаем, кто-то листал телефон, кто-то просто смотрел в окно. Никто не разговаривал. Тишина была не тягостной — домашней.
Ногоон кивнула нам на свободное место, налила чай. Чай был странный — не чёрный и не зелёный, с каким-то молочным привкусом и травяной горчинкой. Я выпила пиалу и почувствовала, что плечи немного опустились.
Вторая комната была отделена занавеской из плотной ткани, расшитой всё теми же красно-синими узорами — ромбы, восьмиугольники, ломаные линии, похожие на горные хребты или на след птичьей лапы. Когда занавеска отдёргивалась, чтобы впустить очередного человека, оттуда выплёскивался тот же запах, только сильнее.
Там тоже всё было в ковриках. В центре комнаты лежало толстое стёганое одеяло — для тех, кого укладывали. Вдоль одной стены — низкий деревянный комод, на нём расставлены маленькие фигурки, несколько камней, округлых и тёмных, пузырьки с жидкостью, бусы, кусок какого-то янтарного вещества в блюдечке. На стене над комодом — небольшое изображение, которое я не успела рассмотреть толком: что-то между иконой и танкой, с золотым фоном и тёмной фигурой в центре. Перед ним горела маленькая свечка в железной подставке.
Кашель начался у меня в марте.
Сначала это было обычное — першение, лёгкое недомогание, температура день-два. Я не обратила особого внимания. Выпила парацетамол, попила чай с малиной, полежала день. Но потом температура ушла, а горло осталось. И кашель — не ушёл. Он менялся, приобретал разные обличья, но не уходил.
Сначала я делала всё, что делают нормальные люди. Полоскала горло — содой с солью, хлоргексидином, ромашковым отваром. Пила таблетки от кашля — сначала сухие, потом влажные, потом снова сухие. Ингаляции с минеральной водой, с эвкалиптом, с физраствором. Мёд с маслом, мёд с луком, мёд с алоэ.  Молоко с содой и сливочным маслом на ночь. Барсучий жир, который нашёлся в дальнем углу аптечки, — размазывала на грудь и спину, укутывалась, засыпала, просыпалась от собственного кашля.
Потом я пошла к участковому терапевту. Она послушала, нахмурилась, выписала антибиотик. Антибиотик помог — через неделю кашель почти пропал, я уже было решила, что всё, конец. Но стоило закончить курс, кашель вернулся. Другой немного — не такой острый, но упорный, приступообразный, тот, от которого слёзы брызгают из глаз и перехватывает дыхание в самый неподходящий момент. На работе, в магазине, среди ночи.
Пульмонолог в городской поликлинике посмотрела снимок, сказала, что лёгкие чистые, назначила ингалятор. Ингалятор снимал приступ, но не убирал причину. Аллерголог предположил постинфекционный бронхоспазм, прописал антигистаминные. Через месяц я знала наизусть все составы своей аптечки и устала.
— Поедем к монголке, — сказал муж однажды вечером.
В такие моменты соглашаешься на всё.
Утром я собрала, что велел муж: пластиковая бутылка с водой, кусок мыла в полиэтиленовом пакете, пачка хорошего чаю. Мы выехали около девяти. За городом дорога стала тише, потянулись поля, ещё не до конца проснувшиеся от весны — бурые, с прошлогодней стернёй, местами уже с нежной зеленью. Полчаса — и мы свернули на грунтовку.
В первой комнате мы сидели около сорока минут. Я пила чай маленькими глотками и смотрела в окно, за которым качалась старая яблоня, ещё без листьев, вся в сухих скрученных плодах, забытых с осени.
Потом Ногоон вышла из-за занавески, посмотрела на меня и кивнула.
В комнате она уложила меня на одеяло — прямо на пол, на коврики. Попросила расслабиться. Потом начала двигать руками вдоль тела, не касаясь, а потом касаясь — плечи, рёбра, живот. Называла что-то вполголоса по-русски, с усилием: «Здесь холодно. Здесь держит. Здесь зажато». Я не понимала, как она это определяет, но она называла именно те места, где я сама ощущала что-то — тяжесть, натянутость, комок.
Потом был массаж — не жёсткий, но глубокий, вдоль лопаток и вдоль позвоночника. Потом она шептала — долго, монотонно, на своём языке, почти неслышно, только губы двигались. Побрызгала чем-то из маленькой бутылочки — вода или что-то ещё, почти без запаха.
Потом взяла мою бутылку с водой, моё мыло, мою пачку чаю. Держала в руках по очереди. Шептала над каждым предметом. Вернула, показала: вода — пить понемногу, мыло — мыть горло, чай — заваривать.
— Приехать через неделя, — сказала она. — Хорошо будет.
Через три дня я заметила, что приступы стали реже. Через пять — что могу лечь спать, не боясь проснуться от кашля. Через неделю горло было чистым.
Я не знаю, как это объяснить. У меня нет ни одного разумного аргумента в пользу того, что произошло. Я знаю, что кашель может пройти сам — постинфекционное воспаление рано или поздно стихает. Я знаю, что вода есть вода, и мыло есть мыло. Я знаю всё это.
И всё равно я поехала повторно.
Ногоон открыла мне дверь, посмотрела и улыбнулась- той светлой улыбкой, которая стирает возраст.
— Хорошо? — спросила она.
— Хорошо, — ответила я.
Она кивнула — спокойно, без удивления, как будто именно этого и ожидала. Налила чай.
За окном качалась яблоня. На этот раз на ней уже были листья.