Жребий

    Ж Р Е Б И Й

К Н И Г А   П Е Р В А Я


Евгений Поляков


















Оглавление

        Часть первая.
Глава первая – стр. 3
Глава вторая – стр. 8
Глава третья – стр. 17
Глава четвёртая – стр. 37
Глава пятая – стр. 45
Глава шестая – стр. 52
Глава седьмая – стр. 62
Глава восьмая – стр. 74
Глава девятая – стр. 83


         Часть вторая
Глава первая – стр. 87
Глава вторая – стр.  95
Глава третья – стр. 104
Глава четвёртая – стр. 114
Глава пятая – стр. 121
Последняя глава – стр. 126








               
— Кто ты?
— Я  — твоя половинка.
— Ты одна?
— Да, как и ты.
— Я не один.
— Глупенький — я же одна.
— Нет, это не правильно, я всё придумал!
— Придумать можно лишь то, что есть в жизни.
(Из разговора, услышанного в аэропорту)

Глава  первая
      Кубики кувыркнулись в последний раз и замерли. Жребий брошен. Двое, он и она, определены. Они не будут знать друг о друге, их души не будут невольно  тянуться стрелками компасов к полюсу предназначенному только для них. У избранных никогда не возникнет смутное чувство, точно у ребёнка прачки, нагулянного от дворянина: я им неровня, во мне иная кровь. Не минует их школьная любовь, дружба, испытание души грузом чужой неразделённой любви, а парня холостяцкие отношения с женщинами. Но ждущее своего часа чувство, словно поводырь слепых, поведёт их по жизни, шепча про себя:  не он, не она.  Тайну: вы избранные и счастье твоей половинки зависит от тебя, откроют парню при самых чрезвычайных обстоятельствах.
      
      Бог отошёл от стола — дело сделано.               
   — Ну, помощнички, — обратился он к Илье и Николаю, — сверху поглядывайте, да к избранным лишний раз не суйтесь. Не удержитесь, в сон кому залезете, лишнего языком не молоть. Ещё раз напоминаю: не гоните их навстречу друг другу, точно шар кием к лузе, окажутся, где надо, сами найдутся. Особо отмечу: сердец коснётесь едва-едва, раз, другой — и достаточно. Помните, Любовь из уважения доверила вам торжественный ритуал своего пробуждения. Если переусердствовать, она полыхнёт степным пожаром. — Бог строго посмотрел обоим в глаза, — Разбудите, далее вы по большей части зрители.

      Бог сказал, предупредил, напомнил, строго посмотрел, но он знал: не удержатся, не справятся с переживанием души, «вызова на ковёр» им не миновать. Да, знал, не потому что он Бог, а как всякий мудрый, отзывчивый человек. 

       Снизу загудел прокуренный бас, — По-товарищески советую: за ними строже поглядывай. Размякнут, слезу пустят, самодеятельность развернут, потом не разгребёшь. Не в лесу живём, знаем.
   — Советчик, уговор наш помнишь: к избранным не лезть.               
   — Внизу смачно плюнули, с обидой забасив, — Я, к ним? Ты меня уважаешь?
   — Уже принял?
   — «С утра накатил — целый день свободный». Люблю Михаила, умнейший человек.
   — Не горячись, я так, чисто риторически, для общения.
   — Уволь, отец родимый, что там избранные, лишь только Любовь взялась за дело, я сразу понял: её подопечные — ненормальные!  Им чужды алгоритмы, интерполяция вкупе с экстраполяцией, у них нет системы координат. Можно рассказать, как двое себя ведут, но почему и будущие шаги не объяснить, не предположить.   
  — Ты пойми, не понять нам людей в сердечных отношениях. Мы, как не пухни голова от вопросов, сторонние наблюдатели, а они в жизни задыхаются счастьем, мучаются, страдают, гибнут, прощают, ненавидят, опять прощают, но никогда не откажутся от любви, не смогут жить без неё.
   —Всё равно в толк не возьму, на кой бес себе маяту такую придумали? Счастья на земле не прибавляется, благополучные пары сосчитать, копыт хватит.
   — Надеюсь, когда-нибудь поймёшь. Пойду, будет время, ещё поговорим.
   
      Пора пускать парня по пути жребия, но житейский опыт, годы, прожитые на северах, отметают придуманные сюжеты.  Прервал переборы вариантов сам герой, привидевшись во сне: «О Заполярье не понаслышке знаю, учую лажу героическую — упрусь, двух слов дальше не напишешь. Чего у тебя будет? повесть? роман? новелла? Сам не знаешь? Ладно, назовём: произведение. Название у него судьбоносное и мне не терпится девочку эту увидеть. Начинай быстро, просто, жизненно».  Проснулся, кофейку попил, меня и осенило, — Не надо нам тащиться за три перевала. Сломай ему ногу или вывихни, пургу метров так 30 в секунду, 15 метров до двери общежития через теплотрассу, не я их выдумал, на всех северах они есть. Условия, соответствующие его запросу: просто и жизненно. Не счесть случаев гибели людей, замёрзших в трёх шагах от дома.
       Вперёд, герой! Жребий выпал на небесах, а на Земле всё от вас двоих зависит.

      В Посёлке выражение:  пурга разыгралась не имело того смысла как на «материке». Дуло всегда головы не поднять, ложись на ветер, не упадёшь. Различие было в количестве дней, которые она бесновалась. В тот день утро ничего не предвещало; в обед начало поддувать; потом снег, мусор, всё не устоявшее перед напором ветра понеслось, полетело под его завывание. В конторе женщин отпустили домой, живущим на окраине, в общежитии, выделили провожатых. Мужчины остались до конца рабочего времени и заодно на случай ЧП. Выдрессированные пургами службы поселка редко давали сбои, и все вовремя разошлись по домам. Обычное дело. Наш парень заскочил в магазин за привычным набором продуктов для холостяцкого ужина.
      Позволю маленькое отступление.
      Пробиваясь сквозь снежные вихри к теплым квартирам, нагруженные сумками  забитыми до верха продуктам, люди утопали в сугробах, падали, спотыкаясь о рёбра застругов, летели кувырком с отвесных, спрессованных ветром наносов снега. Интересный момент: весной из сугробов начинали вытаивать банки зелёного горошка, колбаса, куски сливочного масла и прочие продукты, но спиртное среди «подснежников» не припомню.
      Загрузившись позициями списка, отточенного холостяцким мудрым бытом: хлеб, яйца, колбаса «Одесская» (другой не завозили), бутылочка приятного болгарского вина, он двинул к месту проживания, рассекая молодым сильным телом осатаневшие струи снега. Одолев длинный прямолинейный участок пути с постоянно дующим вмордувиндом, оказался на траверсе торца соседнего с общежитием дома, где висел прожектор, как ориентир, чтобы никто по ошибке не завернул в тундру, когда снег и ветер не давали головы поднять. Взяв курс на румб правее, он вышел на финишную  прямую, где почти в самом конце её влетел ногой в проволочную петлю.  Повезло пареньку, пожалела судьба по доброте душевной, учитывая разнообразие членовредительного мусора, оставленного строителями.
       Хм, подобная мягкотелость рока (неубедительные повреждения в свете последующих событий) меня определённо не устраивает. Чтобы не быть заподозренным в пристрастии к нагнетанию чернухи, приведу случай собственных страданий на просторах кочковатой тундры. Неприятность произошла в начале июня, когда ласковое солнышко Чукотки, лишь на малые сантиметры отогрело шкуру вечной мерзлоты, и нога, неосторожно поставленная на макушку кочки, резко скользила по травке, встречая не упругость, а каменную твёрдость  природного растительного объекта. Я …
   — Эй, старина, задубел, твою…
   — Не капризничай, будь мужчиной, общественности определённо интересно познакомиться  с тонкостями заполярных зон.
   — К лешему твои тонкости, они мне, как костыли хромому знакомы! А любопытствующие несгибаемые приверженцы тёплых климатических зон могут в соответствующей литературе узнать особенности тундры от солифлюкции до термокарста.
   — О, сколь я тебе признателен за упоминание сладкозвучных слов!
   —  Ыыыыы!
   — Немножко о посохе пастушьем скажу — и к тебе.
   — С каким людоедским наслаждением я насадил бы тебя на этот кривой шампур!
   — Совершенно верно! — кривой. Гениальное изобретение пастухов-рационализаторов. Ты опираешься на него ладонью, он, благодаря своему изгибу, прокручивается под рукой, занимая устойчивое положение. Вы делаете шаг и переставляете посох, не выбирая места — он сам выберет надёжную точку опоры, опять же за счёт кривизны. Ко всему, его не надо высоко задирать как прямолинейную трость, приспособленную для прогулок по дорожкам английского парка, проворачиваясь в руке, он словно обтекает препятствие. Именно при его помощи я ковылял до палатки с потянутой лодыжкой около двух километров. Извини, дружище, для правдоподобности  мы тебя коленочкой другой ноги о заледенелый натёк воды из теплотрассы — хрясь!
   — Ууууууууу!
   — Не ветер? Нет, ветер: шшшш. Чудненько, можно продолжать.   
 
      Резкий «стоп!» и бешеный удар пурги свалил беднягу на землю, причём нижняя часть ноги была зафиксирована нежданным капканом, а другая нога саданулась коленом о ледышку. Ветер, поглотив ненормативное восклицание пострадавшего, принялся трепать случайную жертву. Злая ирония судьбы: он валялся прямо под окном своей комнаты, светившей сквозь несущиеся струи снега мигающим жёлтым светом, а в какофонию пурги прорывался гул молодой жизни, резвящейся за стенами общаги. Он, как стрелка компаса, развернулся головой к ветру, восстановив направление. Теперь освободить ногу, попробовать встать. Ударившая боль не шутила: не умничай, ползи! А часики тикали. Ледяные струи прошивали с головы до ботинок. Снег с песком били в лицо, не давали дышать. Тело с трудом выполняло команды мозга. Расстояние, раньше преодолеваемое в несколько прыжков, казалось бесконечным. Близость теплотрассы усугубляла положение: из-под короба, идущего над землёй, дуло чище, чем из трубы. Галька не давала хорошо закогтиться, высушенная морозами и ветром, она текла под руками подобно льняному семени. Он напоминал жука, пришпиленного булавкой:  лапками гребёт, а сам ни с места. Немного продвинуться удалось, под рукой был трап, но пальцы соскальзывали с обледеневших брусков-ступенек.  Повернувшись на бок, попытался зацепиться за первую стойку перил. Ветер опередил, влепил заряд снега. Новая попытка оказалась успешней. Скоро он сполз к ступеням короткой лестницы перед  дверью в общежитие. Радость была невелика, он крепко окоченел, потерял способность двигаться. Губы свело ещё раньше. Порывы пурги доносили обрывки песни «БОНИ М» — ребята веселились от души. — Хотя бы побежали к Карповым за коньяком, — поделился он мечтой с притихшей надеждой. Испугавшись, что она оставит его, приняв сказанное за предсмертный бред, пояснил, — Традиция, понимаешь, традиция: на пике веселья непременно сбегать в соседний дом. Сначала надо поорать под окном: Карпов, у тебя есть коньяк? Потом, уже на лестничной  площадке, не стуча в дверь, конкретизировать суть вопроса: Карпов, отдай нам коньяк! — Надежда приободрилась, — Ну, если непременно, то такое почитание традиции вселяет в меня надежду. — Тут же она свалилась в пессимизм и критику его мечты, — Нам неизвестно: когда они побегут. Это тоже, что зимой ждать голым автобус, не зная расписания. Вообще надеяться на мечту — путь в никуда. — Надежда откланялась. Он вскипел, — Закон подлости не даёт сбоев. А спасение, вот оно, на расстоянии вытянутой руки, кончики пальцев чуть-чуть упираются в дверь. Прямо  дьявольское иезуитство! — На смену злости пришло безразличие, потянуло в сон.               

      Николай и Илья переглянулись.
   — Пора вмешаться, иначе, — вздохнул Илья, — благое дело накроется медным тазом, парень натурально потерял интерес к жизни. Надо взбодрить, усилить мотивацию. Чаще её мужикам  что, вернее, кто пришпоривает? Правильно — женщина. Думаю, момент, соответствующий условию жребия, наступил, мы можем ему сказать: «Дружище, так-то и так, поэтому окоченеть на данном этапе тебе нельзя».
     Избранный между тем делал попытки ухватиться за порог, теряя остатки сил. Мозг впал в прострацию и лишь повторял строчки:  «А красивый твой скелет, может быть, отыщут люди через десять тысяч лет». Неожиданно куцая декламация оборвалась.  Он отчётливо услышал голос, — Бардовщинкой услаждаешься, а не знаешь: на другом конце страны судьба одной девушки, твоей половинки, зависит от тебя. Заползёшь в тамбур, живым останешься — встретитесь, откроется вам любовь на всю жизнь. Замёрзнешь, кишка тонка окажется, век ей одной маяться! Сообразил? — не для себя ползёшь, для неё. — Голос вещал реальный, не порождённый бредом замерзающего сознания. Тот, которому он принадлежал, был где-то рядом. Парень, через силу  ворочая головой, осмотрелся — никого. — Сказал, ушёл, бросил меня? Сволочь! — взвыл он и рванулся вперёд. Ярость была столь велика, что включилась в работу нога с повреждённой лодыжкой и другая, с побитым коленом, уже слабо тормозящая болью. Половина задубевшего тела висела через порог в тамбуре, отчаянно хватая руками всё попадающее под пальцы, он втянулся в теплое помещение. Со стуком захлопнувшейся двери понял:  спасён — и отрубился.

      Очнулся он в комнате с белым потолком, с видом на Надежду, Надежду Фёдоровну, врача поселковой больницы.
   — О, воскрес наш  «два в одном». Везунчик, быстро тебя доставили, уазик к общежитию не пробился, ребята на руках с «поля боя» вынесли.
   — Почему «два в одном»?
   — Ты совместил несовместимое: и ползун отменный, и летун. В приличном окостенении лестницу штурманул, а с койки столько раз взлетал, что не сосчитать. Девушку, напророченную тебе, рвался увидеть, сказать, что живой, клялся: одна не останешься. Скажи номер, позвоним, изведётся ведь дивчина.               
   — Не знаю я ни адреса, ни номера телефона и с девушкой этой не знаком. Одно знаю: живёт где-то на «материке» и встретиться нам надо, иначе обречена на одиночество. Мне в тамбуре был голос свыше.               
   — Уникальный случай, впервые слышу романтический бред после выхода пострадавшего из бессознательного состояния. Интересно, искать как будешь? Только в Иваново не суйся, там ткачихи после первого вопроса: не ты ли моя суженая? — на атомы разнесут подарок неба. И в сельской местности сладко не будет, парни конкурентов-претендентов из соседних деревень с кольями гоняют и знать не желают о всяких предначертаниях. Расчертят без лекала и линейки. Сама деревенская.               
   — Зря Вы так, в Вас врач пересиливает женщину. Понимаю, велик соблазн заиметь нестандартный случай  в картотеке, забитой описаниями видений прозаической белой горячки. Трудно устоять, только сомнительно, чтобы красивая и умная женщина не почувствовала сердцем божий промысел.
      Лесть, в нашем случае озвученная правда, сработала. Порозовев, смущённо поправляя причёску, с укоризной в голосе Надюша проворковала:
   — Трудно не согласиться с приятными  доводами, но ты, пройдоха, подпортишь материал для статьи. Ситуация как на субботнике: некрасивые  идут домой, красивые метут площадь.               
   — Эх, для науки в виде вашего обворожительного образа ничего не жалко. Хотите, напишу: моим выкрикам в бессознательном состоянии объяснения дать не могу.               
   — Вдруг с материка с молодой женой прилетишь, с половинкой.  Не совестно будет перед самим собой, что глас провидения на лесть красивой врачихе променял?               
   — Совестно? Случится такое, грешок мой обратится в забавную историю. — Он пристально посмотрел на Надежду, — Ваши глаза выдают Вас: Вы верите мне, что в тамбуре голос был. Обещаю, я приведу её к Вам и скажу: «Наша с тобой Надежда Фёдоровна, она помогла нам, не посчитав бредом  откровение небес». Ого, результат общения с умной женщиной налицо, мне надо немедленно лететь на материк, лёжа на койке, я не могу надеяться на успешные поиски. Теория, мой друг, суха, а древо жизни зеленеет. Поверим теорию практикой. Отдадимся воле провидения. Что за день недели? когда самолёт?  — лечу немедленно!               
   — Красота — страшная сила! Раневская,  несомненно, имела в виду тебя. Своей помороженной физиономией ты и слепых распугаешь. Представить не могу, до чего надо в одиночестве озвереть, чтобы на подобную яичницу клюнуть. Ренегатством попахивает, только без народного средства не выкрутимся. Ради твоей суженой предам  классическую  медицину — буду лечить гусиным жиром.  Одно волнует: не напрасный ли труд? вдруг оригинал пострашнее окажется?               
   — Я не Ален Делон, не жгучий брюнет с голубыми глазами, но девочек не пугаю, глаза они от меня не отводят. И ещё, у нас же откровенный, доверительный разговор? у мужчины красота второстепенная вещь, главное мужские качества, душа и, скажем, краеугольный камень мужского предназначения  — половая функция.               
   — Ой, уморил! Представляю картину: найдёшь свою суженую, скажешь: «Я твой, а ты моя по воле небес, вместе по жизни пойдём! Страшноват? Привыкнешь, зато у меня выдающаяся, без гиперболы, функция». Повезёт, если она на филфаке учится или математичка, шанс зацепиться есть, пока  сообразит, что термины родной науки лишь метафора. У тебя будет два варианта: сразу отхватить по щеке или успеть покорить её внутренним миром. Надёжнее провернуть церемонию знакомства  и покорение в сумерках, подальше от фонарей. — Надежда грустно вздохнула, — Увы, от красоты толку мало, много нас красивых да счастливых? И вас жизнь особо не жалует, пока молодые — бабоходы, пройдут годочки — лысина, алименты и укоры третей по счёту жены. Ладно, выздоравливай, у тебя будет по-другому, трудно будет, но по-другому. Сердцем чую.               
               
       В конторе горячка отчётов закончилась. Пятёрку на защите материалов никто не получил, да такое и невозможно. Попробуйте работать строго по инструкции — и вы завалите любое дело. Особо принципиальные оппоненты, нежелающие принимать реальное положение вещей, с примесью давних обид и ссор на профессиональной почве, выискивали пункты, подпункты, в конечном счёте, не влияющие на качество работ. Другое дело, что субъективная подрывная деятельность могла вылиться  в оценку работ на три балла. Плакала бы тогда премия. Все знали друг друга, как облупленных, причины придирок были известны, но нервотрепка повторялась на каждой защите полевых материалов. Отстояв не просто качественный результат, но упорство еле сгибающихся от холода пальцев, зарисовывающих обнажение, держащих лоток, отмывая шлих в ледяной воде ручья; сырые палатки-маршрутки с коптящим примусом вместо печки; карпение над картами; ноги, стынущие в болотных сапогах, а короче: честно отработанный полевой сезон, отряды накрывали столы, заслуженно расслаблялись. Самое интересное, кроме коллег из других отрядов, заглядывали на огонёк и зловредные оппоненты. Почему? А потому, что когда-то их тоже ели поедом комары на марях, они пробирались через скалистые перевалы с навьюченными лошадями, знавали холод и затяжные дожди, стояли перед комиссией и сражались с оппонентами. Ещё, возможно, их принципиальность покусывала совесть или искренне хотелось доказать коллегам, что они ошиблись в проведении границ какой-нибудь геологической свиты. Одним словом, тянуло оппонентов к родным душам, невзирая на неминуемые разборки. На следующий день в конторе появлялись люди в… нет, не в «чёрном», в чёрных очках. Странно, особенно когда полярная ночь не за горами. После защиты наступал тягучий камеральный период, а случалось, и вынужденного безделья. Такова специфика работ, поэтому руководство не побуждало, но приветствовала: уход в плановый отпуск; в счёт очередного; за свой счёт. Люди нужны были летом. Поэтому наш искатель быстро оформил бумаги, получил  деньги и через день уже летел прямым рейсом  Посёлок — Москва на ИЛ-18, заполненным на треть. Не сезон. Вот весной начнётся кутерьма, севера от Мурманска до Уэлена двинутся на юга. Программа нашего героя не поражала оригинальностью: родители, друзья, поручения, заказы и чутко прислушиваться к внутреннему голосу.
       Только в жизни обычно оригинальность и не нужна. Можно пойти за хлебом и огрести приключений больше, чем все дети капитана Гранта. Тем более то, что предрекал голос, было не поиском  друзей в «Одноклассниках».

Глава  вторая
      Прилетев во Внуково,  он позвонил родителям, и первый пункт списка ушёл вниз. Сегодня вечером они уезжали в санаторий, а далее по родственникам со всеми остановками.
      А как он хотел? — родным писать надо чаще, звонить.
      С армейским  другом повезло, был дома. Определив с ним время встречи, отправился в Москву к родителям геолога  передать устный, письменный и предметный привет: вяленого хариуса. Не откровение: подобное святое дело, бывает, сопряжено с большими нервными и застольными нагрузками. Можно с приветом угодить в такое беспощадное радушие и хлебосольство, что казалось: ты Фока из басни «Демьянова уха». Сия чаша его миновала, родители коллеги в своё время работали в экспедициях, ходили в поля, немало потрудились во славу Геологии, поэтому общие темы искать не приходилось. Грешок поболтать с хорошим человеком у него имелся, и данный пункт программы  прошёл приятственно во всех отношениях. Переночевав у них, ещё раз созвонился с армейским другом и выехал к нему пригородной электричкой.
      С волнующим чувством  он ступил на перрон. Пассажиры, точно муравьи, знающие свои дорожки и цели, быстро растеклись от вагонов, у которых он остался один. Друг встречать не пришёл. Прождав час в условленном месте, позвонил, трубка добросовестно передавала сигнал вызова, но ему не отвечали. Выход напрашивался  один: погулять по улицам невольным туристом, периодически названивая до отхода последней электрички.
      Любой провинциальный город в те годы и летом не соперничал развлечениями с Диснейлендом, а уж осенью и зимой подавно. Добросовестно выхаживая время сквозь падающий пушистый снег, он услышал знакомые ритмы «БОНИ М», те самые, когда пластался у общаги. Звуки неслись из здания напротив. Появилась естественная мысль: не плохо бы провести оставшиеся два часа в тепле, с танцующими девчатами, а последний звонок сделать с вокзала. Решено. Все его вещи были — небольшая сумка с гостинцами, как и положено, если вы отправляетесь в гости. Надо отметить, истинное имя им было дефициты: индийский чай со слоном и растворимый кофе, о существовании которого многие граждане страны и не подозревали. Любая вахтёрша не только бы пропустила, но и донесла бы на руках, куда вам надо, при виде того, что было доступно лишь блатным. Не тем блатным с косой чёлкой на глазах, золотой фиксой во рту и финкой за голенищем сапога, а тем, кто имел доступ к распределителям, подсобкам магазинов, торговым базам, имели знакомство, власть в особом мире под названием Советская торговля. К нашему парню это не имело отношения, Заполярье снабжалось на уровне Москвы.
      Забыл пояснить. На танцы, устраиваемые в школах, институтах, ПТУ и так далее, чужаков пускали неохотно. Само мероприятие являлось пыткой и головной болью для преподавателей. Расстояние между партнёрами в медленных танцах год от года катастрофически стремилось к нулю, причём сильно сжатому, а быстрые танцы воплощали откровенное падение нравов и походили на ритуальные пляски людоедов. Ко всему, парни,  разгорячённые афродизиаками (бутылка за 1р.47коп.), частенько бились за прекрасных дам и по поводу: рожа мне твоя не понравилась! А  ещё, по укромным местам, ужас какой! за всеми не уследишь, целовались влюблённые парочки и не очень. Как там, у Овсиенко:  «Может я смелая очень, что разрешила себя поцеловать?». Бедные наши учителя, воспитанные на вальсе и фокстроте, сколько же вы натерпелись, низкий вам поклон. Смирившись с рамками поведения и желаний, соответствующих возрасту, я не пробираюсь по водосточным трубам на танцы в школах и мне интересно: сохранилась ли уступка феминисткам — белый танец? — когда приглашают дамы. В руках умненькой девочки он серьёзное оружие. Можно достаточно больно настучать по самолюбию парня, отомстить подруге, подать сигнал и надежду на романтические отношения. Надо признаться, случалось и девчата из-за парней бились, но значительно свирепее и беспощаднее (свойственная женщинам от природы моногамия  жалости к сопернице не имеет изначально). Не пользоваться мне инетом, если вру, доподлинно известно, да что известно, лично знал, одна дивчина ходила на танцы с солдатским ремнём. Знаете, какая у него бляха? Ну, она этим ремнём и орудовала, если конкурентка пыталась позаимствовать её дружка на танец. За любовь надо бороться, особенно, если мужиков на всех катастрофически не хватает.
      Когда едешь по трассе, на скалах, обратных сторонах  аншлагов, дорожных знаков, читаешь страстные обращения к возлюбленным: «Оленька, я люблю тебя!», «Ленка! О, дождись меня!», «Ты ещё не свидетель Иеговы? Тог…», это не наше, дальше «Галя! Ты — солнце моё!» и т. д. в том же духе. Значит, есть она любовь! Главное в мире остаётся неизменным. Меняется количество макияжа, одежда, дозы силикона в ответственных местах, появляется пирсинг на пупке, татушки на соблазнительных зонах, а человек, по сути, остаётся прежним.               
       Между тем наш герой, сделав шаг в сторону манящих звуков, остановился. Периферийным зрением  он засёк в тени ларька движение некрупного объекта. В свете фонаря объект был определён как чёрный кот. Вид у него был без претензии на образ популярного героя суеверий. Заурядный бродячий котишка со своими проблемами, которые будут решены в мусорных баках на задворках  института. И всё же мутное волнение тронуло грудь, парень, до сего момента считавший атавизмами приметы любого толка, попятился назад. От неожиданного толчка в ногу он едва не упал — огромный пёс, боднув боком, пронёсся на перехват кота. Котяра, просчитав со скоростью ЭВМ: забег на длинные дистанции сегодня не его конёк, рванул назад, исчезнув за чугунной решёткой парка. Пёс без сожаления и нервного лая: ушёл сукин кот! обнюхав литые завитушки ограды, задрал ногу, побрызгал на столб. Посмотрев на парня, словно говорил: «Делай как я на это дело — и вперёд!», потрусил на противоположную сторону улицы. Волнение ушло, в ушах зазвучали бодрые строчки песенки из фильма «Дети капитана Гранта»:
       Кто весел — тот смеётся,
       Кто хочет — тот добьётся,
       Кто ищет — тот всегда найдёт!
 Не последовав призыву участливого барбоса совершить ритуальное омовение столба, он твёрдым шагом  пересёк улицу.
      Поднимаясь по ступеням к вратам временного рая, встретил двух запоздавших студенток. Рассказав им коротко свою историю, растрогал отзывчивые девичьи сердца. Его предложение: подкупить вахтёршу девчата отвергли, зная её преданность инструкции: чужих не пускать! Пожарную лестницу, брезентовый шланг из окна третьего этажа отмели, оставив пошлую экзотику для неспособных  достичь цели легальным способом. Одна из девчат предложила простое, верное решение: «В общежитии я не живу, у вахтёров информация о моей личной жизни весьма скудная,  поэтому сработает легенда: ты мой жених, приехавший с  Севера».
      Умница! Навряд ли стражу ворот в мир удовольствий придёт в голову мысль, что человек, отслуживший в Армии…  Простите, здесь архинеобходимо сделать отступление.               
      В те годы Армия имела незыблемый авторитет. Отслуживший парень  воспринимался взрослым, серьёзным человеком, на которого можно положиться, поручить ответственное дело. Считалось: любому оболтусу служба в рядах СА вправит мозги, сделает дисциплинированным. На ребят, не попавших на военную службу, девчата смотрели косо, подозревая скрытую ущербность. Откосить от армии большинству в голову не приходило. Конечно, имелся небольшой процент лжепацифистов, но с такими не рассусоливали, могли и отметочку в паспорт влепить: уклонялся от выполнения воинской службы или ещё не слаще: недееспособный,  а это крест на полноценности как гражданина. Такие были времена.
       Несомненно, у вахтёрши, проводившей осенью сына в армию, наш герой не мог вызвать подозрение. Это вам не студентик, не нюхавший пороха, или оболтус с улицы, хлебнувший дешёвого вина, рвущийся на танцы потискать девчонок или подраться для куража. Легенда вынужденного лазутчика сработала безотказно. Слава женскому изворотливому уму! Воспользовавшись полноправно гардеробом и получив номерок, он степенно, как и подобает будущему мужу, поднялся с фиктивной невестой в манящий гулом молодых голосов и музыкой зал. Рассыпавшись благодарностями, за дверями он расстался со своими благодетельницами.
       Ведущий сделал небольшой перерыв. По правилам боевого построения девчата и парни табунились у противоположных стен. Местами наблюдалась слабая диффузия противостоящих сторон на флангах, обусловленная неразлучными парочками. Глаза невольно спотыкались и задерживались на представительницах цветника, бушующего красотой молодости. Но искать здесь суженую парень не собирался. Ещё в больнице, когда впечатления стали терять яркость, его материалистическое мышление,  оправив пёрышки помятые  таинственным голосом, почти убедило его, — На грани между жизнью и смертью люди и не такое слышат. — Он возразил, — Надежда Фёдоровна с  её медицинским опытом и знанием предмета могла в прах разнести претензии моего бреда на мистику, и всё же душой она приняла пророчество. — Чудак, душа-то женская, суеверия, вера в чудеса, романтика накрепко прописаны в ней, будь она хоть лифтёрши, хоть профессорши. —  Спорить он не стал, только засыпая, губами, поехавшими в улыбку, прошептал,— А хорошо бы её найти. — Проснулся он с чувством, словно долго ждал праздник,  и вот сегодня, сейчас он придёт. Вчерашний короткий диспут вылетел из головы. Вспомнив разговор с Надеждой Фёдоровной, он засмеялся, — Ох, Вы шутница: Иваново, деревни и сёла. Ха-ха-ха! И в женские бани соваться не советуете? Дорогая моя Надежда, я понял: искать не надо, наша встреча будет такой же неожиданной, как голос в тамбуре и там, где её совсем не ожидаешь. — С такой, как сказал бы Кашпировский, установкой он без замирания сердца: а вдруг? скользил взглядом по девичьим лицам. Пройдясь ещё раз, похвалил себя, — Ты правильно думал: чтобы встретить свою единственную, достаточно найти место, где много девушек  —  слишком просто. Да! слишком просто. — Он уже прицеливался, какую из девчат пригласить на медляк, но сердце без объяснений вновь погнало его по кругу. На память он не жаловался  и, подчинившись капризу внутреннего голоса, видя те же лица, ворчал, — Вот девушка у колонны по-прежнему оживлённо разговаривает с подругой. — Это было первым и последним примером  его хорошей памяти. Брюзжание резко оборвалось, он безотчётно задержал на ней взгляд, она почувствовала, повернула голову, их глаза встретились. Он резко остановился, точно в стену упёрся. Сердце рванулось, замерло на мгновение, забилось, наполняя грудь тёплым томительным чувством. Видимо, тоже происходило с девушкой:  её лицо порозовело, она не слышала, не замечала, как подруга треплет за плечо, удивлённо повторяя, — Светка,  Светка, ты куда улетела? — Проследив её взгляд и увидев парня в похожем состоянии, с глупейшей улыбкой на лице, чуть отойдя, заинтересованно стала ждать развития событий.

      Он подошёл к ней, взял за руку и выдохнул:
   — Я нашёл тебя.               
   — Я терялась?               
   — Ты ждала меня, ждала, когда я тебя встречу.               
   — Почему именно я?               
   — Так решило Небо.               
   — Почему я не знала?               
   — Ты почувствовала мой взгляд  неслучайно — знание таилось в тебе до нашей встречи.               
   — Откуда ты взялся, оракул липовый!?
      Светка была раздражена. Раздражал не парень, она сама, подсознательное приятие его слов, особенно своё поведение: стою, как дурочка замороженная, почему не отшила сразу? Желания отшить не было, что злило ещё больше. Он не походил на парней, которые клеились к девчатам и в танце старались прижать плотнее, а руку с талии опустить пониже. Их выбор партнёрши укладывался в формулировку: смотри, клёвая тёлочка, чувиха и т. д. Таких Светка раскусывала с первого взгляда по походке идущих осчастливить бедных овечек, по самодовольным физиономиям и кратко, доходчиво давала отказ. А приглашение парня на белый танец нашей норовистой подругой не припомнит никто. Синим чулком девушка не слыла, стены на молодёжных вечерах  не подпирала, занятия танцами с дошкольного возраста заметно выделяли Светлану среди подруг. Конечно, приглашения она не всегда отклоняла, но это были проверенные совместной учёбой ребята, интересные собеседники, не смеющие и в мыслях допустить какую-либо вольность. Удивление и непонимание вызывало её заметная благосклонность  к некоторым институтским спортсменам. Она уважала их, понимала: не дала им природа тяги к знаниям, учёбе, но ребята честно выкладываются на тренировках, топчут свою дорогу в жизни, защищая честь института на соревнованиях. Когда накатывала сессия, спортивная братия частенько просила помочь с переводом, выручить конспектом. Они не прибегали к лисьим уловкам заполучить сыр, бухались в ноги: «Не погуби, матушка! проигрались, протренировались и всё мимо лекций». Дары в знак благодарности бескорыстная спасительница категорически отвергала. Коварная Светка незаметно для других, взглядами и жестами понуждала пригласить себя на быстрый танец. Она взимала плату, как удовольствие видеть их мученические, судорожные движения. Простим ей этот не столь великий грех.
      Её раздражение, разве мог он заметить  — перед ним стояла ОНА! Ничего не существовало кроме бездонного океана серо-голубых глаз. Закричи она на него, затопай ногами, взгляд выдал бы её, он говорил: «Я знала: ты найдёшь меня!». Но Светка не была бы Светкой, если бы её упрямая натура сдала без боя стены своей неприступности: «Хорошо, появились бреши, местами мы уступаем, но не надейтесь — ещё не вечер!». Полнейший самообман, каждое мгновение вечера вопило о «сдаче противнику без боя». Малейшие признаки обороны растаяли, шло своеобразное братание. На парочку обратили внимание. Многие, хорошо знавшие характер Светки, буквально оторопели от происходящего. Парень взял её руку, другую положил на талию… не может быть! они пошли в танце под хрипловатый голос Челентано.

      Автор — Сейчас всё встанет на свои места: она оттолкнёт наглеца и расстреляет из автомата!
      ВЧ (воображаемый читатель) — Какой автомат?!
      Автор — Не придирайтесь к словам, крышка парню, аминь!

      Музыка смолкла. Не разнимая рук, они вернулись к колонне. Диск-жокей, в прошлом отвергнутый поклонник, до сих пор лелеющий ноющие раны мужского самолюбия, злобствовал и торжествовал: «Час отмщения настал! Давай-ка, Светуля, поучаствуй в небольшом психологическом эксперименте!». Обычно первый белый танец объявлялся значительно позднее, но злопамятный служитель поп-музыки изменил традицию для осуществления мелкопакостного плана: насладиться схваткой глупенькой девочки, наплевавшей на его неотразимость, с личной гордыней. Музыка пошла, Сальваторе Адамо заскрёб по девичьим сердцам. И… не успел сладкоголосый бельгиец дотянуть до конца первое слово, а Светка с полным отсутствием внутренней борьбы, не заморачиваясь лёгким поклоном головы, обращением с оттенком смущения: «Разрешите Вас пригласить?»… Повела? Не угадали, потащила парня в толпу танцующих! Потом, ну, дела, положила руки ему на плечи, прижалась головой к шее.
      Она нас  надула, скрывала ухажёра, не открылась  лучшим подругам! Девчата решили слегка помстить скрытной обманщице, не иначе, в насмешку, откровенно висевшей на друге сердечном. Презрев мнение общественности, они теперь к колонне не уходили, оставались на месте, ожидая следующего танца. Диагноз один: «В головах избранных Небом произошёл программный сбой», а красиво говоря, они воспринимали сигналы окружающей реальности только конгениальные  им. Любая мелодия, песня воспринимались ими как блюз, однозначно определяющий положение партнёров свойственным ему посылом томящейся души: «Я не слышу твоё сердце, ближе, ближе, обними крепче свою крошку»». Прошу прощения за несколько вольную трактовку блюзовых композиций, но я, по примеру чукчи, что вижу, то и пою.
       Задуманное подругами состояло из двух пунктов: первое, развести забойной темой двух липучек; второе, всеми признанная краса института захватывает парня, а девчата отсекают Светку. Диск-жокей, потерпевший неудачу, с радостью одобрил план. Оружием возмездия выбрали хит «Чингиз Хан» одноимённой группы. Законченный флегматик и тот бы был порван разухабистыми ритмами. В конце концов, они же не окончательно свихнулись на сердечной почве? Томительное ожидание закончилось. Динамики загрохотали, пробивая напористыми ритмами даже дежурных преподавателей, заставляя их непроизвольно подрыгивать ногами. Напрасные хлопоты, наши герои не клюнули на хитроумную удочку, намного превосходя своей энергетикой немецкий хит. Но наши девчата — самые девчата в мире! Они не спасовали, дружно навалившись, тупо вклинились между ними, оттеснили, заполнили собой отвоёванный плацдарм. Половинки не отреагировали, не почувствовали угрозы, пережидали прохождение помехи. Время шло, они были разделены. Их охватила паника недосягаемости, как если бы между собакой и куском копчёной колбасы выросла прозрачная непреодолимая преграда. Истерзанные долгой разлукой сердца более терпеть изуверскую пытку не могли. Одновременно вытянутыми руками, словно лезвиями ножей, разлучённые распороли прыгающую ткань препятствия, стиснув между собой зазевавшуюся дивчину из «Армии спасения».  Удивлённо взглянув друг на друга, разомкнули одну пару рук и, подобно рыбаку, избавляющемуся от всякого сора попавшего в сеть, вытолкнули другой парой заговорщицу на свободу.
      Пропала, пропала наша Светка! Рухнул последний оплот неприступности и независимости. Впрочем, честно говоря, погибала она романтично, страстно, безоглядно.
      Подруги, раззадоренные провалом акции, решили нанести удар по парню «руками» его очарования.               
      Иногда на танцевальных вечерах обкатывались музыкальные номера художественной самодеятельности. Один, в нём солировала Светка,  по-современному, пела под фанеру, они решили опробовать на публике, точнее, вдарить по мозгам парня, покорившего их подругу.  Сейчас фонограмма хлеб шоубизнеса. В наши дни на праздничных вечерах, КВН-ах и подобных мероприятиях имитация звёзд, особенно зарубежной эстрады, делала первые шаги и имела огромный успех. Негодяй диск-жокей, с радостью откликнувшись на провокационную затею, подготовил нужную фонограмму.
      Пожалуй, необходимо указать ещё один мотив мстительности, принявшей маниакальный оттенок, служителя современной  музы Полигимнии.
       Молодым поколениям представить невозможно, каких трудов, денег стоило иметь на магнитофонной плёнке записи зарубежных исполнителей любого направления. Если же человек сам представлял собой источник заветных бобин и виниловых дисков, он становился в глазах меломанов на одну доску с Богом. Так вот, наша занозистая особа, рушащая сейчас при попустительстве Небес свой рейтинг строптивости, имела широкий доступ к сокровищнице поп и рок-музыки.  Однажды после уроков, она тогда в девятом классе училась, у подъезда их дома к ней подошёл парень. По возрасту он был года на два старше, а по внешнему виду «хиппарь», «волосатик», «битломан», ярый  адепт Led Zeppelin, Uriah Heep, Deep Purple и прочих исчадий ада, по мнению работников культуры, воспитанных на песнях молодости годов 50-ых.
   — Привет! Ты, Светка Туманова?
      Светка  с интересом энтомолога, увидевшего на собаке зелёную блоху, отступив на шаг, засунув руки в карманы пальто, снисходительно улыбаясь, вместо ответа стала рассматривать одежды в стиле  аля-рокер лохматого незнакомца. Закончив осмотр, взглянула на часы.
   — Извините, молодой человек, особа я весьма занятая, день расписан по минутам, времени на уроки этики для подобных экземпляров не имею. У Вас есть десять минут, чтобы обходительно представиться  даме  и кратко изложить причину нашей встречи.
      Парень, известнейший в молодёжных кругах рок-музыкант, руководитель созданной им группы  «Ледокол», имевший больше поклонниц, чем Мик Джаггер, посчитавший, что само его лицезрение уже подарок судьбы, снисходительно усмехнувшись, представился:
   — Плант (ого, Роберт Плант, лидер Led Zeppelin, без наличия харизмы и реальных достижений подобную кличку не получишь!).
   — Батюшки, иностранец! Не шпиён часом? Ну, как заметут меня с тобой? — в казённый дом отправят. Точно, шпиён, вонась, как по-нашему чешешь, — от души скоморошничала Светка. Она сообразила: рок-звезда испытывает трудности с переводом на русский текстов песен на английском, и, видимо, её слава  победительницы нескольких олимпиад  «Говорим на английском» проникла в андеграундные подвалы городских рокеров.
      Новый Плант был неглупый парень и не успел забронзоветь  в своей всегородской популярности.
   — Ты классная девчонка!
   — Светка, оценив комплимент и приняв как извинение, просто, без всяких выпендронов,  сказала, — Честно, время поджимает. Чего вам перевести и к какому дню?
   — Как ты догадалась?
   — Плантик, миленький, ясновидящая я, но опаздываю, как обычный человек. Не тяни.      
      Он достал из кармана листок и, смущаясь, объяснил:
   — Извини, текст не типографский, рукописный, малость корявый.
   — Я так понимаю, он пробный шар? — усмехнулась Светка, — давай остальное, что из кармана выглядывает.
      Он приторможено, как записной двоечник отцу дневник, протянул сложенные вдвое листки. Просмотрев тексты, Светка подкрепила удивление улетевшими вверх бровями:
   — Ого, словно домашка по английскому списанная в перемену на подоконнике, знатные каракули. Знаешь, было бы неплохо послушать их записи. Понимаю, как там у вас, пласты? вещь дорогущая и редкая, поэтому удовлетворюсь плёнкой. 
     Плант аж руками взмахнул, — Светик, для тебя, такого дела на самой обалденной аппаратуре послушаем и винил, и плёнку!
   — Светка, изливая бурную радость, взвизгнула, — Аааа, сделаем полумрак, нальём портвейна в хрустальные бокалы, медляк станцуем. Да?! — Глаза её потемнели, схватив его за грудки, она прошипела, — Заманить хочешь, напоить, а потом, потискав, пощупав, на диван завалить?
      Плант успел только испугаться. Светка, резко отпустив его, обворожительно улыбаясь, спросила:
   — Телефон есть?
   — Да.
   — Говори, запомню. Вечером позвоню, поговорим конкретно.
      Плант смотрел на Светку подобно древнегреческим рапсодам, которым явился сам Аполлон.
      
      Естественно, она не могла отказать себе увидеть рокерскую «кухню» изнутри, вскоре став своим человеком для «ледокольщиков». И Светке этот по-своему суровый мир, подвергший её испытанию, лишь прибавил славы, уважения и преданных друзей.
      Подобные коллективы, не жалуемые очагами культуры (заводские клубы, ДК или Красные Уголки при ЖЭК-ах) несли на себе каинову печать изменников, предавших  идеалы дедов и отцов, нежелающих в общем хоре тянуть лживую патетику: «Мы молодые вихрастые, в каждом свершении участвуем…», и долго в одном месте не задерживались. Скорее, предлагали не задерживаться. Для решения «квартирного вопроса» головастый  Плант привлёк в группу сына важной городской шишки, получив таким образом эгиду покруче чем у Зевса и постоянное место: небольшую комнатушку  в клубе  «Красных печатников» на приемлемом расстоянии от центра.
      Не удивлюсь, возможно, пришедшей в вашу голову мысли:  «Старая история, пай-девочку потянуло к плохим парням, знаем». Совсем нет, хотя совру, если  не скажу: «Да, было, пили дешёвое вино,  курили музыканты и маты проскакивали в далеко не светских разговорах». Только Светку влекло другое: ребята, в отличие от тусующихся в подъездах, творили настоящее дело своими руками. А парням она сразу поставила условие: «При мне не курить и не материться, иначе — до свидания». Через короткое время, после двух знаменательных случаев, Светка обрела непререкаемый авторитет. Как-то  «оберег» группы (сын шишки) решил познакомиться с переводчицей поближе. Он посчитал: «Зря, что ли, имеет кличку Ален Делон? Красавцу, властителю девчачьих сердец, позволено многое». — Он подошёл к сидевшей на стуле Светке, увлечённой переводом, и положил ей ладонь на грудь.
      ВЧ — На левую или правую?
      Автор — Для вас имеет значение, есть разница? Или считаете: кем-то установлено, допустим,  правая, имеет статус сигнальной кнопки: звонят — откройте дверь? Светка так не считала.
      Она не завизжала, не подскочила, будто ей на  грудь бросили лягушку, а движением руки, отгоняющей настырную муху, сбросила похотливую пятерню. Встав, аккуратно положив тетрадь, ручку на стул, отвесила задорную оплеуху, от которой  «краса района», мелькнув новыми шузами, влетел задом в недавно отремонтированный барабан. Невезучий инструмент, глухо ухнув отреставрированной кожей, принял гузно самоуверенного охальника до самого пола, откуда был извлечён второй глухой звук. Светка, ограничившись показательной поркой, села и продолжила перевод, давая понять: конфликт исчерпан. Инцидент  напоминал сцену из фильма  «Оптимистическая трагедия», когда комиссарша, пристрелив матроса-анархиста за попытку насладиться ею, сурово спросила:  «Кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?». Компания, наблюдавшая тестирование на доступность и чем оно закончилось, получила посыл: руками не трогать — барабанов не хватит. Важным было последующая реакция Светки. Она не принялась орать, хвататься за пальто, давая понять: один урод не в счёт, всех одним миром не мажу, в одну кучу не валю. Подобный аванс доверия, мнения: вы нормальные парни, ценится в любой компании. А отвага постоять за себя своими силами — гарант уважения любой публикой.
      Плант оценил действия и молчание Светки.
   — Чуваки, вопросы есть?
   — Какие вопросы, Плант, у нас не барабанная фабрика!
       К чести Делона обязан сказать: без давления коллектива, сам потом извинился. В будущем он стал примернейшим мужем, но видно, за старые грехи женские боги окрасили его беззаветную любовь к жене оттенком подкаблучности. О-хо-хо, грехи наши тяжкие, за всё в жизни надо платить. Светка же зла не держала, совсем не потому, что благодарила его в душе за осуществление тайной мечты, чтоб её потискали и тем самым потешили женское самолюбие небезразличьем к ней и прелестям их хозяйки. Она, посвящённая матерью в тонкости возраста бушующих гормонов, давно предполагала произошедший сексуальный демарш.
      Другой случай покорил и бросил к её ногам не только команду  Планта, а, пожалуй, всё рокерское сообщество города, погрузив многих в пучину рефлексии по поводу своих талантов, уже кажущихся дилетантским дёрганьем струн.
      В творческую мастерскую рокеров она заглядывала нечасто, своих дел хватало. Обычно приходила, если срочно требовалось поработать над текстом, зарифмовать (имелся у Светки и такой талант) или послушать новую отрепетированную композицию. В тот знаменательный вечер Светка, уютно устроившись на диване, с блаженством вытянув гудящие ножки после сегодняшних утомительнейших упражнений на занятиях танцами, чертыхнувшись, подняла трубку зазвонившего телефона. В трубке, не скрывая волнения,  прозвучал голос Планта, — Света, без тебя — крышка. — Истребительница крышек, вздохнув, ответила, — Иду.
      Дело было в следующем: пришла плёнка, на которой был свежайший рок-хит, и Плант прямо-таки задохнулся желанием как можно быстрее взяться за него. Им руководило не тщеславие: мы всех обставим! Это была новая вершина для группы, и он каждую минуту  без новой работы считал бездарно потерянной. Ноги Светланы возмутились, на их взгляд, эгоистическим поведением рокера и стали ныть: «Тоже мне друг, мог бы, пусть лицемерно, но поинтересоваться: ты не устала?». Ныли они от безысходности, они знали свою хозяйку такую же азартную, подвластную захватившей её идее, делу, как и бесчувственный Плант.
      Усталость Светланы была просто сражена! Стоило им войти, к ним порхнул Плант и, низко поклонившись, протянул плитку шоколада. Кося в сторону глазами, признался:
   — Я знаю, где ты была, но не смог удержаться, ведь без первого шага второго не будет…
   — Умно завернул, только, судя по солидной плитке шоколада, ваше недержание управляется какой-то мелкой страстишкой.
   — Светик, пришёл новейший рок-шедевр, надо знать, о чём в нём поют, перевести текст. Ты же знаешь: переведён, значит, вооружён, готов к встрече с худсоветом. Нам нельзя готовиться в тёмную, вдруг соответствующие  органы найдут в нём крамолу, а мы не готовы. Загубим работу.
   — Ты себе запиши: наша милейшая, добрейшая помощница любит пломбир в шоколаде за 22копейки, — повернувшись к нему спиной, чтобы помог снять пальто, спросила, — Рабочее место готово? 
               
      Светка принялась за кропотливую работу. Текст был не на бумаге, надев наушники, прослушав всю песню, она гоняла плёнку туда-сюда, продвигаясь от первой строчки к последней. Работа шла на фоне непрерывных стонов измученной соло-гитары, терзаемой пареньком, недавно влившимся в коллектив. Светка тихо зверела, еле себя сдерживая. Возможно, ничего бы не произошло, да солист-виртуоз без тени сомнения заявил, — Поганин остался бы довольным! — Последняя капля терпения Светки упала. Швырнув на пол тетрадь, она подлетела к рокеру, погрязшему в заблуждениях относительно своего таланта, и бесцеремонно забрала инструмент. Подстроив струны и крутанув громкость, Светка выдала сложную импровизацию без единой запинки.
      Простите, Николай Васильевич, немая сцена из «Ревизора» лишь слегка напоминала своим ошеломлением лохматых рок-н-ролльщиков, обалдело застывших в изумлении.
      Отдав гитару и вернув ладошкой на место отвисшую челюсть  паренька, Светка поучительно сказала:
— Паганин, не знаю, а Паганини навряд ли.  Для многих он только скрипач-виртуоз, но, правда, был грех и гитарой увлекался, что весомо усугубляет последствия оскорбления инструмента и светлой памяти гения. Я не сомневаюсь, он не удержался бы оторвать тебе башку за свершённые надругательства. Если, конечно,  ему будет не лень из гроба вставать.
   — Это день позора, — сказал Плант, — Паганини, точно, не поленится, ночью нам головы и руки поотрывает. Что теперь, Светка, с этой правдой делать?
   — Как что? Вам же с начальных классов долдонят: учиться, учиться и учиться! Не переживайте, я свою выходку оставлю в тайне, за славой не гонюсь.

      ВЧ — Диск-жокей при чём?
      Автор — Я о нём и забыл, пока Светкины подвиги да таланты расписывал.
      Наша героиня не кричала на каждом углу о сотрудничестве и дружбе с парнями «Ледокола», не считая это чем-то особенным. Со временем подруги, узнав о её знакомстве с Плантом, раструбили новость во все концы. Когда Светка уже училась в институте, важная информация, дошедшая до слуха регента танцевальных вечеров, весьма обрадовала его: Туманова может стать неиссякаемым источником музыкальных новинок высочайшего качества, и совпадала  с желанием закадрить её. Он не сомневался  в успехе замысла, где корысть преобладала над чувствами нежными, опрометчиво полагаясь на опыт завоевания сердец прежних подруг.
     Не по Сеньке шапка, дружок! Напрасно мечтаешь о вершине музыкального Олимпа  в виде заветных магнитофонных бобин, у подножия которого толпятся, льстя и унижаясь в просьбах: запиши музычку, жалкие плебеи с шедеврами «Самоцветов» и разных «Гитар» на магнитных плёнках.
      В один из дней Светка услышала коротенькое признание современного Германа (тот, из «Пиковой Дамы», парень, несомненно, подлец, только под окнами мёрз, рисковал здоровьем, добивался Лизы), — Ты мне нравишься. Встретимся вечерком? — Сняв с него модные тёмные очки, она неласково ответила, — Когда  девушке в чём-то важном признаются, глаза не прячут. — Издевательски усмехнувшись, закончила «коротким прямым в челюсть», — Шиш тебе, а не записи!  — так бы написал автор, будь он боксёр.
      Пожалуйста, вот вам и объяснение. Признаюсь, один её подвиг я утаил, приберёг для, впрочем,  для чего, ещё посмотрим. Возвращаемся в зал.
      Новый план  наказания скрытной Светки имел слабое место: разделение новых сиамских близнецов. Надо было не только ампутировать друга сердешного, но и достучаться до Светки, чьи умственные способности  откровенно не внушали доверия,  чтобы донести идею: сделать музыкальный подарок дружку. При удаче уговорить женскую часть симбиоза, замаячит надежда: мужская составляющая станет податливей резонам. Им повезло, одна девушка подрабатывала по вечерам в психбольнице и имела опыт общения с Наполеонами, жертвами инопланетян и прочими взлётами мании величия, буйной фантазии. Наши ребята заметно не уступали им по бардаку в головах. Я, не имея подобного опыта, не буду сочинять, как удалось одну уговорить подняться на сцену, а другого стоять перед огнями рампы и не лезть к микрофонной стойке, где уже стояла она, разрывающая одним взглядом его сердце в клочья. Фонограмма пошла. Он знал эту песню Бони Тайлер «Holding Out for a Hero», но Тайлер была где-то там, в Англии, а здесь, на сцене, бушевало пламя Светкиных волос, её чувства, слившиеся с музыкой, движения тела и рук. Зал ревел. Девчата напрасно готовились в любой момент пресечь атаку на сцену. Они не видели его глаз, они говорили, — Куда-то рваться, зачем? Её взгляд устремлён на него, она поёт только для него, откровенно признаваясь в своих чувствах!
      Заговор потерпел полнейший провал, обернулся подарком очумелой парочке. Смолк последний звук; он протянул ей руку; она рядом. Подруги, обречённо вздохнув, растворились в толпе.

Глава  третья
      Всё приятное имеет свойство заканчиваться, завершился и судьбоносный для наших героев вечер. Они спустились в фойе, не разнимая рук. Вахтёрша онемела, увидев парня со Светкой. Заговорить она смогла, когда он вернулся с одеждой из гардероба.               
   — Давно, милая, этим промышляешь?               
   — О чём Вы, тётя Вера?
   — Чужих женихов умыкаешь? — её палец упёрся в посланника Неба, — его же второкурсница Ольга привела, говорила: «Жених с Севера приехал, свадьба скоро».
      Автор — Что я говорил?! Не говорил? Тогда подразумевал.
      Та Светка, другая её часть, гордая, независимая, непредсказуемая, заслонённая очарованием встречи, эйфорией происходящего, малообещающе улыбнувшись, оттеснила глупенькую девочку от штурвала. Светка повернулась к нему спиной, движением головы и взглядом указала на пальто, он суетливо и подобострастно помог ей одеться. Она неторопливо поправила шарфик, застегнула пуговицы, аккуратно затянула пояс, неотрывно смотря ему в лицо. Он напоминал нашкодившего щенка, признающего свою проделку виляющим хвостиком, ждущего слов прощения от боготворимой им хозяйки. Её молчание терзало беззащитное щенячье сердце. Светка, слегка задев его плечом, прошла к выходу, остановилась перед дверью. Он молниеносно оказался рядом, распахнул створки, шмыгнул следом. В голове бедняги билось одно, — Она уходит! Всё рушится! То, что помогло встретиться, вернувшись бумерангом, разрушает.
      Давно ли следующую подборку слов он насмешливо называл любовной пошлостью (ха-ха-ха, пришло время — соловьём зальёшься!).
      Они полились из него неиссякаемым потоком: рыбка моя, солнышко, капелька, птичка и прочие уменьшительно-ласкательные. Несчастный умолял, следуя сзади, взывал верить, заходя с боку, забегал вперёд и, пятясь спиной, каялся. Он предвосхитил голливудское: это не то, что ты подумала! Оглушённый  нежданной катастрофой мозг глупенького Пьерро не замечал:  его оскорблённая  Мальвина намеренно кружила перед институтом. Она водила жертву между выходящих на улицу, стоящих кучками, парами.   Светка злорадно ликовала, — Все должны видеть его унижение! Гореть еретику на костре моей мести! — Вдоволь упившись публичной казнью, она вывела блудливого изменника из толчеи на тихую дорожку сквера, остановившись, поманила пальчиком и… ужаснулась: он  держал свою куртку и её пакет в руках!               
   — Дурень, воспаление обеспечено! Мне назло?
   — Нет, нет, нет, забыл, не до того было.
      В голове застучало: пронесло, прощён.               
   — Невесту вспомнил, грех замаливал?               
   — Какая невеста, девчата придумали историю для вахтёрши — не по окнам же лазить.               
   — Смотрите-ка, наш-то, аристократ, ему  парадный вход подавай и эскорт обязательно. — Светка игриво поинтересовалась, — Что так влекло Вас?               
   — До друга не дозвонился, последняя электричка нескоро, слышу: музыка, вот и решил время скоротать. Хорошо добрые люди не прошли мимо, помогли.               
   — Не виляй, добрые люди, две юбки сразу!  — Она перешла на сочувствующий тон, — Хотя, конечно, понять парня можно: такой бабник своё не упустит.               
   — Поверь, за дверями зала мы расстались, покажи мне их сейчас — не узнаю лицо ни одной.               
   — Не сомневаюсь, лицо у вас на втором плане, первым делом вы пялитесь на ноги, грудь и что в профиль хорошо видно между ними.
   — Не отрицаю, не отрицаю (он сообразил: спорить чревато) мужскую зацикленность на оценке антропометрических величин особей вашего пола. Но вспомни, мои глаза видели только твои и не шарили сверху вниз. Какие у тебя ноги понятия не имею.               
   — Ух, мерзавец, выходит, ты допускаешь  их возможное несовершенство и даже… ну, негодяй, уродство?!               
   — В мыслях подобного не было. Ты для меня идеал и без медосмотра.
   — Ха, таким ноги на фиг не нужны. Ты — грудной маньяк! Ага, в точку? Что в медленном танце ты чуть ли не растворялся во мне, это понятно. А вот как ты умудрялся прижиматься ко мне в быстром танце  — загадка.               
      Понимал, понимал: нельзя спорить, возмущаться, но не удержался. Зря. Для женщины правда то, что она думает и говорит в сию минуту.
      Автор — А почему молчит другая Светка? Наивный, думаешь: она бросится на защиту, закричит: «Мне было хорошо, мы были одно целое, не могли рук разнять!»? Возможно, но пока мы с парнем коротенько умничали, обе Светки очнулись, — Ооо! я висла на нём словно голодная ткачиха, моряк в дальнем рейсе на буфетчице! Как растаяла неприступная твердыня, взгляда обороняющих глаз которой хватало отринуть лестницы нападающих от стен её. Мало того, я помогала ставить лестницу, бегала по стене, крича: «Сюда, сюда, вот она я!». Господи, позорище какое! Что вообще произошло? Распять  обольстителя! Пепел неприступности стучит в моё сердце. —  А садизм памяти, захлёбываясь наслаждением, подсовывал лица однокурсников, подруг. У одних с застывшим вопросом: «Неужели это Светка?» и презрительным злорадством у других: «Вот вам и недотрога!». — Ужас свершившегося овладел ею. Но сладостное, по сути предательское, чувство обволакивало, касалось сердца.
      Наш дурачок, не почувствовав синхронного прозрения двух Светок, не удержался, ляпнул:
   — Оёё, оказывается, я с безрукой танцевал! Понимаю, хотелось оттолкнуть, да нечем было. Бедненькая моя, представляю мучения девичьей гордости.
   — Ответ последовал молниеносно. Светка вцепилась в шевелюру языкастого дискутёра и сладеньким голоском пропела, — Ты ещё пожалеешь о нашем пересечении.
   — Убей меня! порви на части! Будь проклят мой язык! Сжалься, дай последнее слово перед казнью.         
   — Валяй, может, ещё отягощающего намелешь.
   — Я не лип к тебе…  ладно, лип, но это совсем другое — это стремление  наших аур, созданных друг для друга, слиться.               
   — По-вашему, дедушка Фрейд ни при чём? Ловко, никакой сексопатологии и руки развязаны. Можно в оправдание  подтянуть приливы неуправляемой нежности, требующей непрерывного контакта, по возможности плотного.               
    — Секундочку, можно хватку ослабить? на носках стоять, уж сил нет. Отпускать не обязательно, я и через карающую  руку чувствую волнующие токи, идущие от тебя.
   — Лучше наоборот, вдруг взлетишь.
   — Меня без того прямо подкидывает от близости к вашей особе. Не ошибусь, у тебя подобное ощущение, и ты понимаешь: то божий промысел.
   — У, прохиндей, и высшие силы в свои ряды!
      События вечера крепко ударили парня по мозгам, иначе бы там не зародилась оригинальная идея: разрядить обстановку шуткой, шуткой популярной за 7 тыс. км от этого места. Надо учитывать географию. За итальянскую прибаутку в Мексике могут зарезать, а шутника-эскимоса в Африке съесть. Доказано практикой. В ту пору на ТВ с успехом прошёл художественный фильм «Белый шаман». Некоторые фразы героев особенно полюбились живущим на северах. Одной из них он опрометчиво решил смягчить уязвлённое сердце подруги. Воздев руки, трагически воззвал к небесам:
   — Мать Моржиха! Глупая нерпа ничего не понимает! Вернее, не желает из упрямства признаться себе…
      Защитники на оплывших стенах цитадели воспрянули духом, — Есть шанс очистить опозоренное знамя чести одним ударом!
      Наивный кино-эрудит  улыбался. Он ждал привычного ответа на шутку: она, ткнув в него указательным пальцем, произнесёт: «Пойгин плохой! Пойгин шаман!» и рассмеётся.
      Ха, ха! — это я, автор, влез.
     Такую весёлую разрядку ожидал бесхитростный переговорщик. В запале он не заметил освобождение шевелюры, поворот корпуса, отведённой руки разъярённой глупой нерпы. С шумом рассекая воздух, пакет Светки влепился в его башку. Хорошо гранит науки чистейшая метафора, там были конспекты (помните тетради в 96 листов?). Английский, философия, филология получили практическое применение. Странно, звук удара не соответствовал содержимому: чужеродное дребезжание разрушаемого механизма, хруст пластмассы и в довершение звон будильника! Дождавшись тишины, для большего эффекта, из утробы пакета с весёлым подвыванием вывернулась змея часовой пружины. Любитель цитат, сложившись гармошкой, осел на снег. Из-под волос к подбородку, оставляя красные дорожки, поползли капли крови. Увидев угасающим взглядом над её головой красный крест, произнёс, — Сделан неверный шаг. Господь покарал меня десницей этого ангела. Но сколь он предусмотрителен! (слева от креста, расплывающиеся буквы сложились в слово АПТЕКА). — Отключаясь, обречённо прошептал, — Она, без сомнений, моя половинка, но скоро сделает себя вдовой. — Полный отчаяния крик Светки, — Я убила его, убила! — вернул поверженного к жизни.
   — Пора вставать, будильник звонил, мне к девяти на работу, — озабоченно произнёс он.
   — Живой, живой, но свихнулся, — выдохнула Светка  и вдруг заговорила на английском.
      Автор — Перевести не могу, немецкий учил, только скажу: эмоциональная составляющая зашкаливала.
   — Спятила! — ужаснулся он и, вскочив, затряс её за плечи, — Всё хорошо! У  тебя шок, это пройдёт, я живой, к чёрту английский!               
   — Yes, Yes! Да, да!
      Она  рванулась и скрылась в аптеке. Скоро наш герой познал нирвану, утопая в запахе её волос. Нежные руки разящего ангела бинтовали поражённую голову, касались её и, по-моему, гораздо чаще, чем необходимо при перевязке. От близости Светки,  нежная лапка счастья томительно сжимала сердце.
   — Что за речь Вы с таким жаром произнесли на английском?
   — Ругательства лондонских докеров.               
   — ???
   — Удивляешься? Ты скоро меня и до площадной брани доведёшь.  Если бы мама попросила отнести в мастерскую утюг? — я бы угрохала тебя тупой…
   — Северянин! Мы на северах работаем, — он угодливо помог ей.
   — Зачем потащила конспекты Ленке, согласилась взять будильник? Ленка не пришла. Мастер запил. Идиотка! — на танцы с макулатурой и будильником.
   — Не клевещи на себя, недавние события показали, что перечисленные вещи полезно иметь, прогуливаясь с малознакомым парнем. Представить страшно твои испуги, окажись я нахальным негодяем.               
   — Не обольщайся, на пионера, переводящего бабушку через дорогу, ты не очень тянешь.               
   — Каюсь, заслуженно звезданула по тыкве. Откуда глубокое знание английского?               
   — Мама постаралась, в институте учим.
   — Одни ругательства? Она докер в Лондоне?               
   — Светка засмеялась, — Дурачок, она врач, ругательства побочные знания из дополнительной литературы.               
   — Он задумчиво проговорил, — Одно уже неплохо: мама человек гуманной профессии. — Тревога замаячила на его лице, — Мама, случайно, так, чуть-чуть, не увлекается каким-нибудь сокрушительным видом спорта?               
   — Нет, но молоточек в кармане халата носит.               
   — Дома?               
   — На работе.               
   — Везунчик! иначе бы: здесь меня отделала дочка, домой придём, там мама с молотком в оборот возьмёт.               
    —Куда придём?               
    — К тебе. По гостям, помилуй, поздно шляться.
   — По-моему, будильник нанёс лишь внешние повреждения, ты изначально не дружишь с головой. Хроник. С какого перепуга претендуешь на тепло и уют нашего крова?               
   — Ах, Свет очей моих, у тебя есть вариант, исключающий сострадание? Ты отдашь холоду ночного города на растерзание раненого на поле боя?
      Он ждал  ответа, тонул в её глазах. Не подозревал наивный, опьянённый  чувством северянин, сколь коварен и изобретателен его идеал, материализовавшийся в Светке. Она же со снисходительной улыбкой разглядывала его как муху, попавшую на липучку.               
   — Веский довод. Следуй за мной. Нет, рядом, боюсь, слюной захлебнёшься.               
       Ошеломлённый надвигающимся счастьем быть в чертогах феи, он смиренно пошёл рядом. Если взглянуть сверху, на свежевыпавшем снегу их следы выглядели двумя графиками: прямая и синусоида, стремившаяся соприкоснуться с ней. Не сочтите язвой:  а прямая-то  повиливала! Неожиданное препятствие остановило построение математических линий. Пятеро парней, не ошибусь, отвергнутые ухажёры с наёмниками, перекрыли дорожку. Туманов не испугался, великое дело получить по морде. В жилах взыграла кровь древних витязей, бесстрашно и с огоньком (особенно, если противник  З. Горыныч!) бившихся со злой силой, как из личных побуждений, так и по принудительным обстоятельствам за благосклонность в сердцах Василис, Марий и разномастных заморских дам. Пусть не боевая, но рана головы добавляла адреналина, словно роза, брошенная ему объектом любви перед началом ристалища.  Подняв руку, зудящую в предвкушение удалой сечи, он, образно выражаясь, плюнул на гнилое мужское достоинство (в смысле: вам чужда мужская честь) кучки смелых под флагом с девизом: «Трое на одного? Энто мы завсегда готовы!»:   
   — Ребята, я вышел в плейофф, а вам надо побороться между собой за выход из группы. Понимаю, сподручнее метелить всем дивизионом, но приятнее в финальной встрече играть один на один. Впрочем, после будильника ваша  идея выглядит мелкой и незначительной.
      Она же вскочила на лавку и шипящим, злобным голосом, вогнавшим его голову в плечи, наводя страх и ужас, обрушилась на противника: 
   — Я сейчас так заверещу, что сюда полрайона сбежится. Я обеспечу вам ночь в обезьяннике. Обожающий меня папочка не откажет мне в маленькой  просьбе оформить на каждого привод в милицию. Плакали тогда ваши мечты о тёплых местечках, переводчики говённые. Английский придётся в колонии для малолетних преступников преподавать. Уроды трусливые!
      Мстители, ошеломлённые гневной тирадой, замерли. Только он почувствовал: их гипнотическое состояние иной природы. Сильная, жёсткая ладонь неизвестного, опустившаяся на плечо, подтвердила его интуицию. Он медленно повернулся. Экстрасенс, увиденный даже не в полном объёме, а за ним ещё двое кудесников, родили в голове хладнокровный вывод бывалого бойца, — Для меня и без тех двоих этого будет достаточно. — Возникший любимец богов кулачного боя энергично предложил:
   — Давай?
   — Что ещё остаётся делать в присутствие прекрасной дамы? — с философским вздохом выразил Туманов оценку ситуации, отметив про себя, — Очевидно, они искатели симпатий Светочки из жёстко конкурирующих кланов.
   — Выбирай любого, — продемонстрировал великодушие честного воина новый противник.
   — Ха-ха-ха! выбор шансами не блещет, вы ребята, точно под копирку отштампованы.
   — Я о тех, — указал он пальцем на неподвижные фигуры.
   — Тогда, если вы всех тут собираетесь утюжить, то я лучше на лавочке своей очереди подожду. Бегать от супостатов не в моих правилах.
   — Гы-гы-гы, — загудел трубой воинственный атлет, — о, Светик кадра себе откопала — рыцарь! — Прокрутив какую-то забавную мысль, зашёлся смехом, — Парни, он думает, что мы новые поклонники и собираемся  поучить его, как наших девчат уводить.
   — Туманов (а кому бы не полегчало?) протянул, словно туго надутый мяч проколотый гвоздём сдувается, — Понятно, группа поддержки. — Хотя понятно было одно: не по мою душу. Кивнув в сторону мстителей, стоящих изваяниями, он с интересом спросил цитатой из популярного фильма, —  Динамо бежит? почему эти стоят?      
   — Все бегут, — ответил и союзник цитатой,  — а эти ждут сигнала. Дисциплина, брат, в спорте без неё результатов не будет. Видишь ли, ревнивцы тренировку сорвали, теперь пусть поучаствуют в гонках за лидером. — Тренерским голосом он выдал инструкцию-предупреждение, — Бежать группой, никаких отклонений на вдруг понравившуюся дорожку, только по основной. — Пояснив Туманову, — Нам темп в данном упражнении сбивать нельзя, — спортсмен без прощальных поклонов  дал команду, — На старт, внимание, марш!
      Светка с нежность прошептала, — Это Паж, мой верный друг Паж. — Да, Паж, всегда незримым ангелом-хранителем, следивший за всем, что происходило вокруг и могло коснуться, грозить объекту его трепетной любви, проник в заговор отверженных поклонников и поднял по тревоге известных нам защитников спортивной доблести ВУЗа. Разгорячённые тренировкой, они сначала удивились, — Светика? защищать? — но ознакомленные с некоторыми эпизодами танцевального вечера, сочувствующе сказали,— Крепись, дружище, влюбилась твоя Светка.

       Первокурсник Иванов, увидев первый раз первокурсницу Туманову, влюбился, не стремительно, как гром грянул или сверкнула молния, скорее, точно болтик в машинном масле утонул — медленно, до самого дна своего сердца и её серо-голубых глаз. На своё несчастье он имел рост не выше, простите, аккуратных грудок впечатлившей его студентки. Впрочем, что для любви цифровые характеристики, правильные и неправильные черты лица и прочая внешняя лепнина и даже низость и высота души? — ничто, как для летящего снаряда заросли камыша — прошьёт и не заметит. Только влепившись в цель, рванёт одинаково, будь она хоть достойной крепостью, хоть гнилым пнём.
      Автор — Хотел бы я увидеть особу женского пола, не почувствовавшую  не то, что чью-то вспыхнувшую страсть к себе, а даже малейший звоночек симпатии в брошенном взгляде. 
      Светка незамедлительно определила жертву Амура, выпустившего стрелу с её стороны без принудительных побуждений. Сначала, зная из мамулиных книг (врача психиатра) достаточно о человеческих комплексах, порождённых различными физическими недостатками, влияющих на психику и управляемость эмоциями, она с  досадой подумала: «Этот «ниже среднего» достанет меня основательно». Страхи были напрасными. Боря Иванов в качестве компенсации за недополученные сантиметры получил от судьбы гораздо большее, чем метр восемьдесят девять: отзывчивое сердце и чуткую душу. В первое время, что было, то было, он, как утопающий, только в водовороте чувств, хватался за малейшую соломинку повода быть к Светочке ближе, что-то сказать, попросить, задать вопрос, просто стоять рядом. На счастье обоих он скоро обуздал назойливость неуправляемых порывов ужаснувшей его мыслью: «Ты эгоист, ты не думаешь о её спокойствии, ты слышишь только голоса своих желаний». И с этого дня он, как бы пропал, исчез с её глаз, только позволял себе издали обмирать хотя бы от мелькнувшего платья богини в коротком просвете  между мельтешащих тел студентов или через по-осеннему голые кусты, наискосок, с параллельной дорожки сквера. Незаметно для неё, через вторые, третьи руки, он приводил к ней нужную книгу, журнал, билет на фильм, который, чтобы посмотреть, надо было штурмовать кассу с боем, вырываясь из очереди с заветной голубой бумажкой без доброй половины пуговиц и шнурков. Кто смотрел в первом прокате, в любом городе СССР, «Трёх мушкетеров» или «Развод по-итальянски», тот поймёт меня.  Он предупреждал возможные для неё неприятности доступные его влиянию, жертвуя своим временем, опаздывая на лекции. Лишь одно позволял он себе, и то диктовалось ответственностью  и обязательством перед старичком-искусствоведом, лично отдавать ей редчайшие альбомы с картинами лучших художников мира. Они оба имели  дар рисования, только Светлана в школьные годы занималась в изостудии, а он, не принуждаемый родителями к системному развитию таланта под контролем специалиста, был вольным художником-самоучкой. Кстати, именно дарование владеть всем, что может оставлять след на любой подходящей поверхности, вселило глубочайшее уважение в сердца хулиганов родного микрорайона и даже сопредельных территорий.  Случилось ему поздним вечером на подходе к своему дому предстать пред очами местной шпаны, изливающей скуку и вялую радость возможности поразвлечься,  давя на «шпингалета» мощью коллективной смелости. Бить его не собирались, так, поглумиться превосходством (когда вас много, а жертва одна, очень у парней разбухает это гордое чувство), пофутболить от одного к другому и отпустить с такой же вялой, дежурной угрозой, живущей не одно столетие: больше не попадайся. Паж был не трус  и, закалённый общественным отношением к себе на почве невысокого роста  своего организма, хорошо изучил методом проб и ошибок психологию лжедоминантов. Самым мощным  его приёмом было, на взгляд противника, нелогичное поведение. Проговорив голосом знатока, — Здесь не пойдёт, мало света, — он хозяином положения предложил, — лучше под фонарь, главные черты размыты. — Стая замерла; вожак  из-за нестандартного поведения жертвы не мог сообразить: хвост столбом поставить или дружелюбно помахать? Для сохранения лица в глазах свиты, с усмешкой палача, согласился на смену лобного места, — Что ж, у каждого свои причуды. — В жёлтом круге источника уличного освещения коротыш совсем обнаглел. — Надеюсь, Вы не торопитесь? — вежливо, но с заметной иронией побеспокоился он о неизвестных ему планах на этот вечер предводителя местного дворянства, доставая блокнот и карандаш из сумки. Дворовые переглянулись. Предводитель  сочувственно поинтересовался:
   — Для завещания?
   — Время покажет. Пока попрошу голову чуть левее, вверх и потерпеть.
      Его карандаш быстро залетал по бумаге. Стая исчезла, она превратилась просто в любопытных пацанов. Заглядывая в блокнот, мальчишки посыпали восхищения:
   — Даёт!
   — Чувак, ты художник!
   — Даня, ты офигеешь, один в один!
      Ребята чуть-чуть заблуждались, не заметив в своём возбуждении одной особенности: Паж убрал все следы наносного, напускного  в выражении глаз, чертах лица Даниила. С листа смотрел обычный парень с едва заметной грустинкой во взгляде. Даня, рассмотрев портрет, несмело попросил:
   — Большой можно нарисовать?
   — Мальчишки, охватив плотным кольцом мастера и натурщика, наперебой закричали, — И меня! меня! нас всех!
   — Даня, а чего? пусть в наш секретный подвал придёт. Наш кадр!
   — Такому что портрет, что трёх медведей на сломанной ёлке нарисовать  — тьфу! Шишаков от зависти загнётся, — блеснул кто-то знанием из мира прекрасного.
   — Паж укрепил свои позиции эрудицией, — Не скрою, лестные отзывы публики приятны, но вынужден вас поправить: не Шишаков, Шишкин и портретов он писать не любил, его кисть принадлежала пейзажам.
   — То же нам, художник, — выразила общественность презрение к узости таланта Шишакова-Шишкина.
   — Так строго судить не надо, талант загадочная вещь. Например, одному известному художнику никак не удавалось изобразить на картине задуманное освещение, и он обратился за помощью  к великому мастеру света Куинджи.
      Беседа получила неожиданное направление. К Пажу подскочил ловкий, пружинистый паренёк.
   — Друг, выручи, дай прочитать о том, который Куинджу просил, и Шишкине. Классная, родители задрали: «Почему у тебя одни тройки в четвертях?».  А пятёрку по физре будто не видят! Я прочитаю и скажу им: «Вот, может я, как они, в одном талантлив!».
      Компания дружно захохотала.  Даниил развеял его надежду на спасительные примеры, что не все мастера кисти и холста были круглыми отличниками:
   — Колька, художники твоего батю не убедят — выпорет.

      Светка автору — Бессовестный, заморозить нас хочешь? Ладно бы написал: «Я  сделаю вынужденное отступление, а Туманов, обняв Светку…».
   — Ага, размечталась, торопитесь Светлана Владимировна. Что благовоспитанный народ подумает о недавно неприступной Свете, реализуй я компрометирующие её мечты?
   — Мне не стыдно — я столько его ждала.
   — Умница, уж мне-то врать бесполезно. Потерпите, всё будет. Сейчас, между прочим, я расскажу о Вас.
   — С удовольствием послушаю. О моём целомудрии не волнуйся, надо будет укоротить Ромео, он у меня бинтами вдоль и поперёк покроется.

      Светлана хотела любить, мечтала о дне, когда сердце тихо тукнет: он. Увы, сердце молчало, оно холодным зеркалом лишь отражало лица, не таящая ледяная амальгама никого не впускала.  И всё же любовь Пажа оно приняло, приняло как друга. Девичье сердце, согретое его неназойливым чувством без ревности, с трепетной заботой о её покое, ответило любви дружбой. Светка, при всём старании Пажа быть незаметным своими делами, понимала: какой ангел убирает возможные препятствия на пути её желаний, невидимой рукой ограждает от неприятностей. Он поселил в ней безмятежное спокойствие, словно у хрупкого, бесценного сокровища в надёжных руках мастера.  До этого дружить у Светки не получалось, слишком был занят день. Короткие встречи на улице, «привет! как дела?» по телефону без долгих откровенных разговоров, да просто болтовни обо всём сразу, вряд ли кого бы настроили на крепкую дружбу с ней. Она была интересной девчонкой, в школе, в институте подруг и парней притягивал её незлой юмор, острый ум, искреннее сопереживание их неприятностей, радостей, но свободное время Светланы укладывалось в перемены между уроками и лекциями. Она постоянно спешила то в музыкальную школу, то в студию ИЗО, то на занятия танцами, конкурсы, олимпиады и ещё чёрт знает куда (ругательство я прилепил для усиления впечатления и сочувствия деве, загруженной кружками по интересам подобно героине стихотворения Агнии Барто). Ладно, нагрузки нагрузками, цейтнот цейтнотом, а сердцу хочется верного друга.
      Однажды Боря Иванов, не предчувствуя сюрприза судьбы, сидел на подоконнике в коридоре института. Он честно, всеми силами боролся с шеей, упрямо тянувшей голову в сторону стайки студенток, среди которых блистала Светочка. Услышав её слова с нотками сдержанной торжественности: «Девочки, мне пора!», сопроводившие взгляд на него, сердце полетело вниз, в раздевалку, успев пискнуть: «Эти слова предназначены нам». И тут же, подтверждая прозорливость писка, Туманова пошла прямо на него (т. е. не на писк, на Борю). Иванов влип в угол окна. Глаза, не подчиняясь смущению, расширяясь словно у пешехода, смотрящего на летящий на него автомобиль, залипли на Светике. Туманова подошла, села рядом и сказала… совсем не тоном Онегина Татьяне на свидании под сенью парка холодно и поучительно: «Вы ко мне писали, не отпирайтесь. Я прочёл…», просто сказала, — Хочешь, будем дружить.
   
  Светка автору — Чудовище, сколько ты будешь испытывать наше терпение?!
   — Позвольте, я…
   — Ничего мы тебе больше не позволим! Расписался, одними цитатами достал! Своих слов не найти? Я ему, считай, поклялась на время в монастырь уйти от соблазна, а он…
   — Извините, сразу не отреагировал, уже мы?
   — Ха-ха-ха, забыл, да? — на лавочке я не одна и не со случайным прохожим. Ты считаешь меня наивной, романтичной дурочкой?  Хорошо, считай, а мы целовались. Пусть любовь меня затопила не полностью, но тепло её рук на сердце позволяют мне, чувствуя прикосновения его губ, думать: «Мой, мой навсегда. Имею право — и точка!». Закругляйся!
   — Ладно, ладно, одно напишу, почему Боря получил прозвище Паж.
   — Э, дружок, отдохни, засочинялся, без лишней писанины ясно. Закончили, домой веди!
   — Тебя бы Льву Толстому в роман «Война и мир» подсадить, то-то бы школьники радовались: книга не толще «Холстомера» бы вышла. О, я же забыл рассказать, как ты Пажа защитила.
   — Не велик подвиг. Взялся один умник его подколками унижать, причём специально при мне и других. Я, пригласив циника-интеллектуала в уединённое местечко, без раскачки провела приём. Скажу честно: перед тренером повинилась, объяснила нарушение главного принципа борьбы. Валентин Андреевич понял, простил.  Затем ему говорю: «На первый раз я тебя пожалею, не скажу одним ребятам, которые, узнай, кто обидчик Бори, обойдутся с тобой менее снисходительно, чем я. — Теперь, всё, веди.

      — О, счастливчик! — озарило его, — ангелок у аптеки лишь пожурил меня за неудачную цитату. Распались Светик на всю катушку, меня хоронили бы подобно мумии забинтованной с ног до головы. Но как она прекрасна, возбуждённая гневом! — Выражая восхищение, он воскликнул, — Воинственная дева, я мысленно представлял: ты, словно Валькирия, уносишь истерзанное тело воина  в Валгаллу своего крупнопанельного рая. — Ошибочно решив, что хвалебную речь ей лучше внимать в его объятиях, вскочил на лавку, развёл руки. Сомкнуть не успел. От толчка вместо царства Одина полетел на заснеженный газон.
      То была последняя вспышка её гнева.  Светка с заботливыми нотками, поправляя волосы, поинтересовалась:
    — Полёт прошёл нормально? —  Вмиг гнев вернулся, — Мерзавец! Ты лежишь и не ловишь взгляд моих глаз, ты нагло пялишься на ноги!               
       Автор — Смею заметить, снизу они открываются полнее. Я и себе позволил бросить на них взгляд. Да, вероломность его оправдана.
   — Ты похотливый, лживый засранец! — вскипела оскорблённая (заметно наигранно) и, закинув волосы за спину, кокетливо спросила, — Правда, хороши?               
   — Я не трус, только опыт общения с вашей светлостью мечется и не решается подсказать правильный, безопасный для здоровья ответ. Будь, что будет: прекраснее не видел!               
   — Вот как! Ты не исключаешь возможность увидеть лучше моих?
   — Виноват, косноязычен, с пятого класса с русским не в ладах. Утверждаю окончательный вариант: они — краса природы совершенство!               
   — Своего придумать не мог, у Лескова спёр, жалкий плагиаторщик?      
   — Имею право, я тоже очарованный странник.               
   — Принято. Прощаю.
       Спрыгнув к нему и низко наклонившись, Светка превратилась в беспощадную пантеру, внушающую трепет любовному пилигриму, запутавшемуся в её эмоциях. С улыбкой маньяка, спеленавшего жертву, промурлыкала, — Надеюсь, ты понял, что стезя направляющего тебя провидения полна опасностей?— Но огонёк смелости не угас в сердце героя, переиначив слова из старой сказки, он признался, — Лучше я погибну от руки этой прекрасной птицы! — и, отведя ладонями вуаль волос, чуть касаясь губ, поцеловал. — Светка томно и нежно прошептала, — Почему я тебя, гада развратного, не укокошила у аптеки?
      Автор — Мой внутренний голос подсказывает: маловероятно при таких колебаниях настроения героини довести парня живым до её подъезда. Не смея ослушаться интуиции, аккуратно, не взбалтывая, телепортирую избранных в конечный пункт.
      Материализовавшись на лестнице, Светка оступилась, слово чести!  ненамеренно, что подтверждает мою беспристрастность. Он удержал её, но не удержался от поцелуя в подвернувшуюся щёчку. Что же это такое, в конце концов?! — звонкая оплеуха бодро зазвучала в тишине лестничного марша. Ааа, понятно, девушка заметила соседа Михалыча. Не спорю, реноме надо оберегать любыми доступными средствами.
      Верхняя площадка огласилась рёвом  сектора фанатов. Михалыч, свесившись через перила, поддержал её незамысловатой кричалкой: ай да Светка! Рукой со сжатым кулаком и направленным вниз большим пальцем потребовал смерти поверженному гладиатору. Он жаждал зрелищ. Хлеб в виде стакана водки уже ублажал чрево азартного римлянина. Судьба благоволила ему. Чуть ранее в комнате супруги он вскрыл хитро придуманный тайник с поллитровкой под её кроватью. И нате вам, бонус от богов,  смешанные бои! Болельщик не его команды лишь распалил дух бойца. Глядя в глаза «благочестивой Марты», он иронично заметил, — Плата не столь высока. Как говаривал Генрих Наваррский: «Париж стоит мессы!» — и произвёл три касания: два в щёку и один в уголок губ. Чуть не свалившись на арену типового Колизея, римлянин взревел, — Убей, убей его!               
       Здесь я отказываюсь что-либо понимать. Светка, проигнорировав призыв, занялась туалетом: деловито поправила волосы, одежду, а разбушевавшемуся плебею заговорщицки прошептала, — Под кроватью твоей Катерины стоит начатая бутылка  водки. Верно? — Фанат оказался под угрозой апоплексического удара, его заклинило. Мелькнула невозможная мысль, — Я перепутал, поставил пузырь под кровать Светки! — Мозг не участвовал в гениальной догадке, отчего в голове прозвучало, — Дебил, она живёт этажом ниже, или ты ночами шастаешь по чужим квартирам и прячешь под кроватями девушек водку? — Судорожно дёргаясь, побелев лицом, он прохрипел, — Наёмная шпионка! Нет, ты пытала меня! — Михалыч, чревато в поддатии озвучивать планов громадьё, — раскрыла Светка источник своей осведомлённости. Затем, оттянув пальчиком карман, голосом усталой кассирши авиакассы, попросила, — Документ, пожалуйста. — Парень засуетился, достал паспорт, опустил в бархатную темноту. Поднявшись на площадку её квартиры, позвонить не успели, дверь распахнулась сама. В проёме с тревожными лицами стояли родители Светки: отец в трусах и милицейской фуражке, мать в ночнушке с толстенной разделочной доской наперевес. В голове очарованного странника мелькнуло: здесь мало шансов переночевать. Взяв под руку, Светка втащила парня в круг своих родных.

   ВЧ — На счёт ночёвки дерзнул или контуженый  сам додумался?
   Автор — Здесь с какого бока подойти. Для районов центральной России и прочих мест, давно обласканных цивилизацией, с вековыми  традициями, согласен, подобная идея идёт вразрез с нормами приличия. Но зародилась-то она в голове парня, напитавшегося жизненными правилами, сложившимися в заполярных посёлках, а там людей на улицу не выгоняют. Тем более наш не на одной койке мечтал ночевать с напророченной.
   ВЧ — На вокзал пусть чешет, в гостиницу, о, в «Дом колхозника», припоминаешь такое заведение?
   Автор — Вы когда последний раз влюблялись? Забыли, на достижение какой цели направлена вся работа мозга?
   ВЧ — Обижаешь! Помним: «Использовать любую возможность, самую бредовую идею, позволяющую быть рядом с обожаемым  объектом, властителем дум».
   Автор — Тогда подбиваем итог: парень в чужом городе; единственный знакомый на связь не вышел; встретил суженую, спятил от неё; имеет ранение головы, нанесённое тупым предметом.
   ВЧ — Ладно, устраивает, пиши дальше.

      Мать, просканировав дочь от головы до сапожек: причёска волосок к волоску, шарфик элегантно выглядывает из-под верха пальто, пуговицы на месте, пояс кокетливо свисает посередине, рисунок на колготках в линию, облегчённо вздохнула, не обнаружив следов вторжения. Вид спутника контрастировал с аккуратной выправкой дочери: похоже, его пропустили через мясорубку, без сомнения, дважды. Немного тревожила пунцовевшая свежестью щека спутника, свидетельствующая о пресечении или ответе на противоприличный ход. Повязка на голове с алеющими пятнами крови требовала немедленного объяснения. Мать  спросила дочь на английском:               
   — You?               
   — Yes! I hit the alarm clock.
   — Good! Very good!               
      Поражённый тонко намекнул на знание им некоторых английских слов:
   — Она, она зарядила. Неудачная шутка. Раскаялся. Прощён.               
   — Похвальная откровенность. И кто мы такие?
   — Он расплылся в широкой улыбке, поздоровался по-чукотски (правда, не совсем точно), — Етти!               
   — Снежный человек, что ли? — недобро спросил Иваныч.
   — Не йети, а етти — здравствуйте по-чукотски.               
   — И?               
   — И должны ответить, но не и, а  иии, что значит: да, ты пришёл!
   — Может мне от радости вприсядку пуститься? — заершился Иваныч.
   — Лишнее, лишнее, без танца вижу: я желанный гость.               
   — Оставим выкрутасы, просто познакомимся, — сказала миролюбиво Людмила.
   — Парень не успел произнести и полслова, как Светка, прикрыв ладошкой ему рот, несколько суетливо предложила, — Можно официальности добавить, документик имеется (пора уже и самой узнать имя).
      Светка достала паспорт, раскрыла…  и, рухнув на пуфик, безудержно захохотала. Её кидало вниз, и волосы жёлтым облаком взмывали вверх; расправившись, сжатая пружина смеха превращала голову в комету. Мокрые от слёз пряди сеткой покрыли лицо. Он пожирал её глазами, терял разум. Благоговение, безумное счастье видеть новое проявление богини, побудило обхватить её за талию и осыпать лицо поцелуями. Мать остолбенела. В ночнушке с глубоким вырезом и недостаточной длины для встречи гостей в прихожей, с  разделочной доской в руках, она походила если не на валькирию, то на русалку точно. Но Иваныча волновали не слабо прикрытые прелести жены. Доска, вот что тревожило его. Зная взрывной характер супруги, вынужденной ошеломлением лишь наблюдать бесчинство наглого типа, муж выхватил сокрушительный предмет, предупреждая кровавый исход. — Теперь твоя очередь, очумелый кролик! — мысленно вынес он приговор и, схватив негодяя за воротник, отшвырнул к двери. В этот момент она распахнулась, парень влепился в Михалыча, который с криком, — Не могу больше подслушивать, хочу всё видеть! — ворвался в прихожую. Жертва неуёмного любопытства отскочила, словно мяч от штанги ворот, вылетев назад на площадку. Дверь закрылась. Людмила зажмурилась, открыла глаза, перед ней никого не было, только хохочущая дочь. — Показалось, — успокоил сообразительный женский ум.
      Со Светкой случилась истерика. Мать усадила бедное дитя на диван и прошлась ладонью по щекам. Светка на секунду остановилась, достала из кармана какую-то синюю книжечку с золотым тиснением, заглянула в неё и вновь согнулась от хохота. Людмила выхватила книжечку, раскрыла  — и окаменела, прочитав: Мембе Вемембе — гражданин республики Вонго, Король племени народа мевеке. В голове сверкнуло, — Вот откуда оно етти! — Ничего не соображая, подошла к венценосной особе, склонилась в низком поклоне, пролепетав, — Простите, Ваше Величество. — Что на фото лицо сплошное чёрное пятно её не смутило. Величество зашло за спину стража порядка. Испуга не было, но прочувствовав  схожесть мамы со вспыльчивой дочерью, венценосный интурист сообразил, — Расслабляться не стоит, превентивные меры не помешают. — Отступление, всего  один шаг,  далось с трудом, его тянуло вперёд.  Там, нахохотавшись, придя в себя, Светка приводила волосы в порядок, но встав не у зеркала, а так, что бы вся была ему видна. Каждый наклон головы, движения руки с гребнем, нарочитое пренебрежение им, сдавливали грудь томительным чувством пылкому почитателю богини. Остатками мозгов понимал: прорыв невозможен, последствия будут катастрофическими. Невдомёк было пареньку: негодница вела игру, обдуманно измывалась над ним. Пока все были относительно статичны Иваныч, поправив трусы, ребром ладони проверив положение фуражки, рявкнул, — Смирно! Всем заткнуться! Форма одежды №3! Место сбора у стола в комнате! — Парню он почему-то не доверял, появись хоть нимб у него над головой, поэтому  попросил жену принести одежду в прихожую.
               
      Все собрались у стола. — Ты, негр, сядешь напротив моей дочери, через стол, ни  слева, ни справа, через стол! — не оставляя лазеек неистовому поклоннику подобраться к дочери вплотную, приказал сурово отец. Сметливый африканец, быстро отделив пшеницу от плевел, выхватив главное: напротив дочери, через мгновение сидел на стуле, упёршись коленями в колени предмета обожания, держал за руки. Иваныч невозмутимо, известным приёмом, поместил его рядом с женой. Светка же, загадочно улыбнувшись, шмыгнула в свою комнату. 
      Людмилу устраивала диспозиция определённая мужем. Следить за ошалевшим иностранцем не имело смысла, он читался как кот, стремящийся на кухню, где со стола свисали сосиски. Дочь! — единственный объект наблюдения. А посмотреть было на что, распрощавшись с иллюзиями. Людмила, удивлённая её прытью, округлила глаза, — Ну, коза, быстро преобразилась! — В туфлях на высоченных каблуках, элегантном платье, открывающем руки и плечи, походкой модели к ним вышла, обращаюсь к индейским именам, Та-Которая-Разрывает-Сердце. Негодница, опустив лукавые глазки, кротким голоском извинилась:
   — Простите, такой случай, не сразу решила, что надеть.
   Парень был на грани обморока. Взгляд застыл, рот приоткрылся, судорожно глотая воздух, он просипел:
   — Это она, моя Светка, она не исчезнет?
   — На счёт моя, ты сильно не разгоняйся, — съязвил Иваныч.
      Эх, папуля, — подумала Людмила, — ещё разобраться надо,  кто из двоих через ступеньку скачет.
   — Светка посмотрела на парня, вскинув брови, удивилась, — О! у нас гость, и поговаривают иностранец, из Африки прибыл.
      Иноземец засиял, болванчиком закивал головой. Людмила посмотрела на дочь взглядом смирившейся с сюрпризом судьбы.
   — Садись, снайперша, в десятку влепила, до комы доведёшь лидера мевекского народа.
      Светка, сев прямо, наклонила голову и, пряча глаза за чёлкой, поизучала парочку напротив. Откинувшись на спинку  стула, слегка запрокинув голову, мило улыбаясь, поиграла глазами. Цель  была поражена: король заёрзал, задёргался, подался вперёд. А безжалостная обольстительница продолжила дразнить. Чуть повернувшись на стуле, закинула ногу на ногу, правда, стол мешал их видеть, искоса взглянула на него с плутоватой улыбкой. Повернув голову в профиль, стала разглядывать ногти, изящно выгибая пальчики. Оставшись довольной их состоянием, положив руку на стол, поиграла пальцами. Опять села прямо, поворотом головы закинула волосы за спину, скрестила руки на груди и буквально вонзила в него взгляд.
      Мать схватила венценосную голову, прижала к груди.
   — Не смотрите туда, закройте глаза! Светка, прекрати, парню начисто башку снесёшь, как племенем-то повелевать будет?
      Взгляд Ивановича затяжелел — он ревновал, как отец. Он безумно любил дочь, вернее обеих, но старшая уже выпорхнула, имела сына (с этим оригиналом мы познакомимся), а младшая пока, вот — уже пока! с ними, под заботливым крылом. И что же? Теперь нежные, ласковые словечки будут доставаться,  откуда гада только надуло? лохматому африканскому обормоту. Немного сбивало пену ревности предчувствие: будет, будет случай с тобой посчитаться.
      Автор — Интуиция бывалого опера никогда не подводила. Верно, будет случай, обещаю.          
      Иваныч, долбанув кулаком по столу, встал.
   — Я, представитель госорганов, обязан установить личность, замечу, туманную личность, не ошибусь, самозванца, изощрённым способом проникшего в наш дом. — Словно желая пронзить проходимца вытянутым указательным пальцем, для большего впечатления,  спросил на английском (сильно их мама натаскала!), — Ху из ху?
   — Беспардонный захватчик, не оправившийся после сеанса гипноза, понёс, с ужасом понимая, полную тарабарщину, — Я есть недавно приехало ваша сторона, ваша города. Однако моя долга-долга (сбился на русско-чукотский личного изобретения) летел самолетка, звонилгын телефонкен тумгытум, друга, однако попадал на танцын институткен. Какомей! — Хватив воздух ртом, резюмировал на чистейшем «великом и могучем», — Вот.
      Светка не захохотала, заржала, словно полковой конь, затопала ногами, застучала кулаком по столу. О-го-го-го металось по комнате, отскакивало от стен и потолка. Позволю заметить, ржание смягчалось женственными нотками.  Бедняга сбрендил! Он извернулся, вскочил на стул. Вскинув руки к потолку, призывая Небо в свидетели, проорал, — Боги, вы видите, как она прекрасна! — Оставаясь на стуле, он бросал взгляды, призывающие поддержать акт экзальтации, слиться с его ликующим чувством. Странно, родители не спешили вставать плечо к плечу с буревестником любви. Светка, окончательно добитая пафосным обращением к силам небесным, согнувшись пополам, залитая слезами от хохота, перешедшего в повизгивание, ввалилась в свою комнату и рухнула на кровать.

      Мать с профессиональным интересом рассматривала претендента на титул зятя, более походящего на её пациентов. Отец с трудом сдерживал гневное, с эгоистическим оттенком желание низвергнуть с пьедестала ополоумевшего трубадура. Уход Светки и последующая неодобрительная тишина, вызванная нежеланием родителей консолидироваться с ним, отрезвили  опьянённого страстью африканского вождя. Он сел, помолчав, сказал севшим голосом:
   — Извините, не могу с собой совладать, вижу вашу дочь — мозг отключается.               
   — Давненько такое у Вас? — поинтересовалась Людмила.
   — Если часы не врут, 2 часа 45 минут.               
   — Она посмотрела на свои часы, — Приличный срок, целая вечность.
   — Именно вечность! Мы знали друг о друге, а встретились лишь сегодня вечером.
   — Это как же ты в своей Африке пронюхал о моей дочери? — вопрошающе вознегодовал персонаж, упрямо не желающий обретать статус тестя.               
   — Какая Африка? сам вижу впервые этот документ! Согласен, на ваш взгляд я немного странноват, но помилуйте, шутки с паспортом не  мой профиль. У нас пограничная зона, к документам мы относимся с пиететом.
   — Упаси тебя бог шутить моей дочерью, иначе я тебе все профили переломаю! — прорвались словами чувства Иваныча.
   — Всё, всё, дорогой, мы понимаем и уважаем твои душевные переживания. Послушаем молодого человека.
   — С месяц назад со мной приключилась невесёлая история. Была жесточайшая пурга. Перед самым общежитием вывернул себе лодыжку и пока добрался до дверей, окоченел, обморозился и смирился со своей близкой кончиной.
   — А я смотрю, у Вас кожица на мордашке свеженькая.
   — Вам, как врачу, объяснять не надо действие на человека низких температур, их обезволивание. И, понимаю, трудно поверить, прямо над ухом слышу: «Замёрзнешь, останется твоя половинка, определённая Небом, на всю жизнь одна. Её судьба в твоих руках. Выкарабкаешься — встретитесь, дальнейшее зависит от вас».
      Ну, жучило, наплёл, без лупы видно: проходимец по женской части. Обычному мужику подобное в голову не придёт. Ух, руки зудят! — про себя подумал Иваныч. Людмила тоже молчала. Внутри неё шла возня между женщиной и врачом.
   — Молчите? воля ваша, убеждать что-то не хочется. Мне и будильника Светика достаточно.
   — Вот оно что, за благую весть пострадали?
   — Не совсем, правильнее, за некорректную аргументацию.
   — Обниматься полез, гад?! — злобно вставил Иваныч.
   — Поверьте, неудачно пошутил. На лестнице, да, схлопотал за первый и единственный раз, — беззастенчиво соврал он.                               
   — Ууу! — в ярости провыл ревнивец, схватив за грудки разоткровенничевшегося наглеца.
      Тот не отреагировал на пятерню, терзавшую грудь. Смотря взглядом обречённого на стул Светули, с безразличием к самому себе подумал, — Интересно, меня ногами вперёд вынесут или есть надежда на костыли? — Людмила вернула мужа на стул.
   — Отцепись от парня! 
   — И ты, Брут?
   — Ой, нашему Цезарю заговоры и измена мерещатся. От этого рога не растут.
       Иваныч, сам не зная зачем, провёл рукой по волосам.
   — Людмила захохотала, — Ни за что не зацепился? уверен?
   — До этой минуты не сомневался.
   — То есть, сомнения начали грызть твою болванку для милицейской фуражки?
   — Повода не давай. Про рога чего вдруг заговорила?  секрет наружу рвётся, рассказать некому?
      Людмила встала. Зять отъехал со стулом в сторону, ушёл с линии огня. Она придвинула свой стул к нему, села, приобняла за шею, вызывающе улыбаясь.
   — Если изменить, то с королём! В Африку поеду. Лучше быть королевой в Вонго, чем здесь милицейской женой. Чего, чего ты там мямлишь? Светка? Что Светка? По статистике мужиков не хватает, но для тех, кто подарков с неба не ждёт, они на каждом углу пучками валяются. — Сорвавшись со стула, ухватила  Иваныча за остатки волос, злобно зашипев, —  Как в башку твою пустую пришло меня подозревать? Да за мной столько кобелей бегает, из «Макарова» впору отстреливать, и не один сукин сын не может похвастать успехами.
      Какого оттенка её глаза, какой взгляд парню и представлять было не надо. Дежавю недавних событий дышало свежестью.

   — Браво! МХАТ отдыхает. Станиславский бы от зависти катался по полу, дрыгал ногами и кричал: «Верю! верю!» — Светка, стоявшая незамеченной в дверях, аплодировала артистам домашнего театра.  — Решили показать себя во всей красе? — смотри, какие мы весёлые ребята! А ты, королёк — птичка певчая, ишь расчирикался и соврал ловко, глазом не моргнул. Уж вывалил бы всё от начала до конца. — Посмотрев недобро ему в глаза, она   поделилась ужесточением его перспектив, — Хотела изменить план возмездия, но здесь и паспорт липовый, и откровения за моей спиной.
      Не вняв угрозе будущего своего благоденствия, он с извинением поклонился Людмиле Сергеевне, отвёл Светку в сторону и зашептал ей на ушко:
   — Сказанное против меня притянуто за уши. Ты и я, правда? сильно соскучились друг по другу. Я знаю, чего мы оба хотим.
   — Не соврёшь?
   — Та ложь во спасение была, а тебе разве посмею.
   — Боишься или из других побуждений?
   — Ничего кроме одного побуждения — тебя.
   — Пока я в обморок от счастья не грохнулась: чего желаем?
   — Что бы я поцеловал…
   — Папулю, в знак примирения?
   — Примирение возможно, когда двое собачились. Я в военных действиях не участвовал, только безответно сносил удары и поношения. У него конкретно ко мне антипатия разгорелась или это обычная реакция?
   — Ооо, — задохнулась возмущением Светка, — паразит, я тебе ухо откручу за твой язык паршивый! Обычная реакция? Ты подразумеваешь: парней я в дом толпами вожу? Получается, по пятницам, вечерами, ну, чтобы не заскучала, меня при родителях обслюнявливают всякие засранцы, вроде тебя, потом они скачут по стульям и орут недорезанными поросятами? — Она под невыносимой тяжестью догадки опустила голову, — Я… я поняла! Ты всю дорогу прикидывал: «Интересно, сколько мужиков  имела до меня моя податливая крошка?».
      Мать, видя накал страстей, жестом остановила и вернула на место Иваныча, решившего прервать затянувшийся диалог, — Мы поворковали, настала их очередь.
      Спаситель девы от одиночества рухнул на колени. Губы судорожно дёргались, на лице, как на теле испуганного хамелеона, сменялись цветные пятна. Что делать, что говорить, он не знал. С одной стороны — дичайшее обвинение, с другой  — приговор: виновен!
   
     Автор — Эх, зря я  подвергал сомнению признания  писателей в том, что герои их произведений после нескольких глав повести или романа начинают совершать неожиданные  поступки, говорить такое, чего они в мыслях не держали. Да, зря! Я пренебрёг откровением их опыта: сопротивляться бесполезно, предугадать невозможно. После обвинения Светки я сказал себе: «Каждый герой, будь он положительнейший из расположительнейших, конченый эгоист, захвативший кусочек моего  мозга. От строки к строке его автономия будет расширяться, стремиться перерасти в полную независимость». Однако, по знаку зодиака я близнец, хитрый, скользкий тип, находящий выгоду для себя даже в нелицеприятной правде. В чём правда? Она в том, что мои слова, больше похожие на обвинение героев, по сути, капитуляция: сдаюсь на вашу милость. А выгода в надежде: после этого признания вы будете доверять мне, не считая, что для живости сюжета я многое высасываю из пальца. 
      После оригинальной догадки героини я не знаю, что далее писать. Патовая ситуация, сродни той, как ответить женщине на вопрос, на который она знает ответ. Можно крикнуть в отчаянии: нет, нет, неправда! Но и другое истинно: она думает, что я сволочь последняя!  А, пусть разруливает мать, дочка-то её.
      Людмила в восхищении застыла с приоткрытым ртом, — Это что же она ему ввернула? Насколько я горазда в подобных делах, но такого сокрушительного результата не достигала. Всего пара предложений — и он прах у ног её! Я горжусь своей девочкой! Не сомневаюсь, Светочка понимает, что лягнуть можно было мягче, однако, упрямство сразу лапки не опустит. Надо выручать дурачьё. — Она обняла дочь, — Бедный мой ребёнок, сколько на тебя навалилось. Не знаю, чего вы наговорили один другому, но согласись, в душе у вас подобного в помине нет. — Но Светку закусило, она, как поэт, родивший гениальную рифму, наслаждаясь, повторяла про себя  жгущие сердце слова: податливая крошка, считая, что произнёс их он. Собственно, чему удивляться? ещё Надежда Фёдоровна прозорливо предупреждала о грядущих трудностях.
      Оскорблённая дочка зашептала матери о мерзких размышлениях типа, топчущегося на коленях у их ног. Тип же мычал словно глухонемой; протянутые к ним руки дрожали; глаза умоляли верить ему; голова моталась, мол, я не такой. На его счастье материнское сердце не обманулось и раскусило вольную трактовку незлонамеренных слов бедолаги. Она поняла причину, заставившую дочь выбрать самый разящий вариант. До Светки дошло: мать на другой стороне, не поверила! Уязвлённая девичья душа бросила её в открытую схватку. Она впилась ему в плечи, затрясла, замотала во все стороны, крича  в лицо, — Гад ты паршивый, у меня никого не было, я ждала только тебя, а ты: обычная реакция! Убирайся в свою заполярную Африку мерзавская твоя рожа! Хотя, нет, я всегда довожу до конца задуманное: первую ночь в нашем городе ты проведёшь на нарах в обезьяннике у папы в отделении! Он с удовольствием выполнит мой маленький каприз. Вы, смею заметить, забыли: у нашего бедного мальчишечки документиков нет. Господи, как страшно! вдруг он беглый али душегуб какой? Ничего, там, в картотеке-то тебя и посличают. Я буду спать в чистенькой постельке, а уж Вы, барин, не обессудьте, на вонючих досках с каким-нибудь алкашом в обнимку. Трепанув последний раз, села на стул и тихим, дрожащим голосом попросила отца, смотревшего на неё будто она Джульетта, оттяпавшая голову Ромео, — Уведи его, пожалуйста, побыстрее.
      Людмила опустилась на стул, взгляд, устремлённый на дочь, говорил: по уши втюрилась голубушка! Про себя подумала, — Ждала, ждала, малейшие признаки высматривала, а ОНА, как снег на голову свалилась. Резво ребятки скачут под её дудку. Страсти кипят и обжигают, но они крепко сидят на одном крючке.
      Отец с улыбкой смотрел на дочь — полная копия мамы в эмоциональных выбросах. Не раз попадавший  под кривую саблю неожиданных выводов жены из невинных высказываний он прекрасно понимал состояние парня, смятение его души в ловушке накрученного Светкой обвинения. Не надейтесь, ревность не покинула отцовское сердце, но добивать брошенного на колени он не мог. Мужская солидарность взывала к совести, требовала протянуть спасительную руку. Он подошёл к дочери.
   — Мы уйдём, случай с паспортом не рядовой, надо начальству доложить, несмотря на позднее время. Но, сжалься, чаем  напои гостя, а я пока оденусь.
   — Людмила поддержала, — Война войной, а обед по расписанию. Объявляю перемирие, пусть на время, пожалуйста, и парня подними с колен — великие грешники столько не стояли.
      Светка потянула за ухо нашего страдальца. Он заликовал, — Гроза миновала, чёрт с ним с ухом, отрывай! Ай да Иваныч, вот мужик! И мать молодец — раскусила мою фантазёрку, не сдала меня. — Семеня за Светкой, он пытался незаметно посылать знаки благодарности спасителям. Прочитав его вихляния телом, она поинтересовалась:
    — В любезностях рассыпаешься?      
    — Да, да! Я только так и буду: да и нет.
   — Кто на тебя жути нагнал, бедняга? Молчим? Словарный лимит не позволяет ответить?
   — Да!
   — Когда дверь на кухню за ними закрылась, она, отпустив ухо, резко повернулась и, глядя в глаза, спросила, — Чего мы оба хотели?
      Он взял в ладони её лицо и поцеловал  сухие горячие губы.
   — Ты не злишься на меня за обезьянник?
   — Нет.
   — Не верю, требую доказательств.
       Он, словно боясь потревожить утреннюю росу на лепестках цветка, медленно покрыл поцелуями её лицо, привлёк к себе и прошептал, — Я нашёл тебя, ты — моя половинка посланная Небом.
      Тишина на кухне возвещала о воцарении мира и закреплении его без подписей, только печатями. Родители переглянулись, в глазах каждого читалось: «Вот оно и пришло, и мы знаем, что там происходит». Но часики тикали, надо было идти. Иваныч бодрым голосом крикнул, — Заключённый, Мембе Вемембе, свидание окончено, на выход! — По законам жанра за кухонной дверью должны закипеть прощальные страсти, но мы подсматривать не будем. Влюбитесь и узнаете, и прочувствуете душевные страдания разъединяемых сердец.
      Из кухни он выходил, пятясь и так медленно, точно тысячи невидимых нитей тянули его обратно. Так же медленно закрыл дверь. Чуть отойдя, шагнул обратно, но предупредительное покашливание  отца пресекло порыв. Людмила засуетилась, чувство неловкости из-за, пусть и оправданного, отправления гостя в застенки местного отделения, покалывало совесть. — Не по-христиански как-то, да ведь не на улицу выгоняем. А там в тишине и кавардак в голове уляжется, — рассуждала она.  — Увидев белевшую бинтами голову, вскочила, — Подождите, я королевской особе любовные раны на голове обработаю, повязку поменяю.
   — О, может Светик меня прооперирует? — уцепилась особа за шанс видеть и ощущать Светика, как у аптеки.
   — Она уже тебя прооперировала, повредила не только покровные ткани, но и мозг. И на психику  влияет чрезвычайно возбуждающе. Не видишь — не бредишь.
   — Исключено! Воли дай, вы до утра пропрощаетесь, — вставил отец, подогретый тлеющим угольком ревности.
      Он согласился, понимая бесполезность прений. Жаль, но и простого визуального контакта с дочерью они не допустят, если его солнышко само не выглянет. Раздосадованный неудачей, он не забыл поблагодарить на редкость терпеливых и благородных родителей солнышка за поддержку в катастрофической для него ситуации. Сложив руки за спиной, скорбно произнёс:
   — Ведите, не сбегу.
   — Сбежишь, тебя искать не придётся, будешь под нашей дверью околачиваться.
   — Плохо вы нас, королей, знаете: я по водосточной трубе могу. Нет для нас преград!
   — Поэтому и посидишь на нарах, пока мы разберёмся: за сборную какой страны выступаешь, скалолаз ты наш.
      Мужчины ушли. Людмила  прошла на кухню. Дочь, спрятав лицо в ладонях, сидела за столом.
   — Ой, вы и чай не пили, голодным парня в ссылку отправила, —  нарочито удивилась она.
   — Светка встала, прижалась к матери. Зная ответ, но боясь признаться себе, спросила, —  Мамочка, что со мной?
   — Это любовь, доченька, всегда неожиданное и самое беспокойное счастье на земле.
   — Я заметила его сразу. Он пришёл с девчатами с параллельного курса, они помогли ему пройти через дежурных. Заметила, как новое лицо, не более того. Парень прошёл по кругу, похоже, искал кого-то, скользнул взглядом и по мне. Во второй его обход  наши глаза встретились. Я почувствовала, что словно кто-то прикоснулся тупой иголочкой к сердцу.  От груди к голове прокатилась тёплая, удушливая волна. Он остановился, как в стену упёрся. Вокруг шум, а мне кажется мы одни, остальное далеко, далеко. Я пыталась отвести глаза, но они упрямо смотрели в его. А иголочка вновь не коснулась, она часто застучала по сердцу, и волнующее чувство заполнило меня.

      Сон начальника прервал дверной звонок. Некоторое время он не мог уловить связь негра, паспорта, девушки и парня с повязкой на голове. Когда  паззл сложился, шеф пристально посмотрел на Иваныча и загоготал, — Ну, Володя, ты оригинал! Будущего зятя в кутузку определил, а дочка жениху голову расколотила. Но парню  повезло, у Людмилы он вызвал симпатию, иначе любое подозрение в недостойном поступке могло бы его привести на больничную койку. Её характер я знаю. Впрочем, другого варианта у тебя не было, дело международного масштаба. Не каждый день у нас короли с чужими паспортами разгуливают. Вы идите, а я генералу звонить буду.
      Через короткое время цепочка начальников до самой Москвы, серьёзные люди обременённые властью, хихикали, ржали, давились смехом: «Суровые опера в провинции, у таких родственники не забалуют!».

Разбор полётов на небесах.
      Петляя меж столбов кучевой облачности, Николай уходил в сторону Австралии. Он понимал смехотворность своих потуг улизнуть незамеченным, но неотвратимо грядущий гнев божий гнал святого угодника вперёд. Около Папуа Новая Гвинея (эх, практически достиг места, где задумал спасательные работы!) ласково прозвучало:
   — Колюнчик, лоб не расшиби, уйми прыть.
   — Некогда о себе думать, когда морячки вот-вот ко дну пойдут!
   — Ай, радетель ты мой, гордость ОСВОДа (общество спасения на водах) ушёл моими стараниями кораблик от скал, по сему, выражаясь высоким штилем, пожалте на ковёр — драть буду!
      Второй горе-исполнитель мчался в ином направлении. Илья, осознав навороченное в промежутке:  танцы — этапирование  самозванца-короля на допрос, рванул не в ту сторону. Увидев под собой какую-то белую землицу, он хотел пролиться грибным дождичком, да на счастье услышал, — Не рановато для Гренландии? — Оно вроде и спасение от нового брака в работе, а с другого бока — побег не удался.
   — Запарился я, тяжёлый график в нынешнем году, промашка вышла, с Бразилией попутал, — Илья завуалировано намекнул Богу понять свои производственные трудности.
   — Подождёт Бразилия, народец тамошний без того неделю на деревьях висит, кругом сплошная Амазонка. Поворачивай оглобли, будем вашу самодеятельность оценивать.
      Двое предстали пред творцом-создателем.
   — Вам сказано было: лёгким касанием сердца, а вы дивчине всё сердце истыкали, осрамили на весь институт невинное дитя. Полюбуйтесь!
      Между ними появилась растрёпанная вдрызг девица в легкомысленной тунике из прозрачного голубого шифона, на сломанных шпильках, со смазанной на бок помадой, вороньим гнездом дыбом на голове вместо длинного шлейфа волос. Оглядев выпученными серо-голубыми очами компанию, она, пошатываясь, пролепетала:
    — Лучше не бывало, — хихикнув, спросила заплетающимся языком, — надеюсь, дальше ещё забавнее пойдёт?
   — Охнув, отче ласково приказал, — Иди спать, на сегодня хватит.
   — Скажи, скажи, будет? — тая красками, угасающим голосом повторила она волнующий её вопрос.
   — Расстроишься или нет, это только начало.
   — Илюшка, Колька, вы — гении, — упав на подлетевшую постель, томно выдохнула девица, растаяв в набежавшем облаке.
      Гении, переглянувшись, обескуражено спросили:
   — Она кто? Мы не узнали в гриме.
   — В гриме не узнали? — передразнил отче, — киношку любители посмотреть?  Тогда она: Кеша, Иннокентий Смоктуновский!
   — Ноги напарников подломились. Заелозив коленями, они взмолились, — Без умысла, сама цитата напросилась! Но кто она, кто? Не уж-то мы руку приложили? Ведь неспроста явил ты нам деву в полном растрёпе.
   — Света, Светлана Владимировна Туманова, в образе своей женской природы после вашего тонкого вмешательства.
   — Впечатлённые ошеломляющим результатом «лёгких прикосновений к сердцу», кураторы промямлили, — Мы ж подправили опосля…
   — О, конечно, припоминаю, избранная чуток опомнилась, а парня зачем в прихожей в сердце пырнули, для компенсации?
   — Ага, для балансу! — обрадовались они верной догадке отче.
   — Повезло нам, мамуля, спец по душевным расстройствам, сумела оправиться, а батя удержался от кровопролития — был бы вам баланс! Больше к сердцам ни ногой, то есть ни рукой. Они у них чище дуршлага дырявые, аж свистят. В кои веки такая пара подобралась, а вы тяп-ляп дело ведёте.
   — Да, ноги у неё…
   — Чтооо, электрик недипломированный?
   — Говорю, ноги у неё, как молнии быстрые!
   — Сверху увидел или рядом с парнем у скамейки валялся?
    — Вынужденно контролировал распоясавшегося типа. Заливал: в глаза смотрю, а сам, хе-хе…
   — Зарубите на носу, ценители  золотых пропорций, больше слова не скажу, но когда итог подведём, в случае провала, пощады не ждите.  Я вам за эту пару такой кол совести всажу, тысячу лет будет шкрябать  по душе.

Глава  четвёртая
      Утро в квартире началось с телефонного звонка. Под его трели Людмила выперла коленом мужа из кровати, пробурчав сонным голосом с оттенками радости, — Сегодня суббота, в такую рань только ненормальные милиционеры звонят. — Она не ошиблась, но подняться пришлось всем. Дежурный сообщил, — Парня в бредовом состоянии с температурой под сорок увезла скорая. Светка, осев на диван, обхватив голову руками, простонала, — Это я, дура ревнивая, виновата. Пока упивалась местью, не заметила, что он за мной без куртки ходит, — и рассказала историю о липовом женихе. Людмила, присев рядом, обняла дочь.
   — Ничего не поделаешь, такая парню планида выпала, характером ты в меня пошла, а я в молодости над папулей поизмывалась всласть.
   — Пожалуй, дочь превзошла мать, до будильника ты не додумалась, — насмешливо сказал Иваныч.
   — Я совсем забыла о нём. Я не нарочно. Он меня глупой нерпой обозвал, — засмущалась Светка.
   — Как, как? Нерпой? Глупой? Не ошибусь, в их краях женский пол млеет и тает при подобных сравнениях. Людочка, проведём следственный эксперимент: я неожиданно заменю  рыбка моя на глупую нерпу. Посмотрим, что я получу: страстные объятия или койку в травматологии.
   — Смотрите-ка, развеселился, закатал парня на нары, сатрап!
   — Дык, это, мы вместе решили.
   — Вот гусь! На безответных девочек решил свои грехи свалить. Довольно отнекиваться, виноват — молчи. Собирайтесь, в больницу пойдём.
   — Вы идите, а мне в отделение, дела.
   — Ещё скажи: в засаде надо сидеть. Ладно, пожалеем папулю, сами краснеть будем. Не сомневаюсь, о его проделке уже полгорода  знает.

      Иваныч мог не волноваться, в планы Людмилы его присутствие не входило. По дороге в больницу она хотела выведать у Светки больше о вчерашнем вечере. Ещё одеваясь, она прокручивала варианты проникновения в её секреты, но Светлана с откровенностью рассказала всё, ничего не скрывая. Собственно, что и зачем было скрывать? Она не считала предосудительными свои поступки продиктованные сердцем, ополоумевшим от внезапного явления любви. Людмила, выслушивая монолог дочери, то прижимала её руку в знак одобрения, то отстранялась, желая лучше рассмотреть новое, незнакомое в лице дочери, то повисала на руке, сгибаясь от смеха. На ступенях больницы, заметив на лице Светланы  вернувшуюся тревогу, сказала, — Да, доченька, можно позавидовать вашему романтично-боевому знакомству. Парень молодец, стойко перенёс удары судьбы в твоём лице. Не переживай, с температурой справимся, не ХIХ век на дворе.
      
      Пожилой доктор подвёл их к кровати больного, но не успел поведать коллеге диагноз. Наверное, от Светки шли мощные флюиды, поэтому, несмотря на горячечное состояние, он почувствовал её присутствие. Его ноги задёргались, будто силился куда-то бежать, потом он замер, приподнялся над подушкой, раскинул руки, с натугой замычал непонятное и, вытолкнув невидимую пробку, закричал, —  Светка, я люблю тебя, Светка! — на мгновение открыл глаза и рухнул на кровать. Соседи по палате, наоборот, подскочили, прижались к стенам и спинкам кроватей. Присутствие миловидной женщины и девушки их расслабило, сделав лёгкой добычей испуга. Из дальнего угла взвыл старичок:
    — Утку мне, утку! Чёртов псих! У меня недержание открылось (памперсов мы тогда не знали).
   — Придя в себя первым, признанный в палате знаток литературы продекламировал: «Коня! Коня! Полцарства за коня!». — Почесав затылок, усмехнулся, — Пожалуй,  рядом с этаким влюблённым антропосом с судном в обнимку спать надо, на коне не успеешь доскакать.
   — Сосед парня, с надеждой, дрожащим голосом поинтересовался, — Надеюсь, произошёл единичный бредовый всплеск или ожидаются рецидивы?
   — Увы, Вас порадовать не могу, а девушка должна принять к сведению: он — неизлечимый хроник.
       Светка, ставшая пунцовой, выскочила в коридор, прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце бешено билось, ей казалось, что стук его слышен на всех этажах. Он произнёс эти слова, которые она ждала и одновременно боялась услышать. И любовь, нетерпеливо ждавшая условного сигнала, заполнила Светку  без остатка.
      Остались невозмутимыми двое: врач и Людмила. Первый за долгую практику привык быть готовым к любым сюрпризам больных, а Людмила, мы тому свидетели, имела представление, что за фрукт обожатель её доченьки. Однако открывшийся талант Светки впечатлил старого медработника, — Да, коллега, любой гипнотизёр лишь базарный фокусник в сравнении с вашей дочерью. Слова не промолвила, а как воздействовала на психику молодого человека, одним присутствием подняла, вдохновила на признание. — Видели бы Вы все результаты воздействия, ещё не так бы удивились, — подумала Людмила, выходя из палаты. — Вы, барышня, — обратился к Светлане доктор, — потерпите несколько дней, не беспокойте парня. Его и через дверь сразит воздействие вашей всепроникающей ауры. Боюсь, мои пациенты перекочуют после ваших гипнотических сеансов к вашей маме. Денька так через три заходите. Разрешите  откланяться, больные ждут.

      Почти всю дорогу мать и дочь шли молча. Людмила понимала, — Прилюдное признание парня в любви, пусть в бреду, накрыло её с головой. Кончились спокойные студенческие денёчки, возмущаемые лишь приходом сессий. И главное, любимый, видеть которого хочется каждое мгновение, скоро улетит в немыслимую даль. Бедная моя доченька, пока ты не осознаёшь этого, волнение из-за болезни дорого человека действует как морфин, не подпускающий  мысли о неизбежной разлуке.
      У подъезда дома Светка резко остановилась.
    — Мамочка, заберём его к себе, сами лечить будем — ты же врач. Три дня! Я с ума сойду столько ждать!
   — Бедняжка, ты уже свихнулась, срочно меняй тему. Думай о свиданиях, о чём будете говорить, Америку не открою, об объятиях, поцелуях, как он прижмёт твою ладонь к своей щеке. По-моему, варианты лучше, чем похищение возлюбленного, охваченного горячечным бредом, тёмной ночью из палаты. А вчерашний вечер?
   — Светка, схватив её руку, недобро сузила глаза, — Вчерашний вечер…  я поняла, она пожалеет о сказанном!
   — Сумасшедшая, что ты надумала? Кто она?
   — Вахтёрша, тётя Вера. Помнишь, я рассказывала, как она обвинила меня, что я чужого жениха увела, а его, получается, в измене невесте. По её вине он угодил на больничную койку. Ха! Замечательное лекарство, мамуля, ты прописала.
   — Топором собираешься орудовать — продолжишь дело Раскольникова?
   — Доктор, считаете, ваша дочь спятила? Отнюдь, моя расправа будет полна изящества и полёта фантазии. Никакой уголовщины.
      Людмила внимательно всматривалась в лицо дочери. Какие ещё неизвестные, ждавшие своего часа, черты её характера раскроют поступки продиктованные вспышками гнева любви? Успокаивала и радовала откровенность Светланы, позволяющая контролировать ход событий. Важно не потерять контакт с дочерью.
   — Шучу, моя девочка иных правил и не позволит себе орудовать по рецептам романов прошлых веков. Пойдём, возможно, отец уже дома, в тепле, за чашкой чая приятнее строить планы.

      При их появлении Иваныч встал из-за стола. На его лице читались одновременно радость и растерянность. Определённо, он не знал с чего начать, какой новостью их ошарашить.  Людмила быстро прекратила метания мужа:
   — Не томи, начинай с хорошего.
   — Мне присвоили подполковника! Позвонили из Москвы нашему главному: «Повысить в звании за принципиальность и оперативность».
      Жена, с ехидством озвучив строки классика:
   Да, чтоб чины добыть есть многие каналы:
   Об них как истинный философ я сужу; 
   Мне только бы досталось в генералы,
— сказала дочери, — Пока твой ненаглядный здесь, наш борец с преступным миром подобным манером до генерала доскачет.
   — Мамуль, я одна виновата, мой план. Стыдно, но из-за дурацкой ревности к Ольге, понимая: это полная чушь, злости на себя, что ревную и так легко подпустила его к себе, придумала глупую месть.
      Людмила погладила Светку по голове.
   — Бедняжка, ты втрескалась в него с первого взгляда, не вини себя, твоя наставница знает толк в сюрпризах.
   — Светка, засияв улыбкой, прямо пропела, — Он не обиделся и …
   — Мать с интонациями судьи, выносящего приговор, продолжила, — И на кухне предоставил доказательства!
   — Подглядывала?
   — Глупенькая, станешь матерью — поймешь. Ладно, идём дальше, наш папуля измаялся, ожидая ошеломить народ. Выкладывай, дорогой. 
   — Сядьте, девочки, от такой новости вам не устоять: в наш город едет настоящий король из Вонго. Ему необходимо увидеть тех, кто держал в руках его паспорт. Естественно, лицо номер один в списке твой парень, дочурка, а мы до кучи, как самые близкие. Понятно, встреча коронованной особы не на лавочке в сквере произойдёт, а у нас дома. Вы рады, дамы? Хотя, нам не привыкать, последнее время короли по дому, словно мыши шныряют, ступить некуда.
   — Этого в ночнушке с разделочной доской в руках не встретишь, — задумчиво произнесла Людмила, — не Светулин из Заполярья.
   — Но королевская особа, надеюсь, бросаться на дочь и орать хвалебные гимны не будет, — брякнул Иваныч.
      Светка подалась вперёд, мать сжала ей руку, предупреждая неизвестные последствия защиты дочерью чести и достоинства возлюбленного. Отец уже жалел о сказанном, думая, что жена немедленно приступит к четвертованию. Дочь спокойно освободила руку и подошла к отцу.
   — Папа, он любит меня, и это не столь великая вина перед тобой. Я понимаю, тебе сразу трудно смириться с появлением в моей жизни мужчины, который стал ближе и роднее чем ты. Прошу, прими его, какой он есть. Я люблю его.
   — Обняв дочь, он торопливо заговорил, — Доченька, солнышко моё, конечно, конечно, так и будет, дай мне время. Мне трудно угнаться за вашими скоростями, до часов сжали события, которые другие растягивают на месяцы и годы. Поневоле выскакивает иногда ревность. Поверь, всё наладится. Извини, выбили из колеи новости, а как он: температура спадает? что врач сказал?
   — Запретил мне три дня появляться в больнице: дурно влияю на общее состояние пациента, — смущённо улыбаясь, ответила Светка.
   — Мать поспешила на помощь дочери, — Удивительно влияет, парня на койке так и подбрасывает. Соседей чуть заиками не сделал. Рассказать, Светуля?
   — Мам, какой секрет, не глухие вокруг были.
   — Выслушав жену, Иваныч прыснул, — Шекспир со своими страстями отдыхает. Заткнули за пояс классика ребята. Ничего, три дня не три года, а потом посещай, сколько хочешь, только с лекций не сбегай. С королём, девочки, решим так: обойдёмся без подготовительного аврала, будем действовать по обстановке, потребуется, с нюансами ответственные товарищи ознакомят. Для нас важнее нашего самозванца (неуклюжий реверанс, а дочери приятно) на ноги быстрее поставить. И ещё, — он достал паспорт, вложил в руку Светлане, — не сомневайся, документ настоящий, можете удовлетворить своё любопытство.
      Людмила моментально оказалась рядом, задёргала дочь за рукав.
   — Не тяни, раскрывай, вдруг там от штампов страницы синие, и атлас, атлас тащи, посмотрим, где эти чёртовы кулички.
      Паспорт сюрпризов не преподнёс, скорее, сделал подарок Иванычу: фамилия парня была…  Туманов! — в случае свадьбы, дочь не похоронит отцовскую линию. Людмила, взглянув на дочь, медленно проговорила, — Это судьба, доченька.
      География, несомненно, испытала гордость за произведённый эффект. Одно дело представлять дали дальние и совсем другое увидеть на карте. Для родителей строчка из песни: только самолётом можно долететь обрела суровый, конкретный смысл. Макар со своими телятами, казался им жалким туристом, а героический образ жён декабристов заметно поблек. В их скромный географический лексикон въехала громадина Дальний Восток, на вершине которой,  за стежком Полярного круга, может прописаться дочь. Думаю, мрачная поговорка тех широт: «Север —  это дыра, а (к примеру) Певек — это дыра на Севере» оптимизма бы им не прибавила. Одно название области: Магаданская  рисовало картины в стиле: ведь там сплошные лагеря, а в них убийцы. Пожалуй, достаточно, что бы понять и пожалеть родителей Светки. А о чём думала она? Она не думала, светилась радостью, ибо паспорт не имел разящих девичье  сердце штампов: женат, разведён.
      Вдруг Людмила, долбанув по атласу кулаком (досталось ни в чём невиноватому Якутску), выдохнула, начав басом и закончив визгом, — Не пущу! — Бросившись к мужу, заколотила кулаками ему в грудь, словно обвиняя  в том, что он здоровый, сильный мужик не может защитить её от разлуки с дочерью. Он обнял жену, крепко прижал к себе, — Ну, милая, это же не завтра, Светочке ещё институт надо закончить. А потом, ты же у меня умница, понимаешь, приходит время — и разлетаются детки из родных гнёздышек. — Она обмякла, плаксиво запричитав, — Ладно бы на соседнюю улицу, пусть в другой город, область, а тут… ааа, — Людмила разревелась, словно школьница-отличница, получившая двойку. Дошло и до Светки. Она плюхнулась на стул, упёрлась лбом в руки и сквозь хлынувшие слёзы тоненько затянула, — Иии…
      Пусть и в унисон, но каждая оплакивала свою, неизбежно надвигающуюся разлуку. Иваныч, терзаемый слёзным хором новых Ярославен, был рад групповому прозрению: самый нервный этап близился к завершению. И не надо забывать, каждая зарёванная особа, скоро сообразит, что имеет на данный момент и маленький бонус: при одной пока остаётся дочь, другая скоро увидит свет очей своих. Отец решил выбить клин клином: отцепив жену от залитого слезами пиджака, захохотав, завалился на диван. Девчата мгновенно схватили наживку: бросились за ним и, выпуская остатки пара, зашлёпали ладонями по спине бесчувственного солдафона. Шлепки постепенно перешли в поглаживание, а злобное пыхтение в извинительное воркование и поцелуи щёк родненького папульки.

      Известие о переносе визита в город короля Вонго дало воскресную передышку семье, взбаламученной захватчиком из царства снега и льда. Уверен, нет смысла высасывать из пальца события этого дня. Единственное, что стоит отметить, это обдумывание Светкой в тишине своей комнаты плана мести, чуть незабытого в нервную субботу. Поверьте, она не была злобной особой с хорошей памятью и часто прощала сверстникам мелкие пакости или не обращала на них внимания, но здесь был нанесён вред здоровью, даже с угрозой для жизни, её любимому. К осуществлению плана подталкивал и звонок матери в больницу, из которого узнали о незначительном улучшении  состояния парня. Правда, совесть иногда напоминала, — Не твоя ли уязвлённая гордыня казнила парня, застилала глаза? — В такие моменты Светка останавливалась, топала ногой, сердито шепча детскую отговорку: она первая начала!
   
      И в понедельник утром медицина истосковавшуюся девушку не порадовала. Выражаясь в стиле  Бармалея:  проклятый докторишка свидание не разрешил. Он не внял слёзным просьбам умолявшей его барышни, чем и подтолкнул остановившееся колесо мести. Перед звонком, лелея мечту о возможности хотя бы в дверную щёлочку увидеть ненаглядного, она считала полной глупостью, порождением разболтанных нервов карательные меры против ни в чём невиноватой тётечки Веры. А теперь появился зуд на ком-нибудь отыграться. Согласен, это не очень положительно характеризует нашу героиню, но я не образ ангела здесь вывожу. Честно говоря, мало желания тащиться в институт вслед за Светкой, присутствовать при осуществлении малоприятной затеи. В больничной палате было бы куда интереснее. Делать нечего, хочешь не хочешь, а идти надо.

      Пока студентка,  удручённая отказом на свидание, бредёт в альма-матер, я сообщу о пришедшей в мою голову, уже немного обнаглевшую,  считающую: хозяин — барин, оригинальную мысль:  пускай-ка король катит прямиком к себе в Африку. Большого влияния на ход сюжета  по замыслу он не имел, так, экзотическое украшение, а его паспорт  свою роль отыграл. Склоняла к увольнению короля и случайно встреченная информация: африканские жёны запускают скорпиона в трусы мужу-изменщику. Понятно, в инете полно разного вздора, только: а вдруг правда?  Поэтому рисковать своим персонажем я позволить себе не могу. Окончательно мысль стала реализованным решением после звонка его жены. Она вторые сутки ждала единоверного в аэропорту Вонго, подозревая во всех  возможных грехах, обещая расколотить корзину кокосов на царственной голове. Семейные отношение для неё были значительнее, нежели тёмные суеверия родного племени. Интересно, а кокосы в Африке растут? — ботаник-то я не ахти какой. Впрочем, женщина всегда найдёт за что и что расколотить на голове мужа.
      Кутерьму с паспортом устроили кураторы проекта. Им казалось, что надо добавить огонька, слишком гладко катились события. В разрез с инструкцией их действия не шли, и на почте они поменяли местами лежавшие рядом документы. Оба персонажа спешили. Для высших сил подобный фокус не номер иллюзиониста Игоря Кио.

      Между тем Светка вошла в вестибюль института. На свежем воздухе мстительная ерунда улетучилась из милой головки. Одно занимало мысли: вредный доктор обещал посещения с завтрашнего дня. В гардеробе, взяв её пальто, бабуля выставила перед ней сумку.
   — Вот, твой парень забыл. Вы так быстро ушли, и окликнуть не успела в суете. Жених?
   — Муж! — Светка решительно очертила границы будущих неизбежных сплетен недоброжелателей и вопросов подруг.
   — Что ж не проводил? В окно видела одна пришла.
   — В больнице лежит, простудился. Только завтра увидеться разрешат. Ещё вопросы есть?
   — Не обижайся, дочка, старики чужими новостями живут, свои-то оболтусы раз в год пишут.
      Светка погладила бабулю по руке.
   — Какие обиды, пара вопросов, сейчас в аудитории девчата навалятся, тот ещё допрос учинят.

      Подруги не заставили себя ждать, взяли в кольцо,  затормашили. Она им рассказала с самого начала, так как некоторые, отсутствующие на танцах, но достаточно растерзанные сногсшибательными пересказами о невероятной завязке романа Светки, прямо-таки почернели, завидуя очевидцам. Естественно, рассказала с незначительными купюрами, изрядно повеселив девчат. Когда свадьба? — был общий вопрос.
   — Причём сейчас свадьба, какое это имеет значение? Мы и так: муж и жена! — огорошила девчат Светка.
   — Ни фига себе! Он же из дома прямо в милицию, а затем в больницу. Когда успели?
   — Следуя вашей логике, некоторые из вас давно имеют по несколько мужей, — цапнула подруг Светка. — Мы без постели и штампа в паспорте, сердцами муж и жена. Более сообщить вам нечего, пресс-конференция окончена. Если доктор разрешит, завтра с ним увидимся. Но, чур, не доставать.

      В этот день Светка насмотрелась кривых улыбок, осуждающих и удивлённых взглядов, но ей было наплевать, они не понимали: у неё есть ОН! Лишь грусть от надвигающейся разлуки, угнездившаяся в душе, постоянно касалась сердца, тревожила, смешивалась с радостным чувством предстоящего свидания. Лекции она просидела словно во сне. В похожем состоянии, впечатлённая танцевальным вечером, сначала заурядным, а потом из ряда вон выходящим, провела занятия  строгая седая англичанка, манерами напоминающая даму из высшего света с британских берегов.  Трудно гадать, но, возможно, продлись состояние потрясения, вызванное её лучшей, талантливой  студенткой, дольше, она могла бы и в постель слечь. Да, уничтожение на твоих глазах идеального образа его же создателем  — процесс впечатляющий.  Губительная меланхолия была обрушена в прах  оружием аналогичным тому, каким Светка возбудила её в душе пожилой леди. Таилось оно в памяти и принадлежало ей на полных правах, дающихся только молодостью. К сожалению, большинство из нас, взрослея, шаг за шагом, словно за густеющим туманом,  начинают забывать и не видеть в памяти время юности, молодости полное глупостей, дерзких поступков, с сердцем подвластным чувствам. Матерея годами, мы поднимаем выше и выше знамя с лозунгом смешным и одновременно разрушающим связь поколений: «Мы такими не были!».  Не были? Ну, ну, сейчас посмотрим.

      Покинув подруг, задумчивая Туманова столкнулась с ещё более задумчивой англичанкой. 
      Ремарка. Разговаривали они всегда только на английском, но сегодня...
   — Добрый день, — сказала грустно Светка любимой преподавательнице.
   — Светааа, — простонала та в ответ тоже на русском.
   — Печалящаяся Туманова, не заметив смятения и родную речь, поделилась личным переживанием, — Мой муж простудился, скорая забрала.
      Почему именно в этот момент? — не знаю, но именно сейчас, молодость, загнанная в дальний угол сознания возрастными рамками, условностями, надуманным безоговорочным превосходством морали старшего поколения, вырвала ненавистный флаг из рук аристократической леди. Освободив её сознание, она развернула перед ней ту, июньскую ночь с соловьями-горлодёрами, запахом черёмухи, ландышами, разбежавшимися по полянам, с ним, занявшим её сердце, расстилающим пиджак на росистой траве.  Опьянённая воспоминанием о летней незабываемой ночи, она, не отдавая себе отчёта, с волнением спросила:
   — Он постелил куртку на снег?
   — Светка медленно с недоумением спросила, — Какую куртку?
   — Свою, — паря в видениях белой ночи, уточнила Вероника Аскольдовна.
   — Кто?
   — Вахтёрша сказала: муж.
   — Светка напряглась при внезапном появлении уродливой тени сплетни, — Она видела?
   — Ах, ваши поколения так свободны, раскованы, не зажаты глупыми условностями. Светочка, ты ей сама сказала.
   — Как он на снег куртку стелил? — Светка понимала бредовую направленность разговора, но никак не могла выскочить из колеи.
   — Тётя Маша приличная дама, она бы себе не позволила трепаться о подобных вещах. Она сказало то, что ты сказала ей: муж заболел, простудился.
   — Светка рванулась вверх, на бровку углубляющейся колеи, — Он  долго без неё ходил! Испугался, что я прогоню, молил о прощении и забыл надеть!
      У обеих забрезжило прозрение, но ещё находясь, как бы, на краю Ойкумены мозга, они смотрели друг другу в глаза, перекидываясь вопросами:
      Светка — Вы именно это имели в виду?
      Вероника Аскольдовна (В. А.) — Других способов простудиться парню рядом с девушкой зимой я не знаю.
      Светка — Разве?
      В. А. — Учитывая события вечера, иной ассоциации не возникло.
      Светка — Я так упала в ваших глазах?
      В. А. — Наоборот, девочка!
       Полёт над реальностью остановил разум, точно учитель постучал линейкой по столу рядом с буйной головой ученика, заснувшего на уроке, — Дошло, о чём говорите?
      Вероника Аскольдовна, смущённо улыбнувшись, закатилась смехом. Светка, хихикнув, с трудом выдавив, — Постелил, — замерла, икнула и, захохотав, повалилась головой к ней на плечо.   

      В квартиру она влетела. Мать, опережая вопрос дочери, обрадовала:
   — Завтра в 15-00. Не забудешь? на бумажке записать?
   — Ааа,— завизжала Светка, бросаясь Людмиле на шею, — обязательно запишу, метровыми буквами! Мамулечка моя! Ох, как мне дожить до завтра? А у тебя такое было?
   — Обижаешь, деревянная, что ли, было, ух, как было! И не елось, и не спалось, и казалось: все часы в доме и в городе остановились. И до сих пор не улеглось.
      Но мать есть мать, посторонний предмет в руках дочери, несмотря на задушевную тему, был замечен.
   — Его торба?
   — После танцев в раздевалке забыл.
   — В том состоянии от вашей светлости он сам мог потеряться. Познакомимся с содержимым?
   — Мам, стыдно лазить по чужим сумкам.
   — Это кто нам чужой? Хотя, конечно, нехорошо. А… вдруг там селёдка или колбаса? — ведь провоняет весь в дом. Надо проверить. Только честно, самой-то хочется? Не врать матери!
      Дочь не отвела взгляда.
    — Сил нет, как хочется! Но всё равно неловко.
   — По карманам мужа лазить — нехорошо, глупо, себя унижаешь, его обижаешь недоверием.  Если мужик напакостит, а ты его любишь, без всяких карманов почувствуешь враньё. Поэтому вперёд, спасём содержимое. Грех мама на себя берёт.
      Они, одновременно наклонившись над сумкой, треснулись лбами.
   — Ха! Счёт за грешок оплачен. Чётко работает небесная канцелярия. Имеем полное право пошуровать. Ага, армейские фотки, значит, здоров, изъянов не имеет. Для тебя важная информация: не за малохольного пойдёшь. Ишь, покраснела, не обманешь.  Не промахнусь, подругам сказала, что для тебя он муж. Угадала? Конечно, угадала, ты ж моя копия, только улучшенная.
   — Не мать, Штирлиц!
   — Будешь любить свою дочь, такой же станешь. Не отвлекаемся. Чудненько, ни одной бабы на фото рядом  нет. Да хотя бы и были, что он монах?
   — То есть, ему до меня можно было, а мне нет?
   — Кто запрещал? Сама по своей воле сберегла себя для него. Радоваться надо. Мужики природой в кобели определены, а наша сестра их провоцирует. Не мути себе голову. Ты только погляди, обалдеть! где он такое взял? Настоящий индийский чай со «слоном», растворимый кофе! Ладно, моя тема, потом допрошу. Что за пакетик? Разворачиваем… Доча, ты хоть представляешь, что это за разноцветные бумажки? Аккредитивы, милая, на две тысячи рублей! Ну, обалдуй! Впрочем, не самый страшный недостаток, на то и жена, чтобы мужа править. Какие выводы? Весьма положительные, первый знаешь; второй, деньги хорошие зарабатывает; третий, самый важный, не жадина. Жадный муж и при больших деньгах всю жизнь испоганит, пока его к чёрту не пошлёшь и не бросишь. Слава богу, тебе такое не грозит. Больше ничего нет. А ты переживала. Вру. Сама чего-то боялась увидеть. О сумке ему расскажи, не надо с вранья жизнь начинать. Мы лишь волновались: вдруг там продукты и они испортились.
      Теперь дочь с удивлением смотрела на мать, как она на Светку, когда шли в больницу.
   — Девочка моя, пойми, ты шагнула в иные отношения, где одними максимализмами: да — нет, плохо — хорошо не вырулишь.
   — На лице дочери заиграла ироничная улыбка, обозначившая другую тему, — Мам, а то, чего ты боялась найти, вы на свидания в сумках и авоськах приносили?
   — В кого ты язва такая?
   — Не язва я — копия, только улучшенная.
   — Ещё заори: в глаза смотри! дочери не врать!
   — Мамуль, не обижайся, так сложилось, грех не куснуть было. Хвастануть захотелось, что я догадалась.
   — Ладно, мир, догадливая моя.

Глава  пятая
      Не будем томить изождавшуюся дивчину, сочиняя события и диалоги, меркнущие перед свиданием в больнице. Светка вытянула мать из дома значительно раньше и всю дорогу периодически пускалась вскачь, будто парень  самолёт, вылетающий, когда экипаж захочет. Людмила, загнанная ходьбой с ускорением, изловчившись, намертво вцепилась в дочь, выдвинув жёсткое условие, — Пока минуту не отдохну — с места не сдвинусь! Куда он от тебя денется? Кому я говорю, у курицы в глазах больше мыслей прочитаешь, чем у тебя. Извини, но такой счастливой дурищей свою дочь вижу впервые.
      К столу дежурной Людмила подошла в состоянии биатлониста, пересёкшего финишную линию. Дождавшись момента, когда мать смогла членораздельно говорить, выхватив из разговора  с медсестрой одно: проходите, дочь рванула по лестнице, не обращая внимания, что ей кричали в след. Дистанцию до палаты нетерпеливая особа преодолела за рекордное время. Застыв на мгновение, постучала и открыла заветную дверь. Кровать парня, аккуратно застеленная, была пуста! Светка прислонилась к створке и медленно сползла на пол. Нормальная реакция. Вспомните любимый приём режиссёров. Показывают, допустим, весёлого больного, образцового жизнелюба-оптимиста, а через некоторое время его пустую койку. Без слов и титров понятно: каюк пришёл весельчаку. А у нас не киношный герой, парень в бреду с температурой. Законно Светка свалилась в обморок. Запах нашатыря привёл её в чувство. Узнав среди склонившихся над ней расплывающихся лиц неуступчивого доктора, Светка вцепилась в его халат, процедив малообещающим тоном, — Насмерть залечил, коновал? сообщить духа не хватило? — Мать, предвидя возможные антидокторские действия дочери, закричала ей в ухо, — Глупая нерпа, его перевели в другую палату! Он здесь всех задолбал ночью и днём бредовыми выкриками в твою честь. Пришлось изолировать от общества. — Светка открыла глаза, выдохнула, — Он жив… — и опять отрубилась. Новая бодрящая  доза нашатыря окончательно вернула в сознание впечатлительную деву. Оказавшись на ногах, она осуждающим взглядом обвела окружающих и, поправляя причёску, изрекла, — Сразу сказать было нельзя? Я чуть с ума не сошла! Столько времени потеряли. Ну, не стойте, ведите, где он? — Доктор сгоряча хотел заикнуться об извинении, но краткий монолог возмущённой девушки без сомнения утверждал: клиент всегда прав! Галоп, на который вдруг перешли  сопровождающие лица, однозначно объяснялся действием наэлектризованной атмосферы вокруг Светки. Если для кого-то крик петуха был спасением, то для других, расположение палаты с парнем на этом же этаже, являло полное счастье. Фууу, вот и она.
      Автор — Уж казалось, чего проще: выслушай сестру, поднимись на нужный этаж, найди палату и войди. А, Светка? Или не для тебя проторенные дороги? Впрочем, эту тему разовьём позже.
      Они остановились у заветной двери. Восстановив дыхание, доктор обратился к Людмиле:
   — Пятнадцать минут, не больше, тяжеловат парень, да плюс смена климата. Могу пару санитаров под парами держать на случай, если дочь вцепится в кровать. Шучу. — Открыв дверь, повёл рукой, — Прошу!
      Светка шагнула за порог, мать осталась ждать.
      Его глаза были закрыты. Светлана, тихонько пройдя, села на краешек кровати, положив ладонь поверх его, стала ласково поглаживать. Ладонь больного стала медленно поворачиваться, одновременно охватывая запястье, не раз каравшей руки. Готовый ко всему, он завладел и второй ладошкой.  Светку после двух обмороков манипуляции спящего не испугали, она с укоризной стала его отчитывать:
    — Я, ожидая свидания, не помню, как три дня прожила, измучилась бедняжка, истосковалась, а мы притворяемся? Нет бы сразу обрадоваться хорошенькой посетительнице. 
   — Он, поочерёдно целуя милые ладошки, возмущённо зашептал, — С последним прилагательным не согласен! Вы, Вы… да я чуть от тоски по тебе не сдох, когда немного оклемался, мог соображать чуть-чуть!
      Наклонившись, она спрятала завесою волос их лица и одной ей известным способом лишила больного дара речи. Способ оказался столь впечатляющим, что он, высвободив руки, обнял и успешно применил чудесную новацию к автору изобретения. Тишина в палате означала многократное применение способа с обеих сторон. Каждый хотел сказать что-то важное, но боясь быть заподозренным в пресыщение процессом, продолжал и продолжал преприятнейшее занятие. Конечно, только женщина, как хранительница добродетелей и целомудрия, могла остановить происходящее. Светка, не без усилия приподняв голову, прошептала:
    — Я сказала подругам: ты — мой муж.
   — Пожалуй, мы в один день сказали, только я то ли ночью, то ли днём проорал это в бреду. Известно, что у здорового на уме, то у больного на языке.
   — Боже, я связала свою судьбу с  больным до кончиков волос! Мой муж одержим хроническим бредом, самым чудесным бредом.
      Он опередил её губы и исцеловал каждую клеточку ненаглядного лица.
   — Мы с мамой рылись в твоей сумке.
   — Какой сумке?
   — С которой ты на  танцы припёрся.
   — Я совсем о ней забыл. Что вы там нашли?
   — Не нашли, чего мама боялась найти, — засмеялась Светка, — Признаюсь, вело девочек любопытство и тревога: вдруг там есть скоропортящиеся продукты. Ты не сердишься на нас?
   — Нет, но я страшно отомщу! Настанет час: ты придёшь из магазина, и я, порвав сумку на части, разбрасывая по квартире продукты, изделия лёгкой и химической промышленности, стану кричать: где они? где?!
   — Душить будешь? Вы мавры такие: на ночь глядя никого не придушили — день прошёл зря.
— Буду! — свирепо прошипел он и сильно обнял новую Дездемону, жалобно пискнувшую.
   — Ну, если так, я согласна, души хоть с утра до вечера.
      В дверь деликатно постучали, выждали немного, и в палату вошла Людмила. Нетрудно догадаться, стука два влюблённых глухаря не услышали. Мать применила радикальное средство: хлопнув ладонью по спинке  кровати, сладеньким голоском просюсюкала:
   — Деточки, пора по домам, дядя доктор и так лишних пятнадцать минут подарил.
   — Светка отреагировала мгновенно, повернувшись к мамуле, с радостью в голосе доложила, —  Я  рассказала, как мы в сумке рылись и чего боялись найти!
   — Ты не копия, ты — зараза неизвестная науке.
   — Мам, селёдка и колбаса нас волновали, если бы испортились, весь дом бы провонял. Не было у нас выбора. Он считает: правильно  сделали.
   — Здравствуйте, Людмила Сергеевна, не переживайте. Ух, досталась бы мне сумка Светули, я бы с пристрастием в ней пошуровал: вдруг она будильниками нашпигована? — подал он голос из-за Светки.
   — Здравствуй страдалец, о здоровье не спрашиваю, сам понимаешь глубину моей осведомлённости. Меня тревожит степень повреждения твоей психики контактами с особой, представляющей собой сплошной бредовызывающий вирус. Не успокоишься, доктор обещал в подвал перевести — больным покой, крысы сбегут.
   — Прожжённый прагматик ваш доктор, проявления высочайших чувств, бросать на борьбу с крысами! Не припомню в мировой истории подобного циника.
   — Неблагодарный поросёнок, он вам пятнадцать минут подарил, а тебе жалко ночь в подвале поорать.
   — Мам, мне кажется, время не нам добавили, — вклинилась Светка.
   — По-вашему, я тётка с улицы, запёрлась сюда и чешу языком в своё удовольствие? Все влюблённые законченные эгоисты, — припечатала Людмила дочь.
      Трудно представить напряжение сил, позволивших Светке отлепиться от мил-дружка, наши аплодисменты, но она подошла к матери, обняла и повинилась:
    — Прости, конечно, мы поросята. — И уже тихо на ушко, — Он сказал: я ему жена. Ох, как бы мне не последовать его традиции орать по ночам, так всё внутри бурлит.
   — Одна секунда вам на прощание. Доктор нас пополам перекусит. Выходить не буду, можете при мне целоваться. Я медик, пациентов и без штанов вижу, а уж вас не испугаюсь. Считаю до десяти, потом за шкирку — и за дверь!
      Угроза была приведена в исполнение при счёте 42-43. Ожидавший их доктор пылал праведным гневом, но хитрая Светка бросилась ему на шею, зачастив, — Простите, простите наш милый доктор! — и окончательно разоружила, чмокнув в щёку.
      Ночь, чудо чудное! прошла без декларирования парнем своих чувств к Светке, сидевшей у всех в печёнках вместе со своим обожателем.

      Полагаю, нет смысла описывать последующие свидания. Важно другое: они были ступеньками к вершине, мы не ханжи и немалые дети, которую им не миновать. И подтверждение тому (клянусь! разглашаю тайну встреч ради ясности повествования) постепенное преобладание страстных, до прикуса губ, поцелуев над нежными прикосновениями. Кому-кому, а матери нарастание страсти свиданий было на лицо: припухлые губы дочери и глаза, как говорится, по чайнику, свидетельствовали не о скромном сидении на краешке кровати больного разбитого параличом. Мать страшило: «Переспит, получит своё, наобещает  — и Митькой звали! Хрен потом до северов тех достучишься, да и зачем. Вот и сломана дочкина жизнь в самом начале». Правда, женское чутьё не обнаруживало в парне  ни следочка блудливых намерений, только житейский опыт клубочком тревоги залёг в материнском сердце.

      Как ни старалась Людмила скрывать потаённые мысли, да незаметно для себя, казалось бы, невинными вопросами, взглядами, позволила дочери догадаться о своих тревогах. И когда Людмила решительно вошла в комнату вернувшейся из больницы Светки, дочь, прочитав в глазах матери вопрос, не отводя взгляда, успокоила, —  Мы только целуемся. Как бы страсти нас не захлёстывали, более он, чем я, удерживает нас у черты, за которой можно всё. Понимаешь, с ним  как в детстве, когда папа подбрасывал на руках, мчался со мной на санках с горы: сердце замирало от полёта и скорости, но страха не было — рядом  папа. — На откровение дочери мать отреагировала  своеобразно: она завалилась на кровать и захохотала. Такой платы за искренность дочь не ожидала, а смех означал одно: ты наивная дурочка! Еле выдавив слова из-за перехватившей горло обиды, Светка процедила, — Спасибо, мама, по крайне мере честно. — Приподнявшись, борясь с остатками нахлынувшего веселья, Людмила схватила дочь за руку, — Извини, я не над тобой потешаюсь, здесь твоё и моё пересеклось, и моя смешливая натура не устояла. Не обижайся. Сейчас поймёшь. Видишь ли, твои слова: рядом папа всколыхнули память о днях нашей молодости, когда мы с ним женихались. Ух, паразит твой папа, если был рядом, никакого удержу не знал, впивался в меня клещём! Раз уговорил на велике покатать. Знала, с ним и пешком  приключений не миновать, но согласилась. Спокойно ехали недолго, педали раз другой  крутанёт, то в шейку чмок, то в ушко и далее без остановок. Не скрою, скромницу не строила, не противилась. Про велосипед мы забыли, руль осиротел, под горку обретшая свободу железяка, беря с нас пример, раскочегарилась. Скоро руль вильнул, и мы, как были обнявшись, влетели в кусты, сбив по ходу осиное гнездо. По проделанной страстным снарядом просеке лишившиеся крова осы вычислили негодяев. Потом я неделю в зеркало боялась смотреть, а у папули реакция на укусы, так, красные пятнышки. — Светка плюхнулась на кровать и, привалившись к матери, захохотала. Заглянувший  в комнату Иваныч поинтересовался:
   — Девчата, какая муха вас укусила? — зима у нас.
   — Оса! — давясь смехом, дружно ответили девчата.

      Наступил день выписки нашего героя из больницы.  Извините, поторопился, забыл рассказать кое о чём.
      Во время свиданий они не только «мешали» друг другу говорить, но, что удивительно при их затуманенных головах, планировали стратегию и тактику действий от момента расставания до встречи осенью.  А Светка провела глубокую модернизацию порядком затёртого отпечатка милых губ в конце письма. Её нелюбовь помады привела к свежей идее: заменить отвратное мазило вареньем, оставляя на посланиях сладкие следы желанных губ. Но, имелось маленькое но: вареньевый эстамп заключал в себе главную информацию, не всегда соответствующую содержанию письма.
      Товарищи по работе быстро узнали причину его маниакальной тяги к жидкостям после прочтения некоторых писем от материковской зазнобы. Распечатав послание, он старался оказаться вблизи чайника, ручья, реки, моря или стакана с любым напитком. Всё гениальное  — просто! Коварная Светка, случись прилив чёрных мыслей и предположений о вероломном образе жизни милого,  сдабривала сладкие отпечатки  молотым перцем. Если же ей виделся сон адюльтерского толка — это был полный капут! Тёща, находящаяся с дочерью в сговоре, снабдила её на такой катастрофический случай губораздирающим порошком, который плевать хотел на всякие полоскания губ и ротовой полости. Мало того, к отпечатку требовалось приложиться не менее пяти раз. Светочка Туманчика хорошо подготовила. Не раз шёпотом шамана, впавшего в транс, вещала, прижавшись к его груди:
   — По существующему поверью (о, нас дурят) меньшее число лобызаний — свидетельство охлаждения чувств. 
   — Он с жаром отметал глупое поверье, яростно шипя, — Я буду вырезать отпечаток и съедать!
   — Заботясь о здоровье пищеварительного тракта мужа на всём его протяжении, Светочка испуганно просила, — Не ешь, мне хватит пяти лобзаний.
      На лицо трепетной заботницы сыпались поцелуи.
   — Хорошо, хорошо, я буду зацеловать до дыр милый отпечаток!
        Тогда адресат помыслить не мог о ядрёных добавках в следы прикосновения уст ненаглядной к письму, которое она будет держать своими ручками, на которое будет смотреть своими глазками, роняющими на бумагу горячие слёзки. Первое письмо с заряженным отпечатком  долго не зрело. Он же, догадавшись в чём корень злой горечи, понял, — Теперь каждое письмо превратится в мазохистскую лотерею: повезёт  — чистое вишнёвое варенье с губ милой; язвят девичье сердце думы о неверной жизни дружка — получи, милок, горечь мою сердечную по верху сладенького. Но, улыбаясь далёкой Светке, он мысленно говорил, — Какой бы билет не выпал, я с благоговением буду прикладывать к губам след твоих губ тысячу раз.

       За день до выписки парня из больницы родители Светки держали Большой совет, не уступающий совету в Филях по тяжести принимаемого решения.  Если взглянуть с житейской позиции, всё было логично и вытекало из сложившейся ситуации. Только любые убедительные рассуждения пасуют, когда проблема касается  именно вашей семьи и связана с вашей дочерью. Почувствуйте разницу. Достаточно распространённый вариант: ваша дочка встречается с парнем, через некоторое время вы узнаёте, что она уже не девочка. Утяжелённый вариант: сложившиеся обстоятельства не оставляют вам выбора кроме одного, как способствовать этому. Не спорю, выбор есть всегда, другое дело неизвестно сколь велики будут последствия. А, давайте, не сойдём с позиций нравственности и после обсуждения  с родителями планов на будущее за вечерним чаем, лишь со вкусом прощального поцелуя на губах, отправим героя рейсом: Москва — Посёлок. История кишит похожими по духу примерами. Пусть наш парень, подобно лейтенанту Шмидту, познает щемящую сладость почтового романа.
      Пустые мечтания — разговор состоялся, решение принято.

      Иваныч вошёл на кухню, взял жену за руку, усадил за стол, немного помедлив, сказал:      
   — На надо отвезти ребят на дачу, там, одни в тишине, во всём разберутся.
      Людмила, округлив глаза, оцепенела, но, постепенно набирая обороты, заговорила:
   — Ты рехнулся? — сам дочь под парня подкладываешь. Они знакомы: раз-два и обчёлся. Залетит, что делать будем?
       Людмиле самой не давала покоя эта мысль, но решиться и предложить такое, материнскому сердцу было, ох, нелегко.
   — У меня голова пополам и вдребезги, а что за каша у них варится, ты лучше меня знаешь. Я не без глаз и ушей, к Свете в комнату после свиданий сразу стучишься. Людочка, милая, не устеречь нам голубков! Себя вспомни: так орала, чуть покойники не попросыпались, вот как догулялись, доцеловались.
   — Рожа твоя бесстыжая! Что шептал, как обнимал, помнишь? Мозги у обоих отшибло. В тот момент до лампочки было, что подвернулось: кладбище, парк или грядка с огурцами.
   — Вот мы и замкнули круг.
   — Это мы младшенькую зачали, — погружаясь в волнительные воспоминания далёких дней, лукаво улыбаясь, уточнила она.               
   — Младшенькую, — передразнил Иваныч, — а старшенькую? в ялике, на середине реки. Ногами дрыгала, вёсла из уключин повыбивала. Сидим, пыхтим, течение несёт. Хорошо мужики на моторе подвернулись, ржут, поняли, чего мы «без руля и ветрил». Говорят: «Давайте-ка, ребята, мы вас на буксир возьмём, не ровен час утонете». Так за усы до пристани и дотянули.
   — Но я институт успела закончить!
   — Точнее не скажешь: успела, из-за живота на три метра ничего не видела.
   — Сам виноват, шустряк: да успею, да у меня реакция.
   — Ты была, извини, и сейчас, невозможно оторваться.
   — Не бдит милиция, развратники в неё просачиваются.
   — Если дело не страдает, женщины — не грех. — Уводя Людмилу от сомнительного афоризма, он торопливо спросил, — Судя по романтическим воспоминаниям, вопрос с дачей решён?
   — Куда вам деваться? Светка — девка огонь, — раздалось из отдушины вентиляции.
   — Михалыч, опять подслушиваешь? — Иваныч кинулся в угол, где проходили каналы «дионисова уха», — Я или бетоном залью твой информирующий ход  или из табельного «Макарова» уши тебе отстрелю!
   — Ты альтернативу давай, мне без информации нельзя, мозг высыхает.
   — У тебя высохнет, спишь  со стаканом в обнимку. Правильно Катька утюжит тебя. Орёте, нам подслушивать не надо, тараканы и те уходят.
   — Видишь, жизнь моя, что на ладони, ничего от народа не таю, но чужие секреты — могила, в себе ношу, переживаю за людей. Тайны нервный груз, то-то и одолевает порой зелёный змий.
      Людмила, безучастно сидевшая за столом, вдруг сорвалась, подскочила к отдушине и закричала в дырочки как в микрофон:
    — Зараза проспиртованная, конь педальный, клизма старая, усыплю как кота паршивого, в анатомический театр сдам — на куски порежут!
   — Теперь, — подумал Иваныч, — пар выпущен, решение принято.
   — Из отдушины донеслось, — Соседка, не переживай, дело житейское, бегает один внук, ещё внук или внучка затопочет. У Светки голова светлая, выучится, не пропадёт.
   — Ох, заткнись, типун тебе на язык, без тебя голова кругом идёт. — И неожиданно, точно очнувшись, замотала головой, испуганно стала повторять, — Нет, нет, нет! — Потянув мужа за галстук, с издёвкой сказала, — Думал: поймал дурочку, клюнула на твою наживку? Шиш тебе, воспоминаниями меня не проймёшь, мы им не пример.
   — Хорошо, расскажем о наших бурных свиданиях и пальчиком погрозим: вам по нашим следам нельзя, рано.
   — Умник выискался, в отделении лекции  подросткам о морали и целомудрии читай, а здесь дочка родная.               
   — Тогда сделаю проще. Когда паспорт отдал, одну бумажку утаил, обратный билет, ради покоя Светули.  Договорюсь с доктором, выпишет прямо под рейс, посажу в уазик — и на вокзал. Парень, я уж постараюсь объяснить, поймёт моё решение.               
   — Эй, гроссмейстер, в шахматы играешь: одна фигура ходит, остальные стоят? Представляешь, какой концерт Светка закатит, узнав о твоей операции? И потом, на это время её в сейфе спрячешь? Получится парню объяснить, он в больнице изорался по Светке, секунды до выписки считает, а ему: «Пожалте на вокзал, нельзя Вам, молодой человек, к нам, войдите в положение!». Эх, звезду добавили, мозгов убавили.
   — Ты хочешь, чтобы он номер в гостинице снял, а их там за аморалку хлопнули? Надеюсь, объяснять мою компетентность в подобных делах не надо. Мы, ладно, нахлебаемся дерьма, но переживём, а дочке позорище будет.
   — Ух, скользкий ты гад, не ухватить, загнал Людку в угол, нет ей выхода! В сказках подобные тебе вахлаки, боясь ослушаться новых жён, увозили в чащу дремучую, в холод лютый своих кровиночек дочерей на погибель верную!
   — Ещё подвиги Синей  Бороды припиши, развяжи руки, пора до тебя добраться, сказительница.
      Иваныч обнял жену, прижался щекой к голове:
    — Решено, везу на дачу. Теперь детали операции: ты им жаришь-паришь с расчётом на два дня, собираешь необходимое, пакуешь. Я отвожу детей (ох, не прибавилось бы этих детей через девять месяцев! — мелькнуло в голове) на дачу.
   — А эти, ну...
   — Не переживай, не забуду. Им ничего объяснять не стану. Учитывая их умственные способности  в этот день, изворачиваться сильно не придётся, заведи в подводную лодку — не заметят. Привезу на дачу, выгружу, скажу: «Через два дня заберу» и уеду. Может разок королю по морде двинуть?
   — Юпитер, ты сердишься? — значит, ты неправ. Забыл, что дочке обещал? — потрепав мужа по голове, укорила Людмила. — Никаких сцен ревности, ручкой помашешь  — и галопом домой. Я же изведусь, ожидая твоего возвращения.

      В прихожей раздался звонок; пришла Светка. А откуда она пришла? Хотел написать: из больницы, да, поборов мягкотелость, решил: дай-ка я её без сладкого сегодня оставлю: из института пришла, к милому нельзя — санитарный день, комиссия из Москвы. Пусть в переживаниях с родителями посолидарничает. Мама с папой в «горях и испугах», а кто-то нацеловаться не может? Непорядок, каждому по ложке дёгтя. Ууу, барышня была крайне раздосадована, кляла минздравовские заморочки и, пребывая  в эгоистическом состоянии полной погруженности в личную великую беду, приняла за сочувствие немногословность и взволнованность родителей.  Мать, узнав причину горестных вздохов несчастного ребенка, погладив по голове, посоветовала:
   — Ты в коробочке переключателем щёлкни, смени пластинку. Завтра его выпишут, или без сегодняшней встречи горе наше безутешно?
   — Мамуль, нам каждая секундочка дорога. Выпишут завтра, а через три дня ему улетать (гад я, конечно, порядочный, но страдания укрепляют чувства и дух) и сколько бы мы не были вместе, этого свидания будет не хватать.
   — Людмила присела рядом со Светкой на кровать, привлекла к себе  и, вздохнув, сказала, — Давай, поплачем…

Глава  шестая
      Если дать волю фантазии, день выписки парня представится праздником  возвращения тишины и покоя. На стенах висят новогодние гирлянды, серпантин, плакаты: «Ура! Светкин горлопан выписан!», «Его с нами нет!» и прочие всплески радости. Везде счастливые, улыбающиеся лица… а, не у всех. Переходя с этажа на этаж, пьяная санитарка, чаще других попадавшая на ночные мистерии парня, грозя кулаком, делится планом мщения: «Я на свадьбу к ним приду. Выгонят? Как родную примут! Светку украду, запрячу — до брачной ночи не найдёт. Послушаю, послушаю, как он завывать будет». Но монолитности медперсонала в отношении к парню  не было, кричалки любви, взламывающие панцирь сна, не могли не тронуть души и умы. Некоторые медсёстры, романтичные по натуре или обделённые большим чувством, искренне жалели о выписке парня: он зажигал мечту, вдохновлял надежду, согревал сердца искрами салютов своей любви. За многие годы наша больничная история не забудется, её не раз расскажут в ночное дежурство очередной новой сестричке, особенно после всего, что ещё случится.

      Иваныч, усадив дочь на заднее сидение уазика, наполовину заставленное коробками, поехал к больнице. Взбудораженная скорой встречей с ненаглядным Светка между тем возмущённо про себя отметила, — А куда он сядет? — Свободное переднее сидение для неё не существовало и не бралось в расчёт. Выход нашёлся быстро, — Часть покидаем за спинку заднего, часть на переднее. — Подъехав к месту, отец  взял за руку  дочь, — Сделай, как я прошу: вошла, взяла под руку — и быстро в машину, пожалуйста. — Дочь, несмотря на взвинченное состояние, увидела отражение необъяснимой муки в его глазах.  Она не стала ничего спрашивать, только ответив тихо, — Хорошо, папа, — вышла.
       Долго Иванычу ждать не пришлось. Парень, предупреждённый  Людмилой, вышагивал в вестибюле, а Светка, ничего не объясняя, ухватила за руку и вывела на улицу. Отец ловко отсёк дружка от подружки, усадил рядом с собой. О, несчастная Светка!  Ладно, ладно, в данный момент все в салоне уазика несчастны по-своему, правда, двое одинаково. Как не оттягивал Иваныч выполнение самого тяжёлого для него пункта плана, избежать его было невозможно. Он остановил машину у будки телефона-автомата и попросил дочь позвонить матери, сказать,  что они едут. Когда Светка вышла, он переложил небольшой пакетик из своего кармана в карман парня и, сильно сжав ему плечо, довольно недобро произнёс, — Забудешь о них — я тебе башку до задницы заколочу. Для подстраховки я на коробках скрещенные кости нарисовал. Всё, сидим спокойно, дочка идёт. — Светка, сев в машину, сообщила, — Дозвонилась, мама дома, ждёт. — Прекрасно, сейчас заедем в одно место, по работе надо, потом домой, — откликнулся отец. — Что-то голова сегодня совсем не варит, коробки переставьте, вместе сидеть лучше. А, молодёжь?  — неожиданно предложил он. Повторять не пришлось, на счёт три они сидели рядом. Вопрос о несколько странном, непоследовательном поведении Иваныча  напрасно пытался нарисоваться в затуманенных головах влюблённых. Пролагаемый отцом маршрут лишь отражался в глазах дочки, которые кроме глаз милого ничего не видели. Парню же, возьмись он следить за дорогой, смена городских картин на поля и перелески  не возбудила бы даже интереса: что за дело у Иваныча в такой дали? Вся география, все параллели и меридианы были с ними на заднем сиденье уазика, скачущего по ухабам загородной дороги.
      Их сладостный эфир протаранило сообщение из иных миров:  приехали, выгружаемся. Пока с трудом соображающая Светка поняла: они на их даче, Иваныч быстро выгрузил коробки, развернулся и, открыв дверь, крикнул, — Через два дня приеду! Не забудь про кости!
      Никому бы не пожелал быть на его месте.

      Они в молчании смотрели на удаляющийся уазик. Они были в смятении, точно туристы-новички, которые беспечно с шутками и песнями, веселясь, шли за опытным проводником по светлым рощам, солнечным полянам, а он, доведя их до диковинного, таинственного леса, неожиданно исчез. Сказочная чаща манила, но тропинка проглядывала лишь позади, и первый, неверный шаг в заповедное мог превратить его в серый, пошлый привокзальный сквер.
      Влюблённые стояли по разные стороны колеи, оставленной на свежем снегу уазиком, словно у запретной черты. Светка, оробев, растерянно смотрела по сторонам. Парень, сражённый догадкой: зачем их сюда привёз Иваныч, видел в её глазах мелькающую тень страха. Решительно пробороздив снежный Рубикон, он взял её на руки, крепко прижал к себе, задыхаясь от нахлынувшей нежности, еле выговаривая слова, тихо сказал:
   — Если бы ты знала, как я боюсь потерять тебя. Мне часто в больнице снился один и тот же сон и, каждый раз засыпая, я молил о его исчезновении. Только не проси, пожалуйста, рассказать, в нём плохо только мне.
   — Хорошо, не буду, лишь ответь: ты там живой?
   — Да. И веду себя достойно.
   — А я?
   — А ты, ты, Светка, как Светка, дерёшься, хохочешь, выкручиваешь уши. Светку не знаешь? — та ещё штучка.
   — Мы там даже не целуемся?
   — Если бы, тогда бы я не желал его стереть. Обещаю, я тебе его расскажу, но позже, значительно позже. Не обижайся, он лишь подтверждение, как мне страшно потерять тебя, как я тебя люблю.
      
      Они вошли в дом. Стылый воздух комнаты прозаично намекал, — Топите печку, зиме по барабану ваши сны, эмоции и вопросы. — Парочка лихо взялась за дело. В сарайчике нашёлся достаточный запас дров и растопки. Отец, распалившись по известной причине,  хотел припрятать полешки: пусть брёвнышки попилят, поколют  чурочки, но нежные чувства к дочке и недавняя тяжёлая болезнь парня урезонили мстительные желания. Светка оттаяла, скованность прошла, она летала по комнатке, мела веником, стирала пыль.  Он едва успевал выполнять просьбы, приказы, совместные решения мелких проблем. Старенький диван, чтобы быстрее прогрелся и просох, придвинули ближе к печке, из коробок соорудили стол на зависть художникам-кубистам. Скоро печь весело трещала, на плите задорно посвистывал чайник, под крышкой сковороды вкусно шкворчали котлеты с рожками. Людмила не с лёгким сердцем, но с материнской заботой наготовила им всякой снеди, пожалуй, не на два, а дня на четыре.
      Раскладывая содержимое коробок, Светлана замерла над одной с надписью: «Для доченьки». Прежнее чувство, появившееся  в минуту приезда на дачу, мелькнуло в её глазах, но не оно, а жалость к матери, сострадание душевной боли  родной мамулечки заблестело слезинками на глазах. Неожиданный грохот колыхнул облачко Светкиной грусти — зацепившись за порог, милёнок с охапкой поленьев рухнул к ногам подруги. Не отреагировав на падение дровяного Икара, она тихо произнесла: «Быстро работает небесная канцелярия — это тебе за маму».  Он поднял голову, но Светка, уже прежним взглядом лаская чудо ненаглядное, смеясь, спросила: 
   — Силы оставили или нашкодил, если в ноги бросаешься?
   — Больной я, Свет очей моих, лишь взгляну на Вас — ноги  подкашиваются. 
   — Бедный мой хроник: по ночам кричит, ножки подламываются. Каким  ещё недугом  порадуете? Не списать ли Вас с корабля на берег к такой-то бабушке?
   — Я без моря ваших глаз не могу — от тоски сгину.
   — Серьёзная причина. Посоветовать могу одно: смотрите ниже.
   — Нет уж, увольте, я лучше себе под ноги, пока ваши планы не реализую. 
      Они до того увлеклись обустройством уюта, что им в голову не приходило применять руки и губы не только для хозяйственных нужд и общения. Первой озарило Светку. Изловив дружка за ухо и, указывая пальчиком на сковороду, она поинтересовалась:
   — Доказываем на деле поговорку: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда? Когда ты до котлет дорвёшься, меня вообще замечать не будешь? Не удивлюсь,  вдруг и мою порцию стрескаешь. Что прикажешь с тобой делать?
   — Не губи, матушка, каюсь! Чувствовал же, не хватает чего-то, какое-то звено потеряно, но не дотумкал. И за что Небо наградило меня тупого и недогадливого мудрой, сообразительной женой? Ты... 
      Светка отпустила заалевшее ухо и прервала его монолог долгим, сладчайшим поцелуем. Резко разорвав контакт, он с ужасом прохрипел,  — Котлеты горят! — и одним прыжком перемахнул диван, сдёрнул сковороду с плиты и, получив в спину толчок неизвестной природы, треснулся лбом о печь. Подполковник МВД, лучший в городе по стрельбе из ПМ, мог гордиться дочкой: пущенный Светкой валенок точно влепился между лопаток. Ха, парней с Севера не обескуражишь стоптанным валенком! Мгновенно  перескочив диван, он с криком, — Не будь я фея Сойдёт-и-Так, если это вам  так сойдёт! (была такая каверзная тётка в старом детском фильме, сознаюсь в плагиате, но её имя всегда ворошит воспоминания о светлых днях далёкой молодости), — возник перед доморощенным снайпером, подхватил на руки, завертелся на месте. Оказавшись в вертикальном положении, Светка была полностью деморализована, неспособной к каким-либо боевым действиям, стала лёгкой добычей прыгуна. Придерживая  за талию, слегка шатающуюся, с плавающим взглядом, он приник к её губам. Но Светка была отомщена: стоило им разнять губы, она, откинувшись назад, всмотрелась в его лицо и захохотала. Успокоившись, молитвенно сложив руки, сказала:
   — Клянусь: я тебе верна, я не услаждалась в объятиях другого мужчины, но, но… я наставила тебе рога, вернее, рог!
   — Он, проведя ладонью по лбу, взвыл:
    О, боги, гнусная измена! И где? — на ложе, что стелил влюблённым Гименей!
    Так вот откуда  боль, мешавшая лобзаньям, то знак адюльтера, злорадствуя, встревал!
      Светка рукоплескала, её лицо озарилось открытием.
   — Кто бы мог подумать, достаточно треснуть некоторых головой о печку — и получите: поэт к вашим услугам! Кстати, рифмоплёт, а где благодарность? Я, можно сказать, искру божью из тебя высекла, талант открыла, а он своими виршами упивается.

      Неожиданно навалившись на поэта-ударника, Светка обвила руками шею. Спинка старого дивана сдалась под напором молодых сил, сложилась, и они грохнулись вслед за ней, сокрушив заодно стол, зависть художников-кубистов. Лебединую песнь тарелок и чашек, напрасно изнывавших в ожидании участия в романтическом ужине, затмил  взрыв смеха.
   — Светлана Владимировна, я понял: пока Вы не довершите начатое у аптеки дело и не разнесёте дачу в щепки, не угомонитесь. Сейчас я постиг неотвратимость ваших слов: «Я всегда довожу до конца задуманное». Заклинаю, дайте надежду, скажите: ты ошибаешься.
      Светка прижалась щека к щеке, и он почувствовал, как по ним скатываются её слёзы.
   — Скоро ты улетишь. Ты не забудешь меня в своём снежном заполярье, будешь вспоминать?
   — Ты мой воздух, я задыхаюсь без тебя, пока мы вместе, я гоню мысль, как буду жить эти месяцы без моей сумасшедшей Светки. Не хочу давать клятвы, твердить замыленные фразы, знай лишь одно: ты и я отныне только мы. Мы будем вместе идти сквозь пургу, мёрзнуть в заглохшем вездеходе, сидеть на лекциях, возвращаться из института и ждать писем.
      А слёзы катились по проложенным дорожкам. Он приподнял её лицо, стал оставлять солёные капли на своих губах. Сердце, казалось, временами останавливалось, словно поднявшись на гребень волны, и падало вниз.
      Жизнь удивительна тем, что в ней неожиданно соседствует возвышенное и будничное, грустное и смешное. Мы помыслить не можем, какое коленце выкинет её прихотливый нрав. Следующий ход подтверждает это.
         Светка испуганно замерла — неизвестная боль исказила его лицо, сморщив на подобии сушёной груши.
   — Тебе плохо, сердце?
   — Не волнуйся, гвоздь въехал в спину, гад, дождался своего часа! Интересная статистика получается: за последние дни я столько телесных повреждений получил, сколько раньше за год не набиралось.
 — Я дурёха, развалилась на тебе, как на пляжном полотенце!
      Светка, скатившись с него, тут же с визгом свечой взлетела с дивана, держась за одну из половинок, сами понимаете чего. Что случилось, спрашивать не было смысла: пытаясь встать, он попал ладонью на тот же гвоздь. Провидение открыто пустилось на провокацию: раны срочно требовалось осмотреть и обработать. Понятное дело, рука и спина парня вполне общедоступные места для врачевания, а координаты раны Светули делали первую медицинскую помощь весьма пикантной ситуацией. Он абсолютно искренне, как муж, предложил немедленно осмотреть и обработать след, оставленный  коварным гвоздём, но Светка испуганно отступила, завела руки за спину, стараясь защитить одну из девичьих святынь от несанкционированного медосмотра.
   — Это как понимать? Я муж Ваш или нет?
   — Муж, только не до такой степени.
   — Забавно у нас получается: валенком по спине — муж, уши пооткручивать, в бессознательное состояние отправить — муж, а мазнуть разок по ранке зелёнкой — ещё не совсем муж. Неужели я дожился до подозрений в низменной корысти, в использовании безвыходного положения роднейшего мне человека?
      Светка покраснела, замотала головой, она не знала что отвечать, что делать. Он привлёк её к себе, стал гладить по голове. Она доверчиво прижалась к нему словно  беззащитная, испуганная  маленькая девочка.
   — Сделаем так…
       Варианты проникновения к пострадавшей части тела, вполне невинные по своей сути и обстоятельствам, отметались один за другим. Но он нашёл решение: взяв Светку за плечи, строго смотря в глаза…
      ВЧ — Бред, полнейший бред! — «…строго смотря в глаза…». Короткая встреча с серо-голубыми звёздами любимой лишало воли, нарушало  мозговую деятельность, а уж после нескольких секунд он впал бы в сладостную кому. Поэтому, приятель, кто тебе поверит? Не сочиняй, пиши, как было.
      Он нашёл решение, но, пронизанный её теплом, запахом волос, ароматом тела, с трудом удерживал себя от «низменной корысти». Прогнись он под соблазн заглянуть на мгновение в глаза Светки, всё вместе с планом могло полететь в тар-та-ра-ры. Совладав с собой, отступил на шаг и, вперив очи в пол, стал излагать план:
   — Раскладываю диван, ты ложишься, укрываю тебя пледом. Из картонки, что бы закрыть вашу попку, делаю трафарет для доступа к ране. Надеюсь, Вы не будете смущаться и страдать при вынужденном обозрение мной небольшого квадратика вашего стыдливого, нежного тела? Молчим? Ну, и замечательно. А мама ваша молодец, предусмотрительная, собрала аптечку, в бой можно идти. Ясновидящая, не иначе. Нуте-с, диван готов. Ложитесь на живот, примите плед, готовьтесь к операции, а я отвернусь, сделаю картонку. Сотворив  «щит стыдливости», назовём его так, он повернулся, услышав  слова с волнующими интонациями: я жду.
      Трафарет выпал из рук, перед ним, белея телом сквозь прозрачную ткань сорочки, чуть опустив голову, стояла Светлана. Подняв упавшую картонку, она закрыла ею лицо медбрата  и через «окошечко доступа» поцеловала. Положив голову на плечо санитару, застывшему  в изумлении, она тихо сказала, — Интересно в жизни получается, ползают на коленях, клянутся, говорят красивые слова, но ты понимаешь: враньё от начала до конца. А простой кусок картона убеждает сердце: ему нужна Светка, не её тело.
       Автор — Последнее, что я позволил себе услышать, было: «Не забудь про кости». Истинно, Небо наградило его мудрой женой.
      Возможно, спросите: «Кишка тонка или талантишка не хватает расписать дальнейшее?». Поверьте, относительно таланта я достаточно самокритичен и не обольщаюсь, но, учитывая (сам себе удивляюсь!), крепнущую от строки к строке писательскую наглость, способен замахнуться на тончайшую ткань таинства первой ночи. Дело в другом, что будет, мы знаем, что они любят друг друга, о чём будут говорить  тоже знаем. Вопрос: какого рожна нам там делать? свечку держать? Никчемушнее занятие — дверка у печки открыта, чисто камин получается, освещение романтичнее не придумаешь: причудливая игра язычков огня над поленьями. Выкатываемся, ребята.
      Конечно, отдельные эпизоды я предам гласности, но только ради правдивости, не позволяя себе впасть в надуманную романтизацию героев. Терпеть не могу всякую пасторальщину!

      Приехав на дачу, Иваныч оторопел: дорожек, следов на снегу не было, не было снега. Весь дворик, часть проезда перед фазендой парень зачистил до самой травы. Напрашивался вопрос: «Он, подобно Челентано, укрощал плоть:  тот дрова колол, а наш, учитывая время года, измождал себя уборкой снега?». Голову закружила обманчивая надежда, — Вдруг ничего не было? Он повёл себя по-скотски, и дочка выгнала развязного типа на улицу (хорошо бы в трусах и босиком гада). Мерзавцу только и оставалось, борясь с холодом, лопатить снег до седьмого пота. Потом он куда-нибудь ушёл. — Обманщица отлетела, вышибленная честной реальностью, — Ушёл? Ага, этот уйдёт, жди. Она же, попсиховав, уняла обиду, стала жалеть изгнанника, впустила в дом.  А если женщина в подобных случаях начинает жалеть, то жалеет так, что позже жалеет, что пожалела. — Бедному Иванычу и без того несладко было, а тут вообще хреново стало.
      Ладно, Иваныч, дочки у многих есть, жми на гудок, глаза в глаза встреть неотвратимое. А снежный подвиг объясняется просто, оцени чуткое отношение. Он, по природе  «жаворонок», проснулся рано, боясь потревожить сон любимой, тихонько выбрался из постели, заботливо укрыв её…  Извини, Иваныч, Платон мне друг, но истина дороже. Некоторое время бесшумным шагом индейца он кружил вокруг дивана, чуть касаясь губами, целовал Светку, подозрительно, на мой взгляд, в тревожном сне начавшую бороться с одеялом до полного освобождения, точнее обнажения...
      О, ребята, у меня ещё десять дней вахты впереди, пойду на крылечке подожду нашего индейца.
      Через некоторое время, заботливо укрыв ненаглядную, уснувшую сладостным сном, наш Виннету, постоянно оглядываясь, на всякий случай, покинул вигвам.
      За время лежания в больнице соскучившиеся по работе руки энергично принялись за знакомое дело. Кто жил в Заполярье, никогда не забудет это знакомое дело. После каждой пурги чего мы только не откапывали занесённое по самую крышу: трактора, «УРАЛы», балки, двери. До всего можно было добраться, лишь перекидав кубы спрессованного снега. Стоп! Назад! Кому интересны наши кротовые подвиги? У нас другая вечная тема.

      На пороге стояли, стараясь изображать серьёзность на лицах, но глаза их выдавали с головой, ОН и ОНА. Приличный шишак над глазом парня, раскрашенный сопутствующими цветами, не спорю, был небольшой, но отрадной компенсацией истерзанной душе отца, только сияющие глаза дочери и её сводили к нулю. Все одновременно поздоровались, правда, синхронность приветствия сильно смахивала на старт бегунов, дождавшихся сигнала судьи. У каждого из троих, по-своему, но позванивала в душе напряжённая струнка. Отдадим должное их тактичности:  вопросов никто не задавал. Иваныч, пристально посмотрев парню в глаза, понял: обещанную угрозу приводить в исполнение не придётся. Для снятия напряжённости он поблагодарил: «За снег спасибо!». Светка, оценив  признательность за самоотверженный труд, то есть: а за остальные свершения шиш тебе! величайшим усилием подавила позывы смеха. Начни отец благодарность словом: только, удержу бы ей не было, а ответную реакцию отца представить страшно. Впоследствии для них, уже женатых, эта фраза станет крылатой. Частенько, только оторвавшись друг от друга, тяжело дыша, повернувшись лицом к лицу, опережая накатывающийся смех, одновременно шептали: за снег спасибо. Предвидя возможное развитие диалога, которому могли бы позавидовать матёрые юмористы, умница Светка взяла их под руки и заторопила: «Мужчины, грузимся, мама дома волнуется, а мы топчемся у машины!». Мужчины про себя отдали ей должное, но ещё большую гордость они испытали один за дочь, другой за жену в уазике. Светка села рядом с отцом, и пока ехали домой, она, угадывая переживания папули, клала свою ладонь поверх его.

      Людмила, открыв на звонок дверь, церемониться не стала. Разрываемая любопытством, поздоровавшись с зятем, потащила дочь в её комнату, оглянувшись в проёме, крикнула, — Идите на кухню, я  вам всё приготовила, мешать не будем! — Несомненно, вы понимаете, разговор женщин пересказывать не имеет смысла. О чём и что говорили догадаться нетрудно. Непростительно не сказать: обе поставили парню высший балл. Светка с нетерпением ждала  этой минуты, готовая в своей откровенности рассказать о единственной ночи в жизни каждой девушки.
      У мужиков тет-а-тетик предполагался забавнее. Людмила, понимая, что душа Володеньки болит, а ревность постарается толкнуть его на реализацию идеи вопроса: может в рожу разок дать? сервировала стол незатейливо. Каждая тарелка, чудом уцелевшая, ибо хозяйка имела слабость снимать стрессы битьём оных об пол, была из своего сервиза; стопки  заменяли чашки без ручек, вилки и ложки были алюминиевые, не раз бывавшие в семейных походах на природу. Впечатление складывалось одно: перечисленное несли в мусорный бак, но передумав, выставили на стол.
      Иваныч указал зятю на табурет, оба сели. Тесть, в статусе де-факто, набулькал в чашки, не чокаясь, выпили. Закусив, налили по второй, было двинули навстречу свои посудины, но остановившись, отработали задний ход, резко приняли на грудь. Содержимое второй стопки, позволю себе  облагородить недобитую чашку, ещё не пробежало положенную дистанцию, а Иваныч, мстительно сузив глаза, спросил, — Ну, лохматый шмель на душистый хмель? — и, не просветив визави: не поверишь, Киплинг сочинил! двинул парню в глаз. Полёт шмеля прервала кухонная мебель. Посидев на полу, лохматый опылитель одного из ингредиентов пива, восстановил вертикальную ось, порядком смещённую ударом ревнивца, философски произнёс, — И мера будет по делам твоим. Понимаю, уважаю. Что ж, может быть, и я окажусь на вашем месте, если у нас родится дочь. — Поднялся, сел на табурет. Эх, зря сказал! Пожалуй, так далеко заглядывать в будущее ему  не стоило (тесть любое слово примерял на сегодняшний день). Для отцовской раны упоминание о детях аистом, сидевшим напротив, было ядрёной солью. С зубным скрежетом Иваныч обрушился на предсказателя. Тот был начеку, опыт общения с новыми родственниками учил быстро. Он увернулся, подкрепив свой бытовой пацифизм недавно обретённым принципом:
   — Я родителей жены не бью!
      Увы, язык его — враг его.
   — Женыыы? — озверел тесть от наглого намёка, что дочь для него отрезанный ломоть, — на в ухо!
      Обладатель застарелой шишки на лбу и свежего фингала, посчитав: ещё одно украшение насильственного макияжа  явно излишество, нырнул под орудие мщения. Иваныч вслед за рукой, не встретившей опоры в виде ушной раковины зятя, провалился в пустоту  и врезался лбом в стол. Жареный картофель, исполнив роль подушки безопасности, брызнул во все стороны, тарелка, как менее пластичный элемент системы, развалилась на части. Пожалуй, и весь урон.
      К девчатам проникли отголоски боя. Светка рванулась на кухню с криком:
   — Мамочка, они дерутся!
   — Людмила перехватила дочь, — Не торопись, идём вместе, но пока только послушаем трансляцию матча.
   — Какой матч? — они поубивают друг друга!
   — Глупенькая, мужикам на роду написано драться, получать синяки и шишки. Они без этого не могут, каждый себя альфа-самцом считает, утверждается, и некоторые вопросы попутно пытается решить. Не мешаем, пусть резвятся. Наша задача не пропустить момент, когда элемент игры пропадёт, и противники начнут рвать и душить, не понимая: кого? и за что я его метелю? Чтобы подняться на безумный уровень, вернее опуститься, водки новым родственникам не хватит. На кухне  бойцы в приемлемой стадии освинячинья и под полным моим контролем. Ты на отца не обижайся, не смог он быстро принять случившееся, больно любит тебя. Сама пойми, вы точно стихийное бедствие: вечером солнышко, тишина — и вдруг крыши полетели. Ничего, повоюют, пар выпустят — друзьями станут. Лучше послушай умную мысль: каждая из нас может немного прибарохлиться, чего им зря мутузиться. Устроим тотализатор: я ставлю на твоего бойца, ты на папулю. Идёт?
       Дочь изумлённо посмотрела на мать.
   — Раньше не замечала у тебя циничной меркантильности. Голова кружится, столько нового узнаю.
   — Сейчас сильнее закружится. Размерчик обуви у нас одинаковый? Одинаковый. Ставлю на кон итальянские туфли, новейшие,  каблук двенадцать сантиметров!
   — Ооо, это гнусно, нечестно… я согласна! Что с моей стороны?
   — Импортная кофточка, она всё равно тебе чуть великовата. Видишь, я великодушна, согласна на ненужную тебе вещь.
   — Тебе подобные добряки на тёмных улицах людей раздевают.
   — Неблагодарная, мамочку не ценишь. По рукам?
   — Да!

      Иваныч, словно услышав договор женщин, дающий сильную мотивацию: добыть дочурке ненаглядной заморские черевички и осенённый верной догадкой: молодецкими замахами парня не достать, перешёл на подобие, сильно извращённое, греко-римской борьбы. Табуреты, стол, брызнувший с тарелки картофель, посуда,  в панике покидающая вместе с закуской ненадёжный приют, включились в борцовский поединок.
      Две пары одинаковых цветом глаз с азартом, тревогой, досадой и испугом следили за вознёй мужчин в приоткрытую дверь. Мать, как профессионал, раскладывала по полочкам происходящее: 
   — Убойные приёмы пройдены, начались обнимашки, требующие титанического напряжения сил. Мозг, хотя я сомневаюсь в его наличии у мужичин, начинает постепенно отключать ненужных потребителей энергии: злость, ненависть, спонтанные психи. Всё направляется в мышцы, которые, развращённые алкоголем, быстро слабеют. Борьба сходит на уровень вялого потискивания и похлопывания, что мы сейчас и видим. Если действительно нет лютой антипатии, через короткое время происходит братание.
       Ай да Людмила Сергеевна! Действительно, борцы, расцепившись, тяжело дыша, лежали на полу и глядели друг на друга, безмолвно вопрошая, — Ты как здесь оказался? и чего я здесь делаю? — Отдышавшись, через силу ворочая языком, тесть пропыхтел:
    — Молодец, силён, без подлян бился, уважаю.
   — И ты, Иваныч, мужик ого-го-го, здоровый, силищи в тебе не мерено.
   — Не обижаешься, что в глаз зарядил?
   — Глаз ерунда, я за Светку…  на, бей в другой! — Он наклонился над тестем, — Давай, бей! Светку никому не отдам! Знаю, чего вы с Сергеевной боитесь, что спать не даёт. На даче меня страшило: вдруг ляпну какую глупость и обижу, оскорблю, а не то, что могу мимо дивана пролететь. На счёт дивана, Иваныч, имеется претензия: гвозди надо загибать. У нас со Светиком по ранению: у меня в спину, у неё в попу. Если бы мать аптечку не положила, умерли бы от потери крови.
      Иваныч обнял парня, прижал его голову к груди, зашлёпал ладонью по спине.
   — Нормально всё будет, нормально, уважаю. Давай-ка накатим за вас, за йогов.
       Выловив из натюрморта на полу необходимое, выпили, немного помолчали.
   — Споём, — предложил Иваныч, — начинай, душевную какую-нибудь.
   — Зять затянул, — Мохнатый шмель, на душистый хмель… — но, вспомнив что-то, осёкся, медленно повернул голову и посмотрел в глаза Иванычу.
   — Тот, хлопнув запевалу по плечу, засмеялся, — Брось, хорошая песня, шмель ты заполярский!
      Мужской дуэт, иногда забывая текст, пел почти в унисон, брал за душу искренностью, глубиной чувств. Женщины стояли обнявшись. От слов парня им обеим стало легко, покойно, ушла подспудная тревога из души. Сердце Светки, приникшей к матери, выстукивало самые важные для неё слова: он не обманет, он любит, он вернётся к тебе.

   ВЧ — А тотализатор?
   Автор — Скрытный мемуарный приём. Сейчас просто:  пошёл и купил, а в наши времена, если ещё повезёт нарваться, несколько часов очередь отстоишь в  ГУМе или ДЛТ (Дом Ленинградской Торговли) или по блату, из-под прилавка, но уже обязательно с глубокой признательностью в денежном эквиваленте.

      Вскоре на винных парах мужчины добрались до классики подвыпивших компаний:  песне о коне, который замёрз, её ещё называют «Ой, мороз, мороз». Иваныч поразил слушателей глубоким знанием блатной песни. Благодаря хорошему звукопроведению стен, ему аплодировали все смежные квартиры, пуская горючую слезу под старинную песню:
       Бледной луной озарённый старый кладбищенский двор,
       А над сырою могилкой плачет молоденький вор.
      Михалыч,  давно льнувший к отдушине, послал заявку, — Иваныч, душа горит, сделай «Таганку», уважь старика. — После исполнения и обвального успеха зазвонил телефон, хриплый голос поинтересовался, — Он чо, до ментуры не один срок тянул? Так фраерам слабо петь. — Наш солист о звонке не подозревал, у телефона  в лучах славы купалась верная супруга. Зять не отстал, спел из профессионального репертуара:
      Сырая тяжесть сапога, роса на карабине,
      Кругом тайга, одна тайга и мы посередине.
При словах:  письма не жди, письма не жди Светка всплакнула, вспомнив в какую даль скоро улетит ненаглядный, горланящий в обнимку с отцом песню о задолбавших  дождях. После заключительного номера кухонного концерта, слушатели молчали пронзённые гимном любви. Людмила и Светлана, сидевшие обнявшись на поставленных под дверью стульях, залились слезами с первого куплета любимой песни, часто звучавшей в их доме с магнитофонной плёнки с записями Владимира Высоцкого:
      Когда вода Всемирного потопа
      Вернулась вновь в границы берегов,
      Из пены уходящего потока
      На сушу тихо выбралась Любовь —
      И растворилась в воздухе до срока,
      А срока было — сорок сороков.

       Девчата, завороженные песней, не сразу поняли, что за дверью тишина. Выждав немного, они вошли под своды импровизированного  концертного зала. Заляпанные  раздавленными огурцами, помидорами и картофелем, среди поваленных табуретов, битой посуды и прочего пострадавшего в суровом мужском застолье, прижавшись  друг к другу, сладко посапывали недавние солисты. Людмила, указав пальцем на лежащих в позе эмбрионов, просветила дочь:
    — Начались, дочка, твои семейные будни. Первым  делом переправим  утомлённых певунов на диван, жалко, ведь родненькие. Для умной жены пьяный муж, если он не алкаш, псих или дебил, при умном подходе и продуманных вопросах, раскрытая книга. Раскрепощённый мозг  только и ждёт правильного сигнала извне. Он готов выложить любую интересующую вас информацию:  помнит ли таблицу умножения; нравятся ли ему ноги Зойки с третьего этажа; согласен ли пустить к себе в постель незнакомую женщину, задающую сейчас ему вопросы. Своих вопросами тревожить не будем, как говорится: не будите спящую собаку. Мой, твой — два сапога пара, учуют ненаглядных  заяк-рыбок, замучаемся от жертв тестостерона по квартире бегать. Поверь маме на слово, слушать признания в верности и любви, стоящего на корячках пьяного благоверного, для женского сердца приятно, но встретиться в поцелуе со слюнявым вареником в облаке перегара мерзопакостнейшая вещь.
      Светке не понравилось приобщение  одного из сапог к отвратной картине пьяного поцелуя.
   — Какое глубокое и точное знание предмета, это в скольких же попойках надо поучаствовать?
   — Оставь иронию, твоя мамуля в прошлом не пила запоем и не зависала в пивнушках, она не грузчик из овощного магазина, она врач-психиатр. Смотрю я, после дачи у тебя память захромала, а ипостась жены начала зубки показывать.
   — Мамуль, прости, она по молодости резковата.
      Людмила чмокнула Светку в щёку.
   — Кого мне прощать? ты же моя копия, только повреднее, хотя и улучшенная. Впрочем, вернёмся к нашим баранам.
      Транспортировка на диван папулечки прошла без осложнений, а  северянин, ух! организм, кровь играет — учуял Светку моментально. Руки задёргались хватательно-прижимательными движениями, губы вытянулись в трубочку, ожидая страстного поцелуя. Зафиксировав взгляд на ненаглядном объекте, он ужаснулся, — У меня две Светки, я двоежёнец! Люди, верьте, я одну Светку люблю, одну! — Людмила, предвидя повторение больничных ночей с воплями по её дочери, применила познания в гипнозе. Быстро заслонив собой дочь, она рявкнула, — Спать! Свидание завтра! — Парень блаженно заулыбался, прошептав с тихой радостью,— Завтра увижу одну Светку, завтра… — свалился  кулём на диван.
     В квартире наступила тишина. Людмила впервые за прошедшие дни уснула без тревожных дум, а Светка ещё долго мысленно повторяла его слова: я одну Светку люблю.
      Спи, Светка, ты не знаешь, что каждая строчка той проникновенной песни  есть и будет твоя жизнь. Поэтому, Светка, беги, скачи через  три ступеньки, не слушай  кричащих вслед, плач, хохочи, делай, что приказывает сердце переполненное любовью. Что будет завтра — не знает никто.

       Пока все спят, подправлю расписание рейса на Посёлок. Днём раньше, днём позже полетит — на работу не повлияет, а здесь каждая минута сердцу отрада. Сами подумайте: до самолёта ли? Парень и Иваныч, козе понятно, не младенцами проснутся. По душевности женской Сергеевна полечит их. С родителями надо многое обговорить, по городу погулять с ненаглядной, подарки купить, заказы выполнить. Болей, влюбляйся, а что обещал — выполняй. 

Глава  седьмая
      Ему снился кошмарный сон, порождение вчерашнего вечера. Они с Иванычем  стоят на сцене и кланяются публике, восторженно ревущей после исполнения песни. Тесть в борцовской форме, но в боксёрских перчатках, он в маскарадном костюме шмеля. Между поклонами Иваныч шепчет ему: «Спасибо за снег» и бьёт в глаз. В первом ряду сидит Михалыч. Он прикладывается к бутылке и кричит при каждом ударе: «Убей, убей его! Шмель энтот ещё в подъезде на дочку наседал!». Увидев Катерину, выползающую из-под кровати с початой бутылки водки, убегает через вентиляцию, успев крикнуть: ««Таганку» давай!». Сверху спускается кухонный стол. Истязатель с гордостью говорит: «Смотри, как могу»  и влепляется лбом в тарелку с картофелем. Его берут под руки две одинаковые Светки. Они прижимают ладони к сердцу, восклицая: «Я, я твоя жена, только мне известно, что ты мне попу зелёнкой мазал!». На скамейке из сквера возникает третья Светка. Она, погрозив кулаком убегающим теням, принимается целовать его щёки, со вздохом повторяя: «Ух, какая гадость ваша помада!». Из подъехавшей аптеки выходит батюшка, размахивая его сумкой, гудит басом: «Анафеме предам,  двоежёнец!». Покопавшись в сумке, с глубоким разочарованием изрекает: «Здесь их нет. Где они, где?». Аптека превращается в милицейский уазик. Из-под капота вылезает  Иваныч, подсказывает святому отцу: «Про кости спроси: не забыл ли?». А он уже кричит на больничной койке: «Я люблю одну Светку, одну! Верьте мне, верьте!».
      В сон въезжает голос Людмилы,  — Паразит, когда ты угомонишься! Эй, вирус, иди, успокой своего глашатого чувств сердечных. — Он чувствует на губах её ладонь, волосы на лице, совсем рядом звучит нежный голос, — Верю: я у тебя одна.
      Он открыл глаза, сон продолжался! На него смотрел неизвестный персонаж сновиденья: всклокоченные волосы, фиолетовый фингал под глазом, щёки с ярко-красными отпечатками губ, к кончику носа присох маленький  листок бумаги с цифрами и словом ялО. Всё написано задом наперёд. Губы неизвестного не двигались, но почему-то голосом Светки с укоризной совестил, — Кому я доверилась, бросила под ноги молодость, кого называла мужем? Ты променял меня на бутылку и отвязных  девок, развратный Иуда. Убирайся из нашего дома! Стоп, а это что такое? — Появившаяся милая ручка Светика отлепила листок, а мерзкая рожа недобро прошипела, —  Знакомый телефончик, одной брошенной невесты, Олей зовут. Ничего не припоминаешь? — Он зажмурил глаза, с силой провёл ладонью по лицу, еле ворочая языком, прохрипел, — Врёшь, урод, голос скопировал, пародист наёмный. — Сделав глубокий вдох, завопил, — Светкааа, не верь емуууу! — Ответом  был знакомый, родной смех любимой. Окончательно в реальность его вернул крик Людмилы с кухни, — Ты парня доканаешь, ему после вчерашнего с трудом соображается, а тут затейница с зеркалом и губной помадой измывается.
       Позволив ей насладиться удачным розыгрышем, он с отчаянием и жалостью к себе загнусил:   
   — Существование моё невыносимо, тело ноет от побоев, душа изранена унижениями, я тряпичная кукла для злых игр безжалостной студентки, которой отдал сердце. Только благодаря матери этой фурии, чувствуя сострадание и поддержку, не наложил на себя руки. О, наивный, я мечтал, как взявшись за руки, мы будем гулять по скверу нашего первого вечера, как…  — Такая реальность по впечатлению превосходила любой сон-катастрофу. Повинуясь  словам Светки: посмотри-ка на это, и указующему жесту, он проглотил окончание жалостливого нытья. Бессовестная кокетка положила вытянутую ногу в туфельке с немыслимым по длине каблуком на колено другой.
   — Мне идёт, смотрятся? Если тебе нравится — буду носить.
   — Ещё  одна подобная смена декораций, и меня не успеют откачать. Я твоей маме пожалуюсь: ты угроза для неокрепшей психики непорочного юноши. Светик, покажи сразу обе, не жадничай. Мне при виде одной, знаешь, как полегчало, а две вылечат окончательно.
   — Уж больно Вы непоследовательны, нет в Вас моральной устойчивости — увидели нижнюю конечность в заморском башмаке и растаяли.
   — Людмила Сергеевна, Светка мне ноги в новых туфлях показывать не хочет.
   — Прекрати издеваться над мужиком,  делай что просит. Они же словно дети малые: то покажи, то потрогать дай. Чистый детсад, — прилетело с кухни.
   — Жена, ладно мне, а матери не перечь, будь послушной девочкой.
   — Насели, бесстыжие, придётся уступить. Вам как, в профиль, в три четверти?
   — По-всякому хочу, не чужие чай, свои, родные или мне, как муж Ниловны из романа «Мать», водки напиться и орать: «Любовницу заведу!»?
   — Вы поставили меня перед дилеммой: сначала подушкой отдубасить, а потом стриптиз устроить или наоборот?
   — Ты его первым делом в порядок приведи, умой свинтуса, — послышалось из прихожей. — Я в магазин за луком схожу, потом к Елене, туда и отец подойдёт, его рано утром в отделение вызвали, а от неё всем гуртом к нам. Решайте дилемму, философы.
      Хлопнула закрытая дверь. Ви-де-ли бы вы их глаза! Но от расправы он не ушёл, Светка первым делом отдубасила его подушкой.

      Я умываю руки. Подобный амурный вираж в мыслях не готовил. Наглядное подтверждение автономии и самоуправства этой братии. Однако выношу оправдательный вердикт:
А жизни суть,
Она проста:
Её уста…
Его уста…
С Василием Фёдоровым не поспоришь!

      Закукарекал  звонок, дверь через тактичный промежуток времени открылась, из прихожей послышался гомон родственников. Недавние философы вышли к народу.  Молодая женщина, лицом неточная копия Светки, с простодушным удивлением поинтересовалась:
   — Ой, сестрёнка, светишься, как медный таз, поделишься радостью?
      Сестрёнка засмущалась, думая про себя, — Вот ты, Ленка, змея, ведь знаешь, да и папуля с мамулей, причину источаемого мной позитива. — А он, сообразив: сёстры стоят одна другой и ухо надо держать востро, поспешил на выручку.
   — Дык, любовь у нас, простите, имени не знаю.
   — Лена, — иронично улыбаясь, словно такое имя не сулило ничего хорошего, представилась она.
   — Оцените, Елена Владимировна, приобщаю Вас к тайне великой: мы в плену всёпоглощающей любви.
   — Пожалуй, твою тайну в городе лишь глухонемые не знают. Так задолбать горбольницу не один ремонт сантехники  не смог, орал громче сотни мартовских котов на железной крыше.
   — Ну, право, Вы мне льстите: шумнул разок-другой, не удержал чувства.
   — Ленка, отцепись, ему своей козы по горло хватает, валидол не успевает глотать. Всем мыть руки и на кухню готовить стол, — зарубила мать нарастающую пикировку.
   — Людмила Сергеевна, Вы, как врач, разрешите принять лекарство, не дожидаясь общего стола?  — поинтересовался Иваныч, подмигивая зятю.
   — Хотя ты известный забияка, но я, как врач, обязана лечить попавших в лапы синдрома. Да, милый.
      Вперёд выступил малой  довольно-таки грозного вида и обратился к парню:
   — Предупреждаю один раз, если до меня дойдут слухи о вашем недостойном поведении  относительно обожаемой мной тёти Светы, я продырявлю негодяя своим мечом! — для пущей убедительности он рубанул его по коленке пластмассовым кладенцом.
      Новый ревнивец  со свойственным младому возрасту максимализмом и бескомпромиссностью представлял серьёзную угрозу здоровью. Впрочем, здоровье дело второе, самое ужасное: он считал необходимым, по возможности, быть рядом с тётей для защиты её чести и достоинства от страшилища с синим глазом. Бабушка, по отцу, любила старинные романы и часто перед сном читала их внуку, чем необычайно обогатив его речь, порядком замусорила голову. Первой жертвой романтического ералаша в мозгах племяша стала безвинная коленка без того настрадавшегося тролля. Хорошо малыш-романтик не мог читать по глазам, в них у парня с синяком, обнявшего дражайшую тётю Свету, откровенно горело: «Я куплю тебя с потрохами, маленький засранец!». Поневоле вскипишь, когда истекающие не дни, а часы светит проводить в компании юного Цербера. Мозг мобилизовал все ресурсы, все закоулки серого вещества на устранение возникшей проблемы. В голове замелькало скоростное слайд-шоу, почему-то одна за другой шли картинки вечернего города. А, понятно, стоп! назад! вот оно! Гуляя в памятный вечер, убивая время до последней электрички, он задержался у  «Детского Мира», где на витрине красовалась, притягивала, заставляла влепляться носами в стекло игрушечная железная дорога.
      Я вас умоляю, какие дети! Взрослые мужики, оттерев детвору, могли гонять составы по рельсам.
      Влюблённые, о чём-то тихо переговорив, посвятили в свои планы Людмилу. Одевшись, они спешно покинули квартиру. На улицах города взоры прохожих невольно задерживались на их лицах, излучающих свет любви, а фингал красноречиво говорил о тернистом пути к счастью. Купив спасительную игрушку, на улице  они нахохотались до икоты. Бывшая в великом расстройстве из-за семейных неурядиц продавщица истолковала синяк весьма неожиданно, — Жену надо слушаться с первого раза. Сказала: купи ребёнку дорогу — иди и купи! Вижу, доупирался, пока в глаз не заработал. Не поумнеешь — чище баклажана ходить будешь. Бери свою коробку, да аккуратно неси, не расколошмать, за такую дорогущую башку не грех проломить! — Так, без затей, работница торговли интерпретировала мечты о расправе над  осточертеневшим муженьком. По дороге к дому они иногда, словно по команде, останавливались, смотрели друг на друга и принимались безудержно хохотать. А около той аптеки, не сговариваясь, упали на скамейку и между приступами смеха повторяли: башку не грех проломить.

      Открыв дверь,  мать, поизучав их лица, спросила:
   — В цирк ходили?
   — Мамулечка, цирк отдыхает, в «Детском Мире» клоунесса любому юмористу нос утрёт, бесплатно, вход свободный.
   — Ладно, раздевайтесь и быстро  за стол. Отодрать бы вас, да какой спрос со слабоумных.

      У стола шли напрасные уговоры племяша освободить стул рядом со стулом  тётечки Светланы. Внешность незнакомого дяди, отирающегося возле обожаемой родственницы, напрочь лишала доверия к нему и вселяла в сердце тревогу. Эх, бедное, непорочное чадо, услышь ты слова, которыми поносила в душе тебя тётечка, осталось бы одно: приставить к  виску дуло подобно героям бабушкиного чтива. Светка, оценив ситуацию, чмокнула милого в щёчку. — Ты — гений! — шепнула она. — Дружище, — обратился он к упрямцу, — я рад, что у дорогой и моему сердцу любимой тобой тёти Светы есть стойкий и верный защитник. Предлагаю сделать смену караула:  я займу твоё место, а ты наберёшься сил для дальнейших подвигов, играя этой удивительной железной дорогой. — Мальчуган заворожено смотрел на заветную коробку, там, за прозрачной плёнкой, поблескивая металлом и краской,  была мечта, сны, ставшие реальностью. Он, походкой зомби из страшилок, с вытянутыми руками двинулся к игрушке, принял подарок, пролепетал: спасибо и тем же шагом ожившего мертвеца ушёл  в тётину комнату. Скрывшись за дверью,  выскочил обратно, подбежал к столу, схватил ложку и, треснув ею по столешнице, крикнул, — Лот номер один: тётя Света! Продано!
      Сказочная страна благородных рыцарей и прекрасных дам рассыпалась под колёсами игрушечного паровозика. Напрасно пичкать ребёнка всякой заумью, детство, когда ему надо, всегда возьмёт верх.
   — Истина глаголет устами младенца! — крикнул наш герой, подхватил Светку на руки, закружил по комнате. — Продешевил, продешевил — бесценное сокровище за двадцать пять рублей, кучку колёсиков и блестящих железок!
   — Отпусти дочку, меркантильный тип, у неё и так за последнее время мозгов поубавилось, а сейчас последние вынесешь. Пока не признаешься где взял чай со слоном и растворимый кофе, не видать тебе её, плакал твой четвертак! — озвучила пошатнувшееся бескорыстие Людмила.
   — Парень взвыл, — Ну, попёрло, опять с ценой пролетели! У нас в Поселке этого добра навалом, у нас чёрта лысого купить можно, нас снабжают как Москву. Я первый раз ананасы в тундре попробовал, вертолётом завезли. Не хочу подробно всё описывать, скажете: ну, брехло! не может быть продуктового изобилия на краю земли. Я вам так, не за Светика, посылки буду присылать, что она — песцовая шкурка, которую на порох и чай выменивали казаки-первопроходцы у аборигенов?
      Торг Светку не интересовал, она ничего не слышала, ни о чём не думала, откровенно наслаждаясь своим счастьем. Ей было хорошо в гнёздышке, свитом горячими, сильными руками мужа,  прижавшись, как в том первом белом танце, головой к его шее.
   — Любое кино вашему самодеятельному  театру в подмётки не годится: неслабо вы тут резвитесь. Аж досада жжёт, что не видела предыдущих актов спектакля, а слушала пересказы, — пожалела Елена, в тоже время радуясь за сестру, излучавшей по-детски искренний, самый лучший свет в мире — свет любви.
      Иваныч со смесью радости и грусти смотрел на дочь, вспоминая дни, когда он качал её на руках, катал на шее, как летней ночью, укрывшись одним пледом, они ждали падающую звезду, стараясь успеть загадать желание. И однажды он успел выкрикнуть, пока не погас след от чиркнувшей небесной спички: «Счастья нашей Светке!».
      Людмила Сергеевна, не полагаясь на разум  зятя, свихнувшегося на дочке, понимала, что приглашение:  пора за стол садиться,  тот вряд ли услышит и спустит с рук счастливый лот. И он, точно, не собирался этого делать, упиваясь теплом приникшей к нему Светки. Подойдя к монолиту страсти нежной, она постучала пальцем по лбу победителя аукциона и вежливо спросила: «Разрешите войти?». Ещё больше разъехавшиеся в улыбке губы и подёргивания головы дали понять: портал временно открыт для загрузки информации. Людмила зашла сбоку и в ухо зятя, словно в дырку в заборе, через которую  лаются недружные соседки, начала отгружать резонные доводы:
   — Мне до лампочки, какой скульптурой будете сидеть на одном стуле и обедать. Тогда зачем подкупили верного телохранителя? сели бы так сразу. Мелочь, конечно, только ложку и вилку сможет держать лишь твоя сестра по разуму, и то ногами. А вдруг юный железнодорожник  пипи захочет, выскочит из комнаты? Сомневаюсь, что увидев тётино унизительное положение, он не изрубит тебя в капусту.  Дошло?
   — Он обречённо вздохнул, кивнул и сказал пригревшейся  подружке, — Светик, обложили нас, спускаемся на грешную землю.
      Двенадцатисантиметровые каблуки со стуком глубокого разочарования опустились на паркет отчего дома.
   — Мам, не упускай время, начинай научный труд писать. Материал, что даёт сестрица со своим милёнком,  должен обогатить психиатрию, —  опережая накатывающийся смех, посоветовала Елена.
       Туманов с многочисленными направляющими прикосновениями галантно усадил Светлану на стул. Постояв рядом с выражением лица: мне сейчас без слов прощания придётся отправиться на смертельно опасное задание, переместился за…  Нет, здесь написать: за спину — невозможно, стул его не интересовал, а касательно ненаглядной он применял только ласкательно-уменьшительные слова. Так-с, пишем: переместился за спинку и тихохонько возложил ладони на её плечики.  Людмила, послала взглядом сигнал нахмурившемуся папуле, — Бровки-то расправь, пора сообразить и привыкнуть: доченька все извилины заполярнику в кашу размесила. — Елена, икнув, коротко хохотнула. Светка, опустив глазки, зарозовела щёчками, а тот, что ладони возложил, смотрел на поток её волос затуманенными счастьем глазами. Когда его повело в бок и вниз, а голова стала принимать положение головы змеи, висящей на ветке зацепившись на ней хвостом, никто не удивился и даже не написал бы, будь он на моём месте: вдруг. Наоборот! все дружно подумали: «Ты смотри, паренёк лишь с виду кажется вдаренным пыльным мешком из-за угла, на деле же он чертовски логичен и последователен в своих действиях. Можно сказать: предсказуем и бесхитростен». Обманывать, практически родственников, предсказуемый не стал. Его ладони поехали вниз по нежным ручкам алевшей щёчками, и скоро губы измученные ожиданием сладостного прикосновения
ощутили горячий бархат кожи единственной и неповторимой. Смятая в комок салфетка шлёпнула Туманова по голове. Мамуля голосом бригадира, говорящего молодому работнику, витающему мыслями непонятно где, что надо укрыть штабель досок от дождя, попыталась пробиться к сознанию дочери, — Светик, голубушка, свободный стул  истосковался в одиночестве. — Голубушка, проигнорировав сообщение о тоскующей мебели, стала медленно поворачивать головку так, чтобы…  Елена заржала кобылицей, увидевшей на донском берегу статного жеребца. Папуля неожиданно для своей ревности жалобно пискнул, — Я есть хочу. — Туманов поднял голову и посмотрел на всех, словно спрашивал, — Что здесь происходит? что вы бибикаете, словно я по встречке еду? —  Светка очнулась. Вывернувшись из-под дружка, она торопливо затолкала его на стул, села рядом, чмокнула в щёку, что было очень похоже на успокаивающее заверение бывалого бойца, обращённое к  желторотому солдатику, — Не переживай,  твой бой не минует тебя. — Мамуля коротко спросила, — Всё? — Светка ответила, — Всё. — Туманов, считая категоричные заявления усекающими возможные перспективы, солидно обронил, — Время покажет. — Иваныч торопливой рукой налил напитки, дамам одно, мужчинам другое.      
   
      Для Людмилы сегодняшнее застолье было долгожданным и важным информационным событием. Настало её время! О прошлом и настоящем свалившегося на их головы зятя она толком ничего не знала, сплошное белое пятно, прямо пиршество для изголодавшегося материнского любопытства. Встретив её взгляд, в котором читалось: настал час вопросов и ответов, он согласно кивнул головой. Не понимая, к чему сказано, никто не удивился словам матери, — Только, пожалуйста, не скупись, умненький, богатенький Буратино. — Чему удивляться, если в доме пара спятивших на сердечной почве, оказывающих влияние на умы окружающих. Зять решил не упускать повод, пусть не вяжущийся с фразой тёщи. Положив ложку, тщательно вытер губы салфеткой и приложился к нежной щёчке Светки. Очевидно, прилюдной  лаской он давал понять, что у него заведено за публичные выступления брать предоплату. Светка, проделав те же подготовительные действия, немного порозовев (конечно, конечно, смущаясь), стукнув ложкой по столу, гневно произнесла, — Такие выходки не проходят безнаказанно, у нас приличный дом, хам трамвайный! — и наказала нахала нежнейшим поцелуем.
   — Ай да наша англичанка! Полюбуйтесь, образец поведения истинной леди! Пуритане в сравнении с ней оголтелые развратники. Вы только посмотрите, как она осадила, поставила на место развязного типа. После жёсткой острастки чихнуть без разрешения побоится, — восхитилась строгостью сестры Елена.
   — Светка встала, обняла хама трамвайного за шею, прижалась щека к щеке, стала жалостливо причитать, — Тебе, Леночка, хорошо, твой всегда под боком, съездит в командировку на несколько дней — и дома. А мне Бог послал  не мужа, двадцать девятое февраля — бывает раз в четыре года.
   — Светка, делай со своим «високосным годом» что хочешь, только рот не перекрывай, дай с зятем поговорить! — хлопнув по столу рукой, взвилась мать. — Кто умничать будет, тарелкой запущу.
   — Людмила Сергеевна, уповаю на Вас, надеюсь на ваше покровительство, защиту от капризов судьбы. Расскажу всё, как на духу!
      Чувствительный щипок милых пальчиков намекнул, мол, судьба значительно ближе, чем авторитет мамули. Льсти, подобострастничай, но ренегатство прощено не будет!
      Иваныч про себя одобрил проведённое дочкой аутодафе. Но устыдившись подачки ревности, поспешил намекнуть парню и о своей протекции, — Говори, ничего не бойся, мы поймём, а ты, доча, перестань шпынять своего шмеля. — Светка, зарозовев, смущённо улыбнулась, а Елена,  заинтригованная реакцией сестры на сравнение парня с полосатым опылителем клевера, хотела прояснить тему, но, убоявшись гнева матери, отложила  вопрос на потом. Зять поспешил предупредить намечающиеся  броски тарелок:
   — Я начну рассказывать о себе, а по ходу повествования буду отвечать на возникшие вопросы, любые вопросы, секретов от вас у меня нет. Паспортные данные вам хорошо известны, начну с детства. Родители после окончания института поженились. По распределению попали на крупный химический комбинат. Когда мне шёл третий год, им предложили работу на секретном предприятии. Завод построили недавно, жилья не хватало, большая часть семей жила в общежитиях. Обитателям нашего Ноева ковчега не повезло:  незадолго до новоселья отстроенный для нас дом сгорел. Для взрослых неприятность, а детворе какая беда, если можно продолжать носиться, кататься на великах, играть в прятки в широком длинном коридоре, заставленном шкафами, ларями с картофелем и прочими полезными для нас вещами, А общая кухня? Предприятие работало в три смены, поэтому на плитах, в духовках постоянно что-то кипело, запекалось, манило запахом набегавшуюся ребятню. Частенько какая-нибудь тётя Вера-Таня-Галя кричала проносящимся галопом чапаевцам-индейцам: «Кто неголодный, идите на пирожки смотреть!». Затёртая фраза, но она принадлежит детству каждого поколения жившего в общагах:  ничего вкуснее пирожков, печенья с той коммунальной кухни не будет.
   — Брат, сестра у тебя есть или ты единственный ребёнок?
   — Первый и последний. Нелегко я дался маме, роды были тяжёлые, нас еле спасли. О втором ребёнке думать запретили. — Он замолчал и, словно вынырнув из глубины, выдохнул, — Родители погибли, когда мне шёл восьмой год.
      Людмила ойкнула, а Светка, так и стоящая за его спиной, с силой обняла, прижалась головой к его голове, и, как на даче, он почувствовал на своей щеке её слёзы.
   — Елена севшим голосом спросила, — Что произошло?
   — Мама с папой любили друг друга безумно, правда, судьба, словно для испытания, одарила каждого сложным, взрывным характером, но отходчивым, без злопамятства. Надо отдать им должное, несмотря на мизерные метры нашей жилплощади, они умудрялись оставлять меня в неведении происходящих баталий. Их гибель была определена тремя непреодолимыми причинами: авария, инструкция и любовь. Взрыв случился в экспериментальном секторе, где работала мама. Как старшая смены, она приказала всем покинуть боксы, а сама продолжила отключать оборудование для безопасной остановки химических процессов. Только порция отравленного воздуха, попавшая в лёгкие, сделала своё дело: мозг работал, но тело и руки слушались плохо. Мама отключила всё, но покинуть опасную зону не могла: она не укладывалась в норматив, двери автоматически перекрывали выход через строго установленное время. Она не успевала дойти до них. Отец, прибежавший из лаборатории, понял по секундной стрелке часов на стене, зашедшей в предупредительный красный сектор: не успеет, она будет отсечена от них, живых и здоровых. Его друг Сергей догадался о решении отца, попытался остановить, но отец буквально нырнул в закрывающийся  проём, успев крикнуть: «Сын вырастет, поймёт и простит». Их нашли под пультом, сползшими на пол, прильнувшими головами друг к другу.
      В тишине прозвучал голос племяша:
   — Почему тётя Света плачет, он обидел её?
   — Нет, дядя рассказал очень грустную историю, как погибли его папа и мама, — ответила Светлана.
   — Прости, друг, я обижал тебя, а оказалось ты сирота. Это ужасно! Теперь я и тебя буду защищать. Хорошо?
   — Лады. С дорогой разобрался?
   — Да, собственно, я за помощью пришёл, а вы тут все плачете.
   — Пойдём, разберёмся с дорогой. Надо было сразу помочь, моя вина, шибко увлёкся твоей тётей.
   — Нравится тебе? Красивая, я как подрос, стал соображать, сразу влюбился.
   — Понимаю, иначе быть не могло, мне хватило раз увидеть.
   — Я не жадный, вдвоём будем любить, а женишься ты — жениться двоим на одной милиция не разрешает.
         Он пожал племяшу руку, хлопнул по плечу.
   — У тебя благородное сердце, мой друг, рад, что судьба свела меня с таким  великодушным мальчишом!

      Когда они ушли, Людмила стала выговаривать дочери:
   — Парень-то сирота, сколько лет без мамки, без отца, а ты и по голове его, и уши выкручиваешь, шпыняешь всяко-разно, нет бы пожалела. В детдоме, поди, несладко ему было.
   — Мамуль, не плач, не расстраивайся, буду, буду жалеть. И сейчас жалею, видишь, вся зарёванная сижу.
   — Вижу. Умница. Жалей.
   — Людочка, — встрял Иваныч, — Светуля и так от него не отходит.
   — Уж кто-кто, а ты бы молчал. Парня на нары отправил, фингал подставил, шмелём обзываешь, чуть не удушил бедолагу. Хорош тесть, а ещё подполковник.
   — Это наши мужские дела, женщинам не понять.
   — И ты, Ленка, набросилась сразу, острячка. Твой лишь в командировках после тебя в себя приходит.
   — Ничего, мой говорит: «С тобой не соскучишься, за это и люблю». Так-то.
   — А ну вас! Светка, зови своего железнодорожника, очень интересно, как там дальше жизнь его сложилась. Хотя, стой, теперь и малой на вашей стороне, сама схожу.
      Быстро не получилось, Людмила зацепилась одним вопросом, другим, пока Светка, расстроенная потерей стольких драгоценных минут по праву принадлежащих ей, не вытянула обоих  из комнаты. Она с укоризной посмотрела на мать, та виновато закивала головой, признавая свою эгоистическую ошибку. Считая законным правом компенсировать страдания, Светка принялась демонстративно целовать дорогую пропажу, пеняя за долгое отсутствие неизвестно где. Сев на стул, она с интонацией, не терпящей возражений, предупредила родственников, — Теперь без меня никуда! У него самолёт вот-вот, а я как дура сижу одна, — и закончила достаточно приличным ругательством на английском языке.
   — Слышал, зять, какое изумительное произношение? — моя школа! — похвалилась мать.
   — Ага, у аптеки Вы бы вообще задохнулись гордостью, — сболтнул он, прикрыв уши ладонями, оправдываясь, — Это же мать твоя, ей можно рассказывать, и остальные свои, родные. Не надо нам секретов. А я, что, ангел? Когда пуржит, а палец в гуску не лезет, мокрая от снега ручка кувалды  выскальзывает, так зарядишь, ни на один английский не переведёшь!
   — Мам, послал Господь слабоумного, одни мы с тобой знали перевод, но наш Данко развеял мрак неведенья. — Привалившись к его плечу, пожалилась на судьбу, — И люблю же паразита бестолкового.
   — Угроза ушам миновала, не буду томить, продолжу о житии моём. Сиротой детдомовской я не стал. Друг отца Сергей и его жена без тягостных раздумий решили: наши двое бегают и третий не чужой.  У нас так сложилось: в зависимости от того, чьи родители были на работе, спали после ночной, мы играли, ели, делали уроки у нас или у них. Мы, как те осьминожки в мультике: не поймёшь, где чей. После школы пошёл в Армию, отслужив, поступил на заочное в институт. На курсе было много ребят с северов, один из них сделал мне вызов на работу в Посёлок. — Он перешёл на таинственный шёпот, — Не знаю за что, но однажды злой рок занёс меня в один город, в котором я встретил девушку, мегеру каких свет не видел. Заездила меня, чуть ли не до смерти, в лазарете лекари еле выходили. — Нагнав в голос слезы и прижав к себе плотно Светку, пожалился, — Да не судьба мне вышла вольным  гулять — приворожила, ведьмой оказалась. Вру? Нет. Дам ей свободу, перекусит меня аки былиночку, нет мне спасения.
   — Людмила треснула ладонью по столу, воскликнув, — Тьфу, балабол, я уши развесила, слушаю! Хотя точно дочурку обрисовал.
   — Ведьма, сладко вздохнув, проворковала, — Не буду перекусывать, ты мне навсегда нужен, всласть помучаю.
    — Интересно, что паразит бестолковый и мегерочка нам о своих планах на будущее поведают? — открыл вопросом Иваныч главную семейную тему.
   — Секретов не имеем. Ваши сомнения и переживания понятны:  головы у них не тем забиты, чтобы здраво рассуждать. Послушайте, как мы его назвали, благоразумный вариант, — для ясности изложения он чмокнул щёчку сладкой ведьмочки, — Светуля оканчивает институт, мы расписываемся, устраиваем свадьбу. Штамп можно и завтра поставить, да невеста против, смысл торжества теряется, как у Высоцкого: «Что за свадьба без цветов — пьянка, вот и всё!».  Самое болезненное: где работать, жить, так сказать, наше географическое положение. Для меня тяжёлое решение, но, скажет  Света: здесь! — никаких оглядок на северные льготы, начну с нуля. Только тут без вашей помощи, житейской мудрости нам не обойтись. Признаюсь, не сам на это вышел. Незадолго до выписки курил с одним дедком, у него, было дело, сын на северах работал, он мне и говорит: «Сейчас ты молодой, сил полно, любовь и ни черта о будущем не думаешь. Ты в заполярье уже приличный срок отмантулил, скоро станешь стопроцентником,  т. е. будешь получать  три оклада. Пока поженитесь, у тебя набежит больше половины льготного  стажа. Ещё немного отработать — на пенсию уйдёшь в пятьдесят. Жена в обиде не будет — платят хорошо, снабжение по первой категории, работа, детсад, школа под боком, не надо сонного ребёнка тащить, как на материке, на другой конец города».
   — Вы на острове живёте? — удивилась Елена.
   — Образное выражение, в годы освоения северные территории из-за труднодоступности и оторванности от обжитых районов  были словно острова в безбрежном океане, самолёты летели дни и недели. Тогда и родилось название европейской части России: материк. Хотя и сейчас из-за нелётной погоды, бывает, ещё дольше добираешься. Недаром Анадырь Анадыркой в шутку прозвали, там люди неделями сидят в аэропорту.
   — Какие мучения, — с ужасом прошептала Людмила.
   — Что вы, муторно несколько часов, потом привыкаешь, втягиваешься — и полетели часы, дни. Ночь пришла, постелил на пол газетки, ботинки под голову и спишь до утра.
   — Это северный шик на грязном полу ночевать? — Елену поразила неразборчивость зятя при выборе ночлега.
   — Суровая реальность. Когда «тушка», то есть Ту-154, набитая битком садится на запасной в какой-нибудь Хатанге, а аэропорт  там чуть больше общественного туалета на вашем вокзале, ещё неизвестно, как спать придётся:  лёжа, сидя или стоя. Основная забота устроить женщин и детей. Вернёмся к житейскому вопросу. Дед прав, льготы и прочие блага — хорошо, но они компенсация за суровые условия, просто так никто не раскошелится. Снег, льды, лето с воробьиный носок с незаходящим солнцем, долгая зима станут вашими спутниками. Отпуск с оплачиваемой дорогой раз в три года. Хочется чаще тёплое море, яблони в цвету видеть — летите, но за свои кровные. Для некоторых, отнюдь не романтиков белого безмолвия, север становится мышеловкой. Все пункты плана выполнены: купили квартиру, дачу, машину, гараж, на книжке приятное число радует глаз и сердце, а остановиться не могут, хочется ещё, чуть-чуть, подкопить. Ждут квартиры хозяев, моль жрёт ковры и паласы, ржавеют машины в гаражах; пролетевшая молодость костерит осточертевшие снега, пурги, полярную ночь — и вдруг: чу! едет! Ага, едет, грузом-200,  в цинковом гробу.
   — Ужас какой! — Людмила, словно не желая видеть жуткую картину, спрятала лицо в ладонях, — я теперь и в ресторан «Север» побоюсь идти.
   — Эх, трусиха, я не боюсь, с зятьями будем ходить, в смелости утверждаться, — молодецки расправляя плечи, хвастанул Иваныч.
   — Людмила ухватила лихого подполковника-кутилу за ухо, — Полюбуйтесь, пример чёрной неблагодарности, я его кормлю, пою, в чистоте содержу, горчичники ставлю, а он, нет бы мамочку утешить, в ресторан намылился! Ладно бы один, так нет, молодых с панталыку сбивает!
   — Людмила Сергеевна, то случай для жадных, общая картина повеселее, а в ресторан, как мы без Вас? Большой шутник ваш папуля, —  поспешил зять отвести удар по тестю,  подкрепив симпатию к нему парочкой поцелуев его ненаглядной дочки. Посмотрев внимательно в сводящие с ума глаза, приложился ещё разок, теснее прижал к себе. — Завтра открою на имя Светули сберкнижку, пусть командует семейным бюджетом. Вдруг шубу захочется, корону с брильянтами али стакан семечек купить.
   — Я мороженое люблю, за девять или за двадцать две, молочный пломбир в шоколаде, — мечтательно отозвалась Светка, удобнее устраиваясь под теплой рукой мужа.
      Людмила заёрзала на стуле, гарантия в виде перевода заработка, естественно, не до копейки, но значительной части, она не ожидала. — Свинёнок паршивый,  переиграл тёщу! — подумала она, а в душе словно солнышко взошло, но тревога за дочь не ушла. Можете любые подвиги совершать, носить день и ночь хоть на голове избранницу, только, пока любовные прыжки не закончатся ЗАГС-ом, ни одна мать не успокоится. Впрочем, после регистрации новые тревоги начнут теребить беспокойные сердца тёщ.
      Выдержав паузу, он пристально посмотрел в глаза тёще и тестю, предупреждая о малоприятном сообщении:
   — Есть упрощённый вариант:  Света оканчивает этот курс, переводится на заочное отделение, осенью я её забираю из отчего дома. С работой трудностей не будет. Не совру, нам по сердцу такое решение. Как у нас зудит, объяснять вам не надо. Время подумать есть, осенью, разделаюсь с работой, прилечу.
   — Заварили вы кашу. С одной стороны поглядеть — просто, быстро, а с другой — жалеть бы потом не пришлось, — медленно проговорил Иваныч.
   — О себе не думаю, — вторил ему зять, подтвердив свою искренность освящением поцелуем ушка любимой, — я за Светика переживаю. Гадать не надо, ваше желание, чтобы Света после  института продолжила высшее образование — такой талант жалко распылить.
   — Светка! — постучав вилкой по бокалу, Людмила попыталась выдернуть из нирваны дочь, пригревшуюся под крылом мужа, — ты чего думаешь?
   — Ни-че-го. И думать сейчас ни о чём не хочу. Сами думайте, к осени до тошноты от тоски и мыслей разных надумаюсь. А пока он здесь, хочу быть рядом  и больше ничего.
   — Опять целуются! Меня бы пожалели, изверги, Веня только через день вернётся, — притворно возмутилась Елена.
   — Светка засмеялась, — Твою трагедию без лупы не увидишь. Сравнить с моим сроком, Веня покурить за дверь вышел. На папулиной щёчке память освежай, а то его мама лишь за ухо треплет.
   — Ох, Светка язва, когда её зацепят, — кольнула её Людмила за ответ: ничего.
   — Не будите лихо, пока оно тихо. Растормошили моё приятственное состояние, — проворчала язва.
   — Мам, я такой же чокнутой была, или признаки хомо сапиенса, пусть  частично, но присутствовали? — попробовала щипнуть сестру  Ленка.
   — Тебе тогда до сапиенса как пугалу огородному до парижского дефиле мод было. —  Вспомнив себя в пору любовной горячки, призналась, — Бедные девочки, ваша мамочка ни чем не отличалась от вас, наследственное это.
   — Слышал, зять, сами себя заклеймили. Мы, мужики, оплот здравомыслия! — Иваныч не упустил возможность воспарить над глупостью женской.
   — Добрая я сегодня, прощаю, — Людмила похлопала мужа по руке, — приведу лишь маленькую справку. Нам в институте говорили: «Влюблённый мужчина — лучший объект для изучения психических заболеваний, классический пример кретинизма с тенденциями дебилизма и яркими проявлениями маниакальности».
      Парень хохотнул.
   — Прошу прощения у почтенной публики, вывод напрашивается один: здесь все пренебрегают дружбой с головой.  Но я свою помешанную ни на какую здравомыслящую тётку не променяю. Прилечу в Посёлок, спросят: «Как отдохнул? никого не  подцепил?».  Ответом огорошу: «Женился! на ненормальной! Правда, самого помешанным признали».
   — Извините за непоследовательность, какой спрос с ненормальной, очень один вопрос меня заинтересовал, — с серьёзным тоном обратилась Елена к зятю, — у вас женщины работают?
   — Ленка, некоторым без твоих вопросов тошно, а ты любопытство своё тешишь, — укорила  дочь Людмила.
   — Я не о том, мамуль, мне не понятно, как они в тундре  проблему естественных надобностей решают, если хоть ляг, тебя за километр видно?
   — Нет у нас проблем, приспичило — остановились, девочки налево, мальчики направо. Естественно, дамам предоставляются более укромные места. Никто не тушуется, не краснеет. Студентки молоденькие прилетят, проведёшь инструктаж или наши девчата просветят на эту тему, и с первого дня никаких мученических лиц в маршруте.
   — Поразительно! Ваша тундра, говорят, сплошное футбольное поле,  а он нам об укромных уголках толкует.
   — Распространённый стереотип. Надо Вам, голубушка, Елена  Владимировна серьёзно изучить природные зоны и климатические пояса, так сказать, стереть белые пятна на карте знаний. Уверяю, пригодится в общение с сестрой, будете понимать её с полуслова.
   — Хорошо, Светик, что твой первопроходец не военный, иначе мне спать бы с учебником географии пришлось, а для Вени третий в постели малоприятный сюрприз.
       Иваныч покачал головой.
   — Мать,  треснув рукой по столу, накинулась на старшую, — Когда твой Веня в командировку поедет в следующий раз, скажу, чтобы тебя прихватил! Без мужика язвой двенадцатиперстной кишки становишься. И колешь так талантливо, человек, не знающий темы, сразу и не поймёт, что глумишься.
   — Мамулечка, пускай негатив выплёскивает, ничего меня  не задевает. Шмель, первопроходец — своеобразный, но юмор, главное, чтобы первый последним на всю жизнь был.
   — О, как завернула! Что любовь с людьми вытворяет. Эх, жаль, я надеялась: сцепимся, порвём красиво друг друга, пар выпустим. Мамочка, образно выражаясь, нас за косы потаскает для вразумления, пару тарелок грохнет, папе за компанию перепадёт. Жаль, —  сладко потягиваясь, призналась Елена сестрице, — жаль.
   — Не отчаивайся, за гриву тебя без предварительной записи и талончика оттреплю, уважу твои мечты или папуле перепоручу, он рядом сидит, — успокоила Людмила  дочь.
   — Зять, не верь тёще! Бывало, иногда, шлёпнешь по попе, а на подобные зверства я не способен. Светка, не молчи, спасай папулю, сотри пятно с моей репутации, подтверди мою невиновность тремя поцелуями своего ненаглядного, — взмолился отец. 
— Товарищ подполковник, это подкуп чистой воды и мстительная провокация против обделённых мужским теплом, — возмутилась Елена.
   — Зять, немедленно реализовав взятку, весело отметил, — Хорошие вы ребята! К бабке не ходи, моим родителям будете по душе. Они, правда, не такие импульсивные и любители подколок, но ваш юмор оценят, нахохочутся всласть. Осенью с ними приеду. Не прогоните?
   — Людмила, остановив предполагаемые заверения мужа в гостеприимстве, не ответила, а спросила, — Трудно было новых родителей мамой и папой первый раз назвать?
   — Видите ли, вот есть рука, она делает свою работу, и мы не говорим себе: ух, здорово, у меня есть рука! Не рассыпаемся перед ней в благодарностях, не благоговеем, а потеряем, сколько времени надо, чтобы с бедой сжиться. Я словно в жутком сне очутился: слышишь знакомые шаги, выбегаешь за дверь — никого, пустой коридор. До слёз хотелось почувствовать мамины руки, чувствовать запах её волос, когда она наклонялась к тебе пожелать покойной ночи, поцеловать. Тогда косметика вся земляничное мыло, пудра да помада. Спать лягу, а сон не идет, чудится запах маминого мыла, вдруг неправда случившееся и она сейчас где-то рядом, подойдёт, погладит по голове, успокоит вместе с отцом. Однажды прорвало меня, кинулся на чердак, наревелся до икоты, отлежался там как собака больная, спустился вниз, зашел в комнату и просто, будто всегда так было, сказал: «Мам, есть хочется, спасу нет». Сам  грязный, лицо дорожками слёз расписано. Всё тётя Вера поняла, но тоже, обыденно так, устало ответила: «Слава богу, хоть одного дождалась, где остальных черти носят, не знаю». С того дня я начал их папой и мамой называть.
   — Шмыгая носом, размазывая слёзы, всхлипывая, Светка спросила, — Красивая мама была?
   — Красивая, как ты, — ответил он, вытирая платком милое, родное, ненаглядное лицо.
      Светка, затихнув, уткнулась в его плечо и заревела пуще прежнего. Жалость к мужу, его детской доле, к себе из-за скорой долгой разлуки, выходила слезами, освобождала, пусть  на один вечер, девичью душу.  Елена подошла к сестре, стала поглаживать по руке, приговаривая:
   — Бедная моя сестрёнка, не плачь, не реви, не в тёмном лесу одна останешься, мы всегда рядом. Не поверишь, футбол не буду смотреть, как матч — я к тебе потрепаться пойду, мой без меня поорёт за наш «Cпартак». Заразил паразит своим футболом, распаляюсь так, что соседи снизу шваброй стучат. Одна вреднючая или завистливая баба постоянно блажит: «Задолбала стерва — ни днём, ни ночью, тьфу! бесстыжая, нет покоя, верещишь, точно режут тебя!».
   — Светка, всхлипывая, моргая мокрыми ресницами, простодушно спросила,  — Получается, и ночью сможешь приходить? Здорово, ночью хуже всего одной.
   — Елена прижала голову сестры к груди, — Женщины, говорят, ум на волосы променяли,  а мужики последние крохи любовью выметают.
      Людмила Сергеевна вернула разговор в прежнюю колею:
   — Когда новые родители рассказали тебе правду, как погибли мама и папа? И не было ли на отца обиды?
   — Мама-Вера мудрая женщина, она дождалась подходящего момента — в седьмом классе я влюбился.

      Автор — Уважаемая публика, вклиниваюсь по весьма важной причине: поймёте или осудите героиню, не сумевшую справиться с субъективным подходом к откровению ненаглядного?

      Светка сочувствовала, сопереживала, но выхваченное затуманенным сознанием из контекста слово: влюбился закинуло ей шлею под известное место. Остановив вытянутой рукой возможный следующий вопрос матери зятю, она двумя пальчиками с неприкрытой брезгливостью положила нежащую  её руку милого на спинку стула и повернулась к нему лицом. Светка исчезла! Пред ним, сузив глаза, согнув в локтях нежные ручки, пальчики которых совершали судорожные царапающие движения, возникла ревнивая фурия. По вчерашнему выражению Людмилы: начались суровые семейные будни. Для испытания союза двоих на прочность не обязательны разлуки в тысячи километров и долгие месяцы, достаточно откровенно проявить черту характера способную раскачать «любую лодку», если, конечно, глубина чувств значительно мельче, чем кажется. Все замерли поражённые метаморфозой милого создания. Светка встала со стула, чуть покачиваясь, нависнув злобной коброй над простодушным ловеласом, прошипела:
   — Сейчас я сильно жалею, что в сумке был не утюг! — на одного блудливого кошака стало бы меньше.
       Людмила успела подать знак зятю: «Молчи, дай ревнивой идиотке выпустить пар.  За рожу не беспокойся, Ленка на изготовке, моментально пресечёт мордовредительство».
   — Вы посмотрите,  до чего ловко устроился мерзавец, почуяв свою избранность: коли суженой не миновать, чего терять время? потом не разбежишься. Поэтому ни одной подвернувшейся бабы не пропущу! — Змеюка с шипением втянула сквозь зубы воздух. — Мне сразу твоя похотливая масляная рожа не понравилась (врёт же мерзавка!). Но не понимаю, как ты смог затуманить несчастной девочке мозги?
      Автор — О, ужас! на танцах весь институт заливался слезами, беспомощно наблюдая гибель наивной девы в лапах опытного, безжалостного сердцееда. И ещё, обратите внимание, в речи обвинительницы появились союз: но и сказуемое: не понимаю,  верные признаки перехода категоричной ревности в жалость к себе несчастненькой.
      Иваныч, сторонник шоковой терапии, заметив забрезжившую перемену, по-солдатски прямо заявил, — Дочь, извини, только в седьмом классе ты зятя переплюнула в разы, ухажёры живого места признаниями в любви ни на снегу, ни на стенах не оставляли. Меня тогда, как мужика, поразил твой выбор: запала на какого-то Винни-Пуха. — Ошеломлённая напоминанием  о подзабытой Love Story из далёкого отрочества, Светка окаменела, подобно жене Лота, оглянувшейся на гибнущие в огне Содом и Гоморра. Стоящая на страже неприкосновенности внешнего облика зятя Елена (женщин нам никогда не понять!) визгливо закричала, — Мой вернётся, я ему гаду всю харю распишу!
      Уверяю, не изменял мужик Ленке. Скорее всего, Светка спровоцировала  выброс потаённой ревности питаемой командировками супруга.
   — Извините, дочки, ревность тоже наследственное,  — повинилась Людмила. Чмокнув мужа в щёку, похвалила, — Молодец, Володя, ловко нашу козу осадил!
   — Светка, брызнув слезами на голову похотливого мерзавца, рухнула к нему на грудь, мешая рыдания со словами, — Ааа, не хочу, чтобы он улетааал!
   — Прековарнейшая  Елена «открыла карты», — Жаль, сорвалось,  надеялась, что полоснёшь ноготками своего, отомстив заодно и за моего. Двоих за одну тему чего уродовать?
   — Иваныч брякнул, — Точно говорят: уходят от тихих жён, от стерв никогда.
       На фиг такую мудрость выдал? Ладно бы сам придумал, а то ведь в какой-то статейке жёноненавистника вычитал и запомнил себе на погибель.
   — Людмила медленно встала и тихо приказала правдорубу, — Одевайся, здесь не могу, идём к  «Светкиной аптеке», а я пока утюг в сумку положу.
   — Иваныч не дрогнул, встав со стула, обратился к зятю, порядком отсыревшему от слёз ненаглядной, — Запоминай манёвр, пригодится, — и, резко кинув жену себе на грудь, приник к её губам.
      Нежно-томное: Волоодяяя, голубем мира влетело в разгорячённые головы молодых.

      Запарился я с этой семейкой. Довольно. Возвращаемся к вопросу, повлекшему  неожиданную цепь событий.

      Дамы дружно отправились приводить себя в порядок. Мужчины (Михалыч, брал бы с них пример, не пил бы тайком под кроватью жены) в благодатной тишине под маринованные грибочки и огурчики с дачи опрокинули по паре стопок. Вернувшись в сопровождении дочерей, Людмила, удобно устроившись на стуле, сказала зятю, — Продолжай. — Светка, нырнув под руку недавнего блудливого кошака, промурлыкала, — Говори, не бойся, я умиротворилась, я умница и лапочка. — Парень не стал проводить психологический эксперимент, и обтекаемо сказал, — Мама-Вера, почувствовав новизну в моём душевном состоянии, посоветовавшись с папой-Серёжей, рассказала о любви родителей, как они погибли и последние слова отца предназначавшиеся мне. Выслушав их, я сказал всего одну фразу, — Я бы тоже маму не бросил.

      Они сидели долго, говорили о смешном и грустном, не скрывая чувств, не стесняясь слёз, искренне переживали и от души смеялись, слушая повествования нового члена семьи о его жизни, друзьях, далёком заснеженном крае. А юный железнодорожник спал на тётиной кровати, сопел носом в подушку, сжимая в ладошке игрушечный паровозик. Ему снился замечательный сон.  Дядя с синим глазом держал за руку тётю Свету. Они стояли внутри кольца железной дороги, подаренной сегодня, словно за стенами крепости и улыбались ему. Он со своим пластмассовым мечом нёс дозор снаружи. Из окружающей их крепость темноты лезли мерзкие чудища: «неприятности на работе»,  «как дожить до аванса», «вот, блин, нечего на праздник надеть!» и прочие уроды, стремившиеся огорчить его обожание и нового друга. — Врёшь — не возьмёшь! — кричал он по-чапаевски и безжалостно разил гадин. Тётя Света, роняя слёзы, махала ему рукой и с сожалением говорила, — Жалко, что милиция не разрешает жениться двоим на одной, я всегда мечтала о таком смелом муже. — Он же, расправляясь с новой гадиной, успокаивал, — Не плачь тётя, дядя любит тебя и никому в обиду не даст. — Неожиданно две сильные руки подхватывали его и уносили в неизвестное. То неизвестное было диваном, тёплым гнёздышком между дедом и бабушкой. Остальные расположились так: мама легла на кровать тёти, а тётя с дядей (воля ваша, но я лично бы на другой вариант не согласился) в спальне родителей тёти. Кто в квартире уснул  последним или не сомкнул глаз до утра, догадаться нетрудно.

Глава  восьмая
      Наступил день расставания. Солнце не пряталось за тучи, небо не сыпало на землю снег, а на балконах ветер лениво колыхал бельё. Природа не собиралась подыгрывать настроению двух отдельно взятых влюблённых — всем не потрафишь. Связываться с ними — себя не уважать: недавно смеялись, глядь, уже слезами заливаются; только обнимались, и нате вам, смотреть друг на друга не желают. Если следовать их настроению, что там погода, времена года перемешаются подобно овощам в винегрете.
      Не отступать от традиции: все дела в последний день, носиться в мыле и пене со списком заказов, понуждали нашего героя, мы тому свидетели, сложившиеся обстоятельства. А сложились они так, что это день был единственным, как сказал бы племяш, дающим шанс спасти свою честь и достоинство. Проанализировав бумажку с заказами, замызганную множеством рук ещё в конторе, он схватился за голову: список по длине значительно превосходил рабочий день любого магазина и даже общественной бани. В отчаяние он был готов на клятвопреступление!  Несомненно,  данное слово надо держать каждому, независимо от места проживания, но на северах или в другой глухомани присутствует толстенный нюанс. На материке не выполнил обещание — обозвали брехлом, другого попросили или сами справились, потеряв несколько дней. Здесь счёт пойдёт на недели, в лучшем случае, и месяцы. Продавец в магазине или аптеке не скажет: «Зайдите через день», в таких краях, что завезли в навигацию, то и есть, не считая мизерных партий остро необходимых  товаров, доставляемых авиацией. А если просили купить редкое лекарство, подарок к свадьбе, мечту невесты? — никакие оправдания не помогут надеявшимся на тебя людям. Кто-то может подумать: устроил бурю в стакане, перенеси опять день вылета. Хорошо, перенесу, только как я раскрою организаторский талант и преданность его верной подруги?

      Светка отвергла  принесение в жертву списка ради нескольких часов побыть вместе, — Я не допущу, чтобы моего мужа считали болтливым засранцем. Видишь ли, дорогая моя перелётная птица, таков удел жён: делить с супругом и постель, и неприятности. Но тупо на амбразуру я ложиться не собираюсь, дура, что ли, упускать возможность побыть наедине. Твоя половинка не один английский знает, она ещё помнит со школы арифметическое действие: деление! Ну-ка, хвали свою Светлану Владимировну, повторяй за мной: о, ты самая умная… я сказала: хвали, а не целуй, сначала хвалебная речь. Ладно, и я разок приложусь. Ого, как оживился, а минуту назад смотреть больно было, хоть на паперть отправляй милостыню просить. Замри! Слушай жену, напитывайся мудростью её. — Светка взяла список. — Делаем так: таблетки и прочая медицина — мама; наушники и другая мелкая радиомуть  — папа, у него  в отделение есть лейтенант, помешанный на электронике, и нужный магазин прямо напротив; Леночка-язвочка по детским заказам, я по парфюму  ударю. Твою часть заказов выполним вместе. Быстро обзваниваю всех, ставлю задачу.
   — О, мудрейшая из умнейших и умнейшая из мудрейших, дозволит ли мне, пигмею умом, отметить благодарственной печатью план? — молитвенно попросил он.
   — Отмечай,— игриво разрешила она, обнимая его.
      Процедура затянулась, я с секундомером не стоял, видно, печать крепко прилипла к сургучу. Светка, пряча глаза за опущенными ресницами, отвела голову и тихо, с извинительными нотками, смущённо сказала:
   — Кажется, оттиск бледноватый получился, надо ещё раз приложиться.
   — Люблю людей, ответственно подходящих к выполняемому ими делу, на руках готов носить! Честно говоря, хотя испытываю глубокое удовлетворение качеством выполненной работы, продублировать не откажусь, — заглядывая в лукавые глаза, согласился он.
      Без женщин мы бы пропали, наворочали бы дел, что  подтверждает назидательный монолог Светланы, с трудом отлепившей от себя зарвавшегося милёнка.
   — Молодой человек, надо меру знать! Вы больше одной мысли в мозгах своих куриных держать не можете. У него дел невпроворот, вся семья будет рыскать по городу, выполняя поручения, а он присосался ровно пиявка, и думать не думает о деле, не тревожится. Слушаешь, да вряд ли понимаешь о чём речь, у тебя же в глазах читается: приложимся ещё разок! Мне тоже непротивно было, сладенько, только я не забыла о деле. Не скрою, жаль, но вынуждена лишить Вас контактов, кроме как под ручку идти. Паразит неуёмный, из-за тебя и я страдаю, вечером уедешь! Ладно, прощаю, целуй последний раз, да не затягивай, укушу, и по коням. 

      Сегодня был их день. Все пункты списка относительно быстро отмечались галочками: исполнено.
      Светлана, позвонив из автомата, доложила:
   — Два агента задания выполнили, третий в поиске, на связь выйдет через маму.
   — Он гаркнул, — Вольно! Благодарю за службу! Не разгляжу ваше звание, офицер (жена, просто жена — подыграла она ему), скажите откровенно: семья прикрытие, а на самом деле вы группа спецназа по выполнению просьб и заказов? Доверьтесь мне. Надо, расписку дам о неразглашении.
   — Светлана положила руки ему на плечи и, глядя в глаза, сказала, — Милый мой дурачок, это моя семья, которая приняла тебя и полюбила.
   — И вы все стали для меня как родные.
   — Так, из сказанного вытекает:  я — как родная, не более. Вытекает? — озадачила неожиданным выводом Светка. Резко прижавшись к нему, прошептала, — Прости, несу полную чушь от бессилия что-либо изменить. Не хочу расставаться. Не улетай. — Сломив прорвавшуюся печаль, бодрым голосом, взяв под руку, отдала приказ, — Вперёд!
      У перекрёстка они остановились. Он ткнулся лбом в её плечо и жалостливо загундосил:
   — За что мне такое наказание? — люди добрые помогают, а долги всё репьями висят на мне. Жена-умница уладила затруднения, выручила, век буду обязан, только вот, ещё один всплыл. Я, страшно и стыдно сказать, не вспомни сейчас, мог сделать Людмилу Сергеевну жертвой пересудов.
   — Светка, тряхнув его за плечи, с отчаянием воскликнула, — Что ты натворил и когда успел, ЧП ходячее?!
   — В больнице лежал? Лежал. Всех достал? Нет, не достал, задолбал! И где моя благодарность за терпение? А не вспомни я? Ух, посудачили бы медики и правы бы были: «Ладно, балбес кроме как о Светке своей думать ни о чём не может, а Людочка могла бы подсказать или сама  хоть коробку конфет принести за муки наши. Жадина!».
   — Светка посмотрела ему в глаза. О, сколько взор её нёс любви, нежности, благодарности! Она не стала изливаться словами, лишь уверенно сказала, — Мы спасём репутацию мамы, мой склеротик, мы успеем.
   — Он обнял её…
      Автор — Знаю, что вы подумали: сейчас старый хрен, благодатная нива для психоаналитиков и сексопатологов, дальше напишет: и поцеловал. Не угадали — не тот случай.
 и прошептал, — Я с ума сойду без тебя.

      Гастроном, цветочный киоск, такси, и они в больнице столь знакомой, до боли напоминающей об их первых свиданиях. И здесь им фартануло: в комнате отдыха была чайная пауза. За столиком сидел и лечащий доктор. Он, иронично улыбаясь, поинтересовался, — Вы к нам с ночёвкой или пожалеете, просто чайку попьёте? — Парень выступил вперёд, поставил на стол три бутылки шампанского, огромную коробку конфет и вручил букет цветов девчатам, — Повинную голову меч не сечёт, простите нас, не ведали, что творили. Вдруг попаду опять, тишину не гарантирую: на голову больной от одной дамочки. Спасибо вам за терпение и заботу, — произнёс он  краткую речь. Самая бойкая, больше всех натерпевшаяся от воплей парня в ночные дежурства медсестра ловко открыла бутылку, наплескала в кружки шампанского и, пригубив, заголосила, — Ой, горько! не могу, как горько! — Остальные подхватили, — Горько, горько, горько!
      Теперь угадали, без вариантов, без поцелуя не вывернуться.

      Все позиции списка отмечены галочками. Они открыли дверь квартиры. Они знают, часа четыре будут одни. «О, только не это!» когда-то в школьные годы с ужасом прокричал мой сын, по ошибке постирав вместо своих штанов штаны брата, торопясь на гульки. Те же слова  одновременно грохнули в их головах, когда на звук открывшейся двери в прихожую из комнаты с радостным криком: «Тётя Света с дядей пришли!» влетел племяш. Светка прислонилась к стене и закрыла глаза. Всё её существо стало наливаться, нет, не злобой, не подходит примитивное определение сложной химической реакции, вызванной незапланированным явлением родственника народу, скорее, продуктом этой реакции, одной мыслью: кто-то обязан поплатиться за сюрприз! Она посмотрела на мил-дружка, и он прочитал в её глазах какой-то приговор себе. Следом появилась Елена, несущая на лице такие душевные муки, что казалось: именно с неё была написана картина «Кающаяся Магдалина».
   — Сестрёнка, родная, свекрови плохо, все возле неё в клинике. Павлуша упёрся: «Не буду один дома сидеть, веди к тёте — и точка!». Прости, кто-кто, а я понимаю тебя и сочувствую.
   — Какие извинения,  дуй быстро к бабуле, — беря на руки «сюрприз», взволнованным голосом ответила Светлана.
   — Парень ухватил за руку рванувшую из квартиры Елену, — Подожди, вдруг лекарства дорогущие нужны, тогда Света завтра снимет деньги, а сейчас, вот, возьми, что у меня есть. Надо будет, я прямо в аэропорту у земляков займу, у нас это в порядке вещей, сам не раз выручал. За покупки спасибо огромное!
   — Елена (от денег отказалась, не было надобности) в порыве благодарности крепко приложилась к его щеке и, подмигнув сестре, сказала, — Сладкий! Не жадничай, на всех хватит. После меня тоже отблагодаришь.
   — Отблагодарю… — проговорила Светка с интригующими нотками  вслед выбежавшей сестре.

      Интригующие нотки, она всегда доводит до конца задуманное — и вся интрига. Парень и племяш не заскучают, примут участие в претворении в жизнь плана раздосадованной девы. Мне удалось заглянуть в милую головку заговорщицы и посчастливилось выловить  название акции: «Так не достанься ты никому!». Точно не припомню, кто произнёс  эту не оставляющую надежд фразу (не парень ли, из револьверта ухлопавший Гузееву в «Бесприданнице»?), зато она точно передаёт суть замысла. Не волнуйтесь, Иваныч не хранил дома табельное оружие, а наградного пока не имел, обойдёмся без кровавых жертв.

      Светка преобразилась, в каждом движении, жесте, взгляде сквозила игра. Она подобно актрисам мысленно прогоняла роль, сценарий, либретто и что там у них жриц экрана и сцены есть ещё. Наш влюблённый дурачок видел лишь обворожительную новизну в поведении своего очарования, с замиранием сердца встречал каждый брошенный на него взгляд. Её досада улетучилась, она наслаждалась предвкушением плодов задуманного, порхала по кухне, накрывая стол для обеда — первого акта спектакля. Мужчин, вернувшихся из ванной после строго приказа: марш мыть руки! она, излучая заботу и предупредительность, усадила за стол. Прежде, чем он принялся за первое, Светлана с величавым поклоном поднесла ему, такую,  знаете ли, нестандартную рюмку водки. В ответ на вопросительный взгляд пояснила, — Это в качестве снотворного, день был суматошный, набегались, устали. Поешь — и спать один час, потом я на часок прилягу. Так и отдохнём, и с племянником позанимаемся, и к отъезду успеем подготовиться. — Павлуша, дождавшись в разговоре паузы, кхекнув, стараясь басить,  выдал:
   — Хозяйка, плеснула бы и мне косорыловки, трубы горят, напереживался сегодня, умаялся.    
      Парочка с трудом подавила смех.
   — Светлана, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, с серьёзным видом спросила, — Ты один из бабушкиных романов цитируешь?
   — Вы, тётенька, меня удивили: стиль совсем не ХIX-го века, не из романа взято, из жизни. Было дело, шёл мимо соседской квартиры и услышал, дверь они неплотно закрыли, как дядя Петя с женой разговаривал.
   — Тётя Света серьёзно сказала племяшу, — Сидишь за общим столом, думай и молчи. Появятся вопросы, взрослые много непонятного для вас делают и говорят, маму, папу расспроси или меня. Смешно сейчас сказал, но не своё, понимаешь, как попугай. Не обиделся?
   — Повеселить вас хотел, да с цитатой не угадал. Заметил, несильно вы мне обрадовались, когда я выскочил в прихожую.
   — Теперь молодец, своё говоришь. Врать не буду, одним хотелось побыть последние часы. Поздно вечером дядя уезжает, уезжает очень надолго. Но ты не тушуйся, не твоя вина. Мы — родные, родные должны выручать друг друга. Нет на нас обиды?
   — Честно, не злитесь на меня?
   — Клянусь! Чтоб я сдохла!
   — Ого! даже так, тогда верю. Не обижаюсь. Понимаю.
   — Поверишь ещё больше, когда мы сыграем в игру, придуманную для тебя.
   — И дядя?
   — Нет, после обеда он часок поспит. Мы с тобой посуду вымоем,  поболтаем, разберёмся с игрой. Потом я буду отдыхать, а вы с ним доиграете. Лады?
   — Yes!
   — Спасибо! Угодил.
   — Эх, любим мы тебя с дядей, а за что не знаем.
   — Обожатель, я тебя насквозь вижу, признавайся, в сумку заглядывал?
   — Был грех, каюсь.
   — Прощаю. Люблю тебя  паршивца. Если поел, шуруй за подарком, владей! Стой! А спасибо?
   — Спа-си-бо! Мой поцелуй дяде дарю, владей!
   — Моя очередь пришла, принимай благодарность, — радостно напомнил о себе дядя, с нетерпением ожидавший окончания воспитательной беседы.
   — Одно условие: не увлекайся, иначе тяпну за губу так, что потом от верблюда не отличат, — предупредила Светлана. Съехав на задумчивый тон, вроде бы не к месту, проговорила, — Как у верблюда — хорошо, великолепное дополнение, да жалко — не чужой.
   — Я не понял, меня укусят или нет, если я дерзну на рекорд, и сколь далеко простирается граница вашего терпения? — решил прояснить он туманные слова подруги.
      Она подошла к нему, подставила щёчку, он — чмок; подставила другую — чмок.
   — Всё? — убитым голосом спросил парень, крайне разочарованный  краткостью важнейшего ритуала, с укоризной выразив недовольство, — Это больше на милостыню смахивает, даже на равнодушное спасибо не тянет.               
   — Светлана, аккуратно взяв его за шиворот, отвела к дивану. Уложив и укрыв знакомым нам по даче пледом, с обидой напомнила, — Не забывай, поспать и мне надо, с ног валюсь.
   — Натянув на голову плед, он придушенным голосом вынес себе приговор, — Эгоист, она разлюбит тебя за непростительную мерзость.
      Неслышно ступая, Светка вышла из комнаты, оставляя его на растерзание совести. Скоро он уснул, добрая доза «снотворного» из нестандартной рюмки и плотный обед усыпили и совесть, и эгоиста.

       В  своей комнате тётушка терпеливо объясняла племяшу цель и детали новой занятной игры. Пылкий поклонник обворожительной родственницы сиял: его ещё никто не хвалил за сообразительность и остроту ума так, как сама тётя Светочка. Ещё бы, у Светочки здоровый мужик после одного взгляда на неё пластался у ног и орал по ночам дифирамбы, а уж заставить служить своим целям малолетнего Павлушу не составляло особого труда.

        Чего бы ни задумала расстроенная дева, я одобряю её творческий подход, как отыграться на ясном соколе из-за рокового появления племяша. Посудите сами, что лучше: грызть ногти от злости, досады и шпынять при каждом удобном случае безвинное дитя; обниматься, вздрагивая при каждом шорохе или так: будущая жертва спит, но сытая, заботливо укрытая; племянник счастлив и горд — ему доверена главная роль; никто в непереносимой тоске из-за надвигающейся разлуки не заливает подушку слезами. Мотайте на ус, точнее на локон, пример поведения мудрой женщины.

      Прошёл один час десять минут. Светка безжалостно, без этих, знаете, нежных касаний плеча, разбудила разомлевшего ото сна главного участника  «игры»:
   — Тебе даётся пятнадцать минут на приведение себя в должный вид, на отправление естественных надобностей и чай, он ждёт тебя на кухне. Время пошло.
      Ошеломлённый бодрым подъёмом, выяснить причину типично армейской побудки он не рискнул, но чуть гавкнуть хотелось, поэтому, выходя из комнаты, пробурчал:
        А такого не видал,
       Господи Исусе!
       Небывалый генерал,
      Видно, в новом вкусе.
   — Время пошло, — напомнила она, не обратив внимания на вялый выпад, — и не задерживайтесь, подушечку, на которой будет возлежать моя умненькая, изящная головка, я решила положить Вам на колени. Назначаю Вас Хранителем сна Тумановой Светланы Владимировны. Справитесь?
      Назначенца груз ответственности мотнул так, что он едва не налетел на косяк лбом. Придя в себя, новоиспечённый Хранитель, развернувшись, нетвёрдой походкой  двинулся к месту почётного поста №1.
   — Стоять! Кругом! Первый приказ выполнять!

      Гонимый должностными обязанностями, урезав до минимума время, выделенное на личные нужды, он вернулся на исходную позицию. Светка озвучила правила поведения на посту:
   — Зная Вас, как субъекта крайне неблагонадёжного, но, не имея выбора, вынуждена подстраховаться следующими ограничениями: рукам волю не давать; сидеть тихо и не двигаться. Есть вопросы?
   — Убитый горем крушения фривольных надежд, он простонал, — Вопросов нет, сижу сиднем по примеру Ильи Муромца.
   — Понимаю, служба не из лёгких, но кто, если не ты?
   — Я похож на Орлеанскую Деву?
   — Нет, и Францию спасать не надо, надо дать мне спокойно поспать. Бери меня на руки, клади на диван, так, пледом укрыл, садись сам. Теперь подушечку на колени, я голову на подушечку. Далее тишина и покой.
   — Думаешь, я удержусь, не нарушу инструкцию?
   — Ты, да, а я нет!
       Она, притянув его голову к своей, с такой страстью впилась в губы Хранителю, что тому почудилось: они на даче.
     После фантастического и неожиданного подарка слабоватое впечатление: почудилось, на даче. Светлана Владимировна, давайте-ка сначала. На сердце дружок  не жаловался, откачивать не придётся? Скорее оттаскивать? Поди, какой темпераментный. Достаточно вашего полуслова и мы сластолюбца подвергнем любой каре. Выбирайте: швырнём на пол, отправим в нокаут, засветим знатную пощёчину. Не надо? Понимаю, муж имеет полное право на ласки. Не смею перечить. Начали!
        Неожиданный прорыв чувств, запрятанной тоски, боли от приближающейся с каждой секундой разлуки, совсем недавно холодной, рассудительной Светки, вверг его в бездонную пропасть. Сердце замерло, затем резко тукнув, пошло вверх, забившись молоточком будильника  в стремительном сладостном полёте. В голове, истекая мёдом, закружились слова: Светка, Светка, моя Светка. Так же внезапно она оттолкнула его на спинку дивана и, отдышавшись, принялась укорять не вернувшегося в реальность Хранителя сна, — Хорош часовой, такому любой устав не указ. Понаехало тут вас с северов — прохода нахалы не дают, окончательно распоясались.
      Согласен, не Шекспир, зато сам сочинил.   
      Пока определённый в вероломного нахала выкарабкивался из пост-наркозного состояния, Светка, порозовев щёчками, чуть приоткрыв губки, уснула.

      Уснула?! после такого всплеска?  возможно, удивитесь вы и вправе подумать, — Не хлебнула ли она из нестандартной рюмки и, возможно, запьёт в тоске великой после его отъезда, прикладываясь к папиной дежурной бутылке коньяка,  доливая затем несладкий чай для восстановления прежнего уровня. — Что вы, боже упаси! нервы, усталость, эмоциональный сброс. По её замыслу она должна изображать сон, наблюдая и наслаждаясь придуманной игрой. Однако, вышло как в цирке: сидит зритель, ржёт над рыжим и белым, а через мгновение он сам участник клоунады. Выходи, Павлуша, пора, стрелочки часов дошли до нанесённых тётушкой фломастером чёрточек.
      Племяш прямо светился, понимая важность доверенной ему роли. Поставив перед охранником табурет, застелил его газетой (вдруг капнет чем-нибудь, аккуратность  надо закладывать с младых ногтей). Потом сходил за склянкой, распространяющей запах, навевающий сладкие воспоминания о даче, и квач состряпанный из карандаша и клочка ваты.
   — Рисовать будешь? Я немного умею, не Репин, но твою положительную оценку заслужил бы, —  прошептал мальчишу страж.
   — Таланты, нет, а поклонники потребуются, — туманно ответил Павлуша, приноравливаясь к резиновым перчаткам. Хлопнув себя по лбу ладошкой, охнул, — Забыл важный, как там тётечка говорила? вспомнил, реквизит. — Из комнаты тёти, ставшей бутафорской, он принёс ситцевый платок. Потирая деловито руки и подражая профессорам из старых кинофильмов, сказал, — Нуте-с, батенька, приступим-с!  — Два конца платка племяш завязал на шее не-Репина, а два других велел взять в руки и отвести от себя. — Получившийся тент, будет предохранять лицо дорогой тёти Светы от случайных капель, — пояснил он.
   — Извини, я не понял, ты собираешься рисовать сидя на моей голове?
   — Такого в игре нет и сочинять ничего не будем. Сказала тётечка: сделаешь так — так и сделаю, — твёрдо ответил племяш.
   — Как это так? — тревожно спросил страж, почуяв неладное.
   — Так, значит, разукрасить твоё лицо зелёнкой, — по-военному отчеканил малой.
   — И даже подаренная железная дорога не спасёт меня? — спросил он,  понимая, что преданность племяша тёте не оставляет ему надежды.
   — Извини, мухи отдельно, котлеты отдельно, — воспользовался юный визажист  одной из любимых маминых поговорок.
   — Я должен стать большой зелёной мухой, — с грустью выдохнул он.
   — Тебя любит сама тётя Света! а ты из-за ерунды трагедию разыгрываешь, — укорил неблагодарного, теряющий терпение племяш. — Держи головку ровно, смотри на меня. Я не из железа сделан, волнуюсь, не забор буду красить, — признался серьёзно Павлуша,  макая квач в зелёнку.
      В голову несчастного пришла спасительная мысль: подкупи снова  маленького негодяя! Плоховато он ещё знал свою жену. Светка предусмотрела любые его возможные попытки избежать приговора и племянника подготовила не хуже разведчика. Напрасно дядя, воспрянув духом, клятвенно заверял, что отказавшись от покраски ни в чём неповинного лица, милый малыш может сам выбрать игрушку, любую игрушку,  возжелаемую им. Напрасные хлопоты, тётя легко обезвредила возможное искушение родственника, обещая племяшу, — Начнёт соблазнять дарами, выберешь что по душе, а завтра в магазин за честно заслуженным подарком. Так сказать, и честь будет соблюдена, и призовые гарантированы.
      Началась кропотливая работа. Племянник в точности соблюдал инструкцию тёти: «Квач глубоко не макать, сильно к лицу не прижимать — излишки зелёнки могут стечь на платок, просочиться и попасть на меня. Осторожно красить около глаз, можешь нечаянно повредить, зелёный одноглазый муж в мои планы не входит. Особо отмечу: губы не красить. Как достаточно взрослый мужчина, я уверена, ты понимаешь причину без объяснений.  Да, ещё: уши и шею не трогай — непрактично, будут пачкать одежду, шапку, кресло в самолёте».

      Сколько раз  сказаны, написаны и произнесены с оттенками различных эмоций слова, которых не избежать и мне: «О, женщина, коварство тебе имя!». Что не избежать, орать надо. Молодой фанат родной тёти мордует зелёнкой лицо парня… парня? — мужа! по её указанию и ради туманно объяснённой цели, и нам молчать? Да! Надо заткнуться и не лезть в чужие дела. Сами разберутся. Понимаю, тяжело удержаться, картина взывает к негодованию, смотрите:  сама невинность спит на его коленях, щёчки порозовели, губки приоткрылись, волосы косым узором покрывают лицо, подушечку, колени облапошенного воздыхателя. А он моргнуть боится: не потревожить бы сон единственной, ненаглядной, источающей шарм Светочки,  хотя знает, чья рука водит руку преданного исполнителя.   

      Сделан последний мазок. Павлуша, отступив на шаг, придирчиво рассмотрел зелёный фейс-арт.
   — Гениально! Завтра же попрошу маму отвести меня в кружок рисования, росток таланта надо развивать, — скромно оценил он свой труд и, прищурив глаз, предложил, — Не пустить ли йодом тени вдоль носа и по векам?
   — Белея испугом сквозь зелёнку, дядя отверг идею, — Исключено, у меня аллергия, разнесёт, придётся скорую вызывать.
— Нельзя, значит, нельзя. Ладно, я и без йода вымотался, спать хочу, — зевая на ходу, согласился племяш, покидая мастерскую.

      Разве можно обвинять ребёнка, изнурённого кропотливой работой, требующей непрестанного внимания, напряжения всех сил, за один, пусть и роковой промах? Однозначно, нет. Умаялся парёнёк и забыл выполнить последний пункт инструкции: закончишь, ничего не оставляй, унеси в мою комнату. Не унёс.
      Светка проснулась, сквозь щёлочки век посмотрела на часы, стоящие в серванте, и поняла: она всё проспала. Что-то прохладное коснулось её щеки, будоражащий воспоминания запах зелёнки проник в милый носик. Да! он решился на святотатство! Он чувствовал себя вандалом, уродующим палицей лики мраморных богинь поверженного Рима, психом, плеснувшим кислоту на полотно гениального мастера, но остановиться не мог. Руки подрагивали от толчков зарождающегося  хохота и в тоже время от ужаса свершаемого им варварского преступления. Вымазав в разумных пределах обращённую к нему сторону личика любимой, он откинулся на спинку дивана не в силах сдерживать смех.
      Его половинка умела проигрывать, она спокойным голосом попросила зеркало. Оценив макияж, подвела итог, похвалив его:
   — Один-один. Умница, соображаешь, губы не тронул.
      Снова полюбовавшись на отражение в зеркале, залилась звонким смехом. Он наклонился к ней и «раскрыл её и свои карты»:
— Я понял причину и цель вашей игры: моя Светка ревнует к гипотетическим хищницам. Не имея возможности быть рядышком, она нанесла защитный камуфляж. Не думай об этом, не мучай себя. Знаешь, я не увезу с собой твою фотографию, она мне не нужна. Я не хочу, чтобы кто-то случайно увидев её, пошло подшучивал или нёс какой-нибудь бред. Вообще, я законченный собственник: ты — моя. Зачем мне глянцевая бумажка, если стоит мне закрыть глаза — и Светик со мной и такая, какой захочу видеть.
   — В последнем меня убеждать не надо: известна твоя распущенность и аморальность. Подобных развратников ещё поискать надо, а я отделаться не могу, все соки высосал, липучка неотвязная.
   — Не угадала, мои фантазии будут скромными и целомудренными: ты будешь грезиться мне в папином милицейском плаще  и маске сварщика.
   — Беззастенчивое враньё и лицемерие изовравшегося греховодника! Я удивлена до крайности и уже злюсь: как это он до сих пор не набросился на беззащитную девушку, не воспользовался моментом, ни разу не осчастливил поцелуем, пока племянник спит?
   — Боюсь замарать  чистый лик вашей светлости.
   — Когда размалёвывал, не боялся? О, я глупышка, дошло: ты считаешь меня уродиной, поэтому наряжаешь в плащ и маску. Тебе противно меня целовать! Немедленно опровергай обвинения, доказывай делом обратное, мерзавец! 
      В объятиях их сердца заколотились, словно хотели вырваться наружу и обняться как они. Слившиеся губы передавали от одного к другому: я не смогу без тебя, я не знаю, как мне быть без тебя! Одновременно боль, тоска, разлука, стоящая уже на пороге, терзали их как одно целое. Отстранившись на миг, он выдохнул: Светка… и стал неистово целовать, целовать, целовать милое, ненаглядное, солёное  от хлынувших слёз лицо.

      Иваныч хотел озвучить присутствие вернувшихся домой родственников кашлем, но почему-то крепко хватил ногой о пол. Представшую картину спокойно видеть отец  был не готов: захватив руками склонившегося над ней зятя, дочь, влипнув  в его губы, висела на нем словно медицинская пиявка на висках больного. Услышав посторонний звук, Светка, разъединив ладошкой непослушные губы, повернула голову и ровным голосом сказала, — У меня карт-бланш: нам осталось менее двух часов, и (я другого слова подобрать не могу) буквально растворила свои губы в его губах. Людмила, дав отмашку ретироваться, предупредила, — Через полчаса за шкирки вытащим, иначе опоздают. А ты, папуля, привыкай, себя в молодости  вспомни, скромняга. — Впечатление от демонстрации карт-бланша было столь велико, что только на кухне до всех дошло: они зелёные! Свидетелей прощания славянки вывел из ступора  проснувшийся Павлуша, влетевший с радостным криком на кухню:
   — Видели, как я его мастерски расписал? — тётя Света придумала! Ох, умаялся, пока красил, хорошо он не слон!
   — Светку, вдохновительницу твою, кто разукрасил? — поинтересовалась  мать.
   — Мальчуган побледнел, сник, схватился за голову, простонав, — Я нарушил последний пункт игры: всё за собой убрать! Я оставил зелёнку и кисть перед ним на табурете, а он взял и измазал её. — Заходясь плачем, он потянул, — Она мнеее игрушкууу не подарииит…
         Смех свалил Людмилу на стул.
   — Она его пометила, как медведь свою территорию, только тот деревья царапает, а нашей жалко своего полосовать, она и подучила племяша! Зятёк, молодец, не упустил случай, поквитался с ненаглядной за проделку. Светка без ума от зелёной тонировки, видели, как благодарит?
   — Эврика! Это ключ, ключ к успеху! — воскликнул Иваныч, — Завтра накуплю зелёнки, и кое-кто руки пообрывает на моей шее! Пока остатками зелья Ленку намажем. Мужик вернётся из командировки, на следующий день замучаемся благодарности от него принимать.
   — На фиг мне ваша зелёнка нужна, без неё весь дом завидует, — не без доли похвальбы отреагировала на предложение испытать новый афродизиак  Елена, выяснявшая у сына подробности тётиной игры.
— На гребне весёлой волны мать не упустила случая щипнуть  дочку, — Ага, завидует, особенно та, которая шваброй по ночам стучит. — Повернувшись к мужу, похвалила, —  Умница, быстро остыл, шутишь дерзко, ценю!   
      Муж похвалу и высокую оценку своей задиристой шутки, судя по направлению его взгляда и округлившимся глазам, не слышал. Это ВРЕМЯ, сказавшее дежурную фразу: ничего личного, звонком будильника разлепило несчастных влюблённых и выперло на кухню. Лучи славы, гром аплодисментов и другие факты признания таланта, гениальности и прочих высот совершенства — бледные тени хохота, грянувшего на кухне при появлении зелёноликих. Смех родных был столь заразителен, что пребывающий в неутешном горе племяш, придавленные грузом разлуки молодые сначала неуверенно заулыбались, прыснули один, другой раз и, окончательно сбросив гнёт с души, захохотали вместе со всеми. Конец беспечному веселью положил Иваныч, заметив, что всё контролирующая Людмила сегодня даёт осечку. Он, как тогда в прихожей, громко скомандовал, — Смирно! На сборы один час, вольно, разойдись! — На миг наступила тишина, затем все задвигались, задёргались, не зная, что делать и за что хвататься. Но Светка давно всё продумала и приготовила. Вернувшись в реальность, она потащила зелёного дружка в ванную приводить в возможный порядок себя и его. Появившись на кухне с заметно посветлевшим лицом, проинструктировала мать и сестру, — На диване сумки, упакуйте и сложите туда ваши заказные покупки и за пятнадцать минут до выхода из дома стукните нам. — Перехватив мужа, вышедшего из ванной, утащила к себе в комнату на прощальное растерзание. Через мгновение дверь приоткрылась, и она крикнула, — Эй, художник, не забыл, какую игрушку выбрал? Завтра идём в магазин. 

Глава  девятая
            Светлана, цепляясь за каждый возможный час быть вместе, рвалась в аэропорт, но сдалась под напором разумных аргументов: ночь надо сидеть в зале ожидания, вылет рано утром, вместе с ней поехать никто не может. Он же привёл самый весомый довод, — Я с ума сойду, представляя  тебя одну в дальней дороге домой. — Иванычу до слёз было жалко дочь,  приникшую к парню, словно ища защиты от каких-то грядущих бед, с красными от слёз глазами, голосом, полным печали. И он придумал как, хоть чуть-чуть, ослабить грусть и развеселить молодых.
      Ожидавшие электричку люди были в недоумении и терялись в догадках. К месту посадки в первый вагон подошла занятная троица: парень с девушкой с зеленоватыми лицами, чуть позади подполковник милиции. Милиционер в одной руке нёс сумку, другую, свободную руку, он моментально прикладывал к козырьку фуражки, стоило парню или девушке взглянуть на него. После отдания чести, положив руку на кобуру пистолета, он внимательно осматривался вокруг, пристально вглядываясь в лица окружающих. Народ сообразил, — Молодые люди не детишки больших шишек, стал бы подполковник так часто держаться за «Макарова». Они сотрудники какой-то важной «конторы» из Москвы, полётом повыше местного милицейского чина. Беспрерывные взаимные обнимания, поцелуи зарёванной девушки и парня с глазами полными  грусти, значили одно: после проведённой здесь секретной операции молодой сотрудник едет на новое задание, с которого может не вернуться. Зелёные лица агентов подтверждали догадки знатоков работы спецслужб. Раскраска отвлекает, не даёт запомнить черты лица, она не позволяет врагу или случайному свидетелю сосредоточиться на какой-либо особенности облика, запоминается одно: цвет. При необходимости снял краску суперсредством, и ни одна шпионская сволочь тебя не узнает!

      Хорошая штука молодость! Хотя ребята были погружены в печаль, но нацеленность на позитив, присущая этой поре жизни, взяла своё. Постепенно игра захватила их, комичность  представления сначала разгладило лица, потом пробила дорожку улыбкам и грозила испортить дело накатывающимся  смехом. Собственно,  почему испортить? цель-то достигнута.
      Подошла электричка, двери  разъехались, парень последний раз поцеловал девушку и под шипение затворяющихся дверей помахал рукой. Иваныч,  взявши дочь под руку, вытянулся в струнку, отдал честь. Пошёл обратный отсчёт семимесячного срока.
      Отец встряхнул  застывшую Светку:
   — Быстро в машину, мы можем успеть!
   — Куда мне теперь торопиться? За столько дней успею  до Посёлка пешком дойти.
   — Нам не туда, едем на следующую станцию. Есть шанс опередить электричку: на том участке с утра идут ремонтные работы, скорость поездов в сторону Москвы перед ней замедляется, некоторые задерживают для пропуска скорых поездов.
      Светка, прозрев, опережая отца, бросилась к уазику.
      Всё относительно:  кому-то год миг, а для кого-то миг равен ценой году. Машина летела стрелой. В те годы и днём транспорта было не густо, а в позднее время, даже на середине шоссе Москва — Ленинград, можно было вздремнуть без опаски.
      Лицо Светки окаменело, жили одни губы, еле слышно шептавшие, — Мы успеем, слышишь, мы успеем, мы успеем. — А он, зная, что Иваныч мчит к следующей станции, стоял в тамбуре перед дверьми, что бы, не теряя ни мгновения, броситься к своей Светке.
      Глаза пассажиров первого вагона округлились, в голове каждого мелькнуло: расскажу — не поверят! На перроне они увидели провожатых парня, державших руки под козырёк. Краткая встреча-расставание рванула таким фейерверком чувств, что все подумали: ошиблись, парень не на задание, на войну едет.

      Электричка мчалась к Москве. Парень, запрокинув голову, сидел с закрытыми глазами. Бабулька напротив, тронув  его руку, спросила:
   — Жена?
   — Да, и мне идти до неё семь месяцев.
   — За что ж такое вам?
   — За любовь, бабуля, за любовь.
         Бабушка положила тёплую морщинистую ладонь на его руку.
   — Ты не переживай, ты успеешь.
   — Куда и зачем мне успевать?
   — Придёт время, голубь, тогда и узнаешь. На-ка яблочко, с дачи везу, — протянула бабуля жёлто-зелёную антоновку и то ли сказала, то ли спросила, — На даче-то хорошо было.
   — Он, закрыл глаза, машинально повторил за ней, — На даче хорошо было, — и провалился в сон.

      Этот полёт остался в памяти пассажиров рейса Москва — Посёлок навсегда. Наш «изумруд» стал центром внимания уже в аэропорту. Его знакомых среди ожидающих вылета не было, а знакомых «мордально» хоть отбавляй, посёлок-то маленький. Забавный вид земляка, свидетельствующий, что время на материке он провёл нескучно, невольно притягивал взгляды, но откровенная печаль в глазах парня  охраняла его от расспросов. Чрезмерного зуда любопытства ни у кого не было. Дело не в равнодушии, бывалые северяне рассуждали мудро, — Зачем, если человеку хреново, приставать с вопросами? Сколько лететь до дома — лотерея, может восемь часов, может восемнадцать, а в нелётную встрянем и неделю на запасных прокантуемся. Так что, дорога длинная, наговориться успеем. В чистом виде тактичность спутников объяснялась  проще: куда он с подводной лодки денется.

      После посадки в самолёт события пошли по натоптанной дорожке. Ещё не все заняли свои места, а призывы к бортпроводницам: «Подойдите, пожалуйста!» и затем вежливые просьбы: понять и принести на закуску чего-нибудь и куда налить, послышались в разных частях салона. Измученные жаждой мужики, освобождённые от оков багажа и маеты с ним, немедленно принялись извлекать заветные бутылки.

      ВЧ — И стюардессы  приносили?
      Автор — Приносили и не держали в голове мысли о возможных пьяных дебошах. Я не помню подобных случаев и не слышал от других. Напившийся в хлам пассажир чаще вызывал сочувствие и улыбки  своеобразным поведением, чем карательные меры. Позволяли расслабиться себе и дамы, естественно, принимая значительно меньшие дозы жидких транквилизаторов.

      Вскоре основная часть немногочисленной  публики (зима, не сезон) значительно повысила свою коммуникабельность. Сосед парня, любитель поговорить по душам, с вопросами не лез. Он откинул столик на кресле, достал из сумки еду, автоматически становившейся закуской, бутылку «Пшеничной», два пластиковых стаканчика. Порезав колбасу, сало, хлеб, налил в стаканчики водку, протянул парню. Тот отрицательно мотнул головой. Мужик  тронул его за плечо, негромко сказав, — Надо, иначе загрызёт тебя твоя беда. — Парень взял водку, выпил, точно воду, и опять упёр взгляд в спинку кресла. Соседу было за сорок, и жизненный опыт подсказывал, — Молчит? ничего, брешь уже пробита, постепенно он разговорится. — Второй заход прошёл без уговоров, парень даже слегка поморщился и съел предложенный бутерброд. Мужик хлопнул парня по колену и задушевно посоветовал:
   — Тебе надо поделиться своими горями и печалями.
   — Я не увижу свою девушку семь месяцев, — поведал тот своё несчастье.
   — Как зовут?
   — Света, — засияв лицом, протянул он сладкое имя.
   — За Свету обязательно надо, подставляй!
   — С задних кресел крикнули, — Что там у парня случилось?
   — Девушка на материке осталась. Семь месяцев не увидятся. Светой зовут.
   — Мы уж думали беда какая вышла, — с  облегчением полетело с разных кресел.
   — Парень подскочил и горестно воскликнул, — Я не могу без неё, я люблю её! — и, словно раскидав давившие на него камни, выдохнул, — слушайте.

   — Зелёный почему? — не удержался один торопыга. На него зашикали, а соседка, жена, да, жена, приложившись ему локтем в бок, напомнила, —  Здесь вопросы задаю я!
      Кто б сомневался, она в посёлковой милиции следователем работала.
      Он посмотрел вокруг, десятки глаз глядели на него, горели неподдельным интересом, засомневался: а надо ли? Но, махнув рукой, начал, — В тот день была пурга…
   — Э, ты тот обмороженный парень из экспедиции? Помним, был случай, везунчик. Надюха классный доктор, мёртвого вылечит! — встряли с комментариями мужчины.
      Женщины,  ловившее каждое слово в повествовании истории со столь необычным началом, дружно и категорично предложили умникам заткнуться. Но после событий на танцах они нарушили собственный запрет, эмоционально реагируя на слова и поступки героев. Замечания, выкрики, высказывания, личные откровения аудитории, живо откликающейся на повороты сюжета, уподобились навигатору, указывающему, какие этапы истории проходит наш герой.

       Было сомнение и у меня: а правильно ли он поступил? Но вспомнился случай, нет, романтическая история, произошедшая в наших краях.
      Он работал в составе очередной СП (Северный Полюс), номер уже не помню, дрейфовал на льдине, она радисткой на заполярной гидрометеообсерватории. Влюблённых разделяли тысячи километров, месяцы разлуки, беспомощность почты перед северной непогодой, редкие рейсы, связывающие СП с «Большой землёй». Они нашли выход: стали общаться по радиосвязи, отправляя точками и тире короткие послания. Конечно, инструкция нарушалась, но начальство закрывало глаза, понимая страдания влюблённых. Связь в северных широтах вещь капризная, бывает соседей в сотне километрах от тебя не слышно, а какой-то передатчишка за тысячу километров молотит, будто работает в соседней палатке. По этой причине их радиозаписки дублировались, передавались от одного радиста к другому, становились всеобщим достоянием. Вся Арктика, можно сказать, была в курсе, сопереживала, вписывала радиороман в свою историю. И ничего, хуже  от этого никому не стало.
      Говори парень, лишнего ты не скажешь, а за всё остальное вряд ли Светка открутит тебе уши, понимая, что камуфляж на лице спровоцирует вопросы спутников. Да и несправедливо молчать, на материке полгорода благодаря твоим ораторским подвигам в больнице знает о вашей любви, а братья-северяне рыжие, что ли?

   — Она жалостливая у тебя, повезло. Мой меня росомахой обозвал, я его так по башке кастрюлей треснула — половина эмали отскочила! Теперь я только козочка и рыбка, — с гордостью поведала о результате воспитательных мер дамочка, ангельская внешность которой не вязалась с примером суровой педагогической работы.
    — Какой мой? Васька тогда только женихался с тобой. Мы через стенку слышали ваши гули-гули. Он на ночь хотел остаться, чтоб не  страшно одной было, чуткость проявил, а ты корыстные условия в ответ на нежные чувства: женись сначала. Психанул мужик, не снёс пренебрежения  к своим добрым намерениям, неожиданной мелочности твоей, рыбка-козочка, — открыл глаза народу её сосед по площадке.
   — Даёшь, парень, ты от дивчины своей сбрендил, коли, знакомясь с родителями, такое отмочил! Когда меня будущий тесть за обниманиями с дочкой застукал, с дрыном  по деревне гонял, пока на коровьей свежей лепёхе не скользанул и ногу не вывихнул. — Иди сюда, гад, если не трус, я тебя и лёжа уделаю, — говорит. —  Я, — Извините, папа, в дерьме Вы весь, лучше мне за мамой сбегать, за помощью. — С папой и мамой, признаюсь, перебор вышел, вскипел он, подумал: издеваюсь. В городки тесть хорошо играл, лучше всех на селе, метнул свой дрын без промаха. Лежим так хорошо, всякие слова душевные, народные  говорим, больно же, потом сползлись, покурили, чувства свои к дочке объяснил. Жена его чуть от смеха не задохнулась, когда мы хромая, держась  друг за дружку, все в дерьме домой нарисовались, — подтвердил свою мысль забавной историей пожилой мужчина.
   — Правильно Светка тебя на нары закатала — за язык твой поганый, за башку со сквозняком. Думать надо, прежде чем говорить. Его ещё по-английски материли, жалели.
      Под душевные темы мужики плескать в аэрофлотовские кружки не забывали, и личные истории, откровенные суждения земляков следовали после каждого забавного или печального места повествования нашего героя. Всё настолько переплелось, что уже временами было не понятно:  кто ведущий рассказчик и чьим приключениям внимает благодарная аудитория под сводами салона ИЛ-18. Стюардессы по очереди  слушали волнующие сердечные истории и, боясь пропустить хотя бы одну, позволяли себе вспоминать о своих должностных обязанностях только при обращении к ним пожилых и детей. Потом в гостинице и обратном полёте в Москву они соединят услышанное каждой в одно целое и уже дома, расскажут историю удивительного рейса подружкам и дружкам.
      Когда он замолчал, послышались всхлипывания и голос, переполненный жалостью к себе, — Я хочу, чтобы у меня, как у Светки было, хочу такой же любви. — В самолёте летели обычные люди, не плакатные образцы строителей светлого будущего, но рассказанное парнем тронуло их сердца, пробудило  сострадание – никто не засмеялся, только словно прося прощения у своей далёкой любви, сосед парня, обхватив голову руками, простонал, — Господи! Какой же я был дурак! Что я натворил. — А дама, бывшая росомаха, теперь рыбка-козочка, стоя на коленях в кресле, подняла аэрофлотовский бокал и крикнула, — За парня, за Светку, за нас, за любовь!


ЧАСТЬ   ВТОРАЯ
Глава первая
      Больших надежд на вертолёт не было. Отряд, завершивший полевые работы, по срочности авиарейсов отходил на второй план. День вылета в Посёлок зависел от погоды, санрейсов, смены вахт буровых бригад и ситуаций, влияющих на плановые показатели. Обычно после радиограммы (РД): «Полевые работы завершены. Когда ждать вертолёт?» получали не бодрящий ответ: «Точно, не сегодня» или посул полный интриги, волнительной надежды на чудо: «Как только — так сразу». Если тундряной народ по вине злого рока не раз «пролетал» с вертушкой, любые заверения и обещания руководящих товарищей: «Первыми забираем вас», «Сегодня» ничего не значили. Народ, день, другой посидев на чемоданах, прекращал игры с надеждой и самообманом, настраивался на вынужденное безделье. О, да! вертушка прилетит, но в самое неожиданное время, когда вещи расползутся из рюкзаков и вьючников по палатке, чайник будет стучать крышкой на раскалённой печке, а рядом кипеть кастрюля полная свежей оленины. Пилоты, успевшие сменить вахту, выполнить  санзадание, закинуть в стойбище зоотехника, добавят  ускорения в суматошные сборы привычными мольбами полными укоризны, — Мужики, быстрее, полетное время кончается!
      Сегодня традиция была непривычно нарушена. Вылет полевого отряда в поселок прошёл скучновато: вертолёт в назначенное время; бутор — личные вещи, приборы, палатки и прочее, под давлением слабой надежды: а, вдруг? с утра приведённый в полную дорожную готовность, быстро погружен; вылетели без задержки.
      Ми-8 лёг на курс и устремился в сторону моря. С гулом двигателей смешивались возбуждённые, радостные голоса полевиков, предвкушающих скорую встречу с цивилизацией, которая для бичей являла собой винно-водочный отдел, а для студентов Посёлок с его благами и немножечко упомянутый отдел. Наш парень с унылым видом смотрел в иллюминатор. Улыбка не виделась на его лице — писем от Светки не было больше месяца.
      В Посёлке, разгрузив машину на складе, он рванул в экспедицию. Он бежал без остановок, попадавшимся на пути знакомым махал рукой, крикнув: извини, спешу!  словно чувствуя: малейшая задержка может стать роковой причиной огромной беды. Рванув дверь конторы, в несколько прыжков одолел коридор и лестницу до площадки между этажами, где стоял стеллаж с почтой. В глазах потемнело, сердце скакнуло: в отделении с названием их отряда лежало  письмо, письмо от неё, от Светланы Владимировны Тумановой. Он медленно взял конверт, посмотрел дату отправления и получения поселковой почтой. Получалось, письмо шло месяц, задержавшись где-то в пути. Почудилось? — от стеллажа слегка пахло больницей. Он поднёс конверт к лицу и почувствовал неистребимый запах больничных коридоров и палат. Его качнуло, прислонившись к стене, медленно сполз на пол, сел на корточки и, борясь со страхом, вскрыл конверт. Сейчас  для него важнее этого сложенного вдвое листка бумаги ничего не было. Развернув листок, быстро пробежал короткое послание и вновь прочитал: «Я простудилась, не удержалась, шутила Светлана, сняла деньги с книжки и спустила всё до рубля на мороженое. Мама настояла на стационарном лечении: твой тут сестриц и больных криками донимал, теперь ваша, мадам, очередь. Не переживай, ничего страшного, поору немного — и домой». Под строчками, прикрытый  кусочком полиэтилена, его ждал клубничный след её губ. — До этого места всё ясно, но почему нет следующих писем? Допустим, случись что, родители бы позвонили, номер телефона приёмной я оставил, и мне сообщили бы по рации, — подумал он. Выход был один: надо лететь! Срочно материалы полевых работ не требовались, неделя отсутствия ни на что не повлияет.
   — Недобрые вести? — спросил кто-то.
      Он поднял глаза, перед ним стоял Николаич, начальник партии.
   — Нет, но мне надо срочно на неделю на материк. Отпустите?
   — Видишь ли… ладно, темнить не буду, у нас зависла одна площадь, до следующего года ждать нельзя. Сам понимаешь, тогда и сдача отчёта отложится на год, а это жуткий скандал и лишение премий. Жалко ребят, столько сил положили, через день под дождём работали. Всего-то одного человека не хватает — тебя.
      Парень нервно хохотнул.
   — Вертолёт прилетел за тобой без недельной задержки — примета хреновая, тебя точно так же, без задержки, отправят назад в тундру. А, Николаич, ты борт с утреца подогнал?
   — Чудес на свете не бывает, я дал указание нашему диспетчеру. Ты имеешь право отказаться, одному работать нельзя, полное нарушение ТБ, но других вариантов нет. Нет у нас свободного человека. Ледовая обстановка тяжёлая сложилась, один корабль льды на дно отправили, другому, с овощами, повезло, немного борт пропороли, ящики с картофелем морской водой напоили. Все, кого можно было снять с работ, на авральной разгрузке. Нам, как кораблям, надо спешить, морозы ударят, снег, пурги подтянутся, кирдык, по сопкам не полазаешь.
   — Когда лететь?
   — Сейчас. Ребята избушку подлатали. Хозяин-промысловик забросил этот участок, не охотится там, а дом без хозяина сирота, ветра крышу и поободрали. Уголь есть, дров не мерено, весь берег брёвнами завален, которые шторм с лесовоза слизнул. Продукты, инструменты  тебе оставили; карты, каталог координат я в фондах получил, распишешься, можно в порт ехать. Результаты вычислений будешь передавать по рации.
   — Они ведь секретные, узнают, допуска лишат, с работы выпрут.
   — В каталог записку вложил, в ней ключ на какую величину надо изменять все значения, так что цифирь будет выглядеть невинно.
   — Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! Николаич, давай в каждый сезон с таким сервисом отряды в тундру забрасывай, а? Это ж благодать сказочная:  личные вещи в рюкзак побросал и кури, жди вертушку.
   — Нет, без романтики трудных дорог заскучаете, вспомнить будет нечего. Уазик у входа ждёт. Да, патроны к карабину  тоже получил, в пакет с материалами положил. Просьбы, пожелания имеются?
   — Одна есть. Надо позвонить на материк по этому номеру, узнать что случилось, почему нет писем. Обязательно скажи: работу сделает, сразу к вам вылетит.
   — Позвоню непременно. Понимаю, несладко тебе сейчас. Неизвестность хуже всего. Удачи нам всем!

      Вертолёт сделал прощальный круг и, постепенно превращаясь в точку, ушёл за перевал. Он остался один. Море монотонно шумело, накатывая на галечный берег волну за волной. Его охватило отчаяние, — Я здесь, на этом чёртовом берегу, а за тысячи километров отсюда, может быть, именно сейчас, Светке нужна моя помощь, моё плечо!
      Ответил чей-то голос:
    — Размазня, твои завывания работы не убавят.
      Он крутнулся на месте. Никого, лишь серебристая чайка, разнюхавшая о появлении человека, в неторопливом полете высматривала потенциальную поживу.
   — Быстро ты погнал, — удивился тот же неизвестный.

      Голос невидимки далеко не феномен. Оставим объяснение его происхождения и условий  медицине, только известно немало примеров, когда человек, оказавшись один в тундре,  через короткое время начинал «гнать гусей», «ловить Кондрата»  и т. д., а по-современному:  гнать. Если имелась рация, в эфир летела мольба спасти от высадившихся инопланетян, безапелляционное заявление: «Я есть император Чукотки. Я требую немедленного подтверждения лояльности моих подданных!» или без всяких образных украшений откровенная бредятина. Чаще чудили жертвы похмельных синдромов. Таких клиентов медицина быстро возвращала в ряды строителей развитого социализма. Хуже, если голову человека сверлила мысль, — Ты тут с медведями общаешься, а жена во все тяжкие пустилась. — Случалось, последователей Отелло, рванувших пешком в посёлок,  с вертолёта выслеживали.

      Парень замер, хлопнул себя по лбу, с чувством забористо матюгнувшись, с облегчением сказал, — Дожился, сам с собой говорю, запомни, пока не выполнишь работу, в голове только работа!   
      О работе думалось с трудом, стоило ему закрыть глаза, как заплаканное лицо Светика занимало всю оперативную память. На ум ничего не шло. Величайшим усилием воли, умоляя образ любимой отпустить его, он заставил себя достать карту, чтобы прикинуть последовательность маршрутов. Светка, видно, озлившись, что какая-то побитая временем карта, словно она дошла из пиратских времён и несла приметы, где зарыт клад, мельтешила своим образом по квадратикам сетки координат, как спятившая ферзя.  Глубокой ночью, закончив «шахматную партию» вничью, он положил  на бумагу примерную схему маршрутов и план-обязательство: 1)вставать рано; 2)работать до темноты.  Учитывая присутствие агрессивного виртуального образа ненаглядной, результат превзошёл ожидание.

      Первый рабочий день сложился исключительно хорошо. Отработав дальний участок площади, не поддавшись нытью уставших ног, он поднялся на сопку, где должен был начать работать завтра. Здесь, чего таскать туда-сюда,  оставил прибор, штатив, котелок с кружкой и банку сгущёнки. Почти десять килограммов минус, доложу вам, заметное облегчение. Утром  следующего дня, с одним карабином, шагалось веселее. Простор начинающей по-осеннему краснеть тундры, бескрайняя синь неба растворяли в себе мысли, гнетущие душу. Даже лицо Светки с заплаканными глазами и взглядом полным тоски стало являться под вуалью светлой печали. Мозг, получив небольшую вольную, озарился идеей, — Парень, а за каким хреном ты таскаешься ночевать в избушку? у тебя олений кукуль лежит вместо тюфяка. Хотя вещь громоздкая, но весит, тьфу, совсем ничего. Увяжешь плотнее и носи с собой, ночуй, где ночь застанет. Потом будешь сидеть в тепле, вычислять, да по связи цифирь передавать.  Всякие детали и мелочи по ходу определятся, оптимизируются.  Ого, какие слова вспоминаю, когда на меня не давят с утра до вечера. И, заметь, свидание со Светиком приближаешь. — Парень просто чокнулся от плана, пусть авантюрного, но обещающего ошеломительные результаты. Выбравшись из кочкарника на сухую террасу над старым руслом реки, он заскакал в немыслимом танце, запрокинув голову, заорал в безоблачное небо, —  Светка, я люблю тебя, Светка!
      Думаете: рехнулся? Кто не ходил в поля и представить не может, что вытворяет, какие номера откалывает наш брат-полевик, когда он один в бескрайней тайге, безбрежных песках или в степных просторах тундры. А если нет чёрных дум и на душе радость, не хватит буйной фантазии это описать. Видали, как один скачет и блажит?

      С погодой везло. Короткое чукотское бабье лето не подводило. Список неотработанных точек уменьшался быстрее, чем та шагреневая кожа. Связь была, казалось, радист Николай с микрофоном сидит напротив через стол. Не обманываясь подозрительным  везением, он с тревогой себя спрашивал, — Что за какашку готовит мне судьба, какую пакость удумала? — Долго ждать не пришлось. Через четыре дня, после танцевальной импровизации, на заре зарождающегося дня, он едва не оказался на нижнем ярусе пищевой пирамиды. Судьба не ему, а из него могла сделать какашку.
      Солнышко приближалось к линии сопок. Закончив наблюдения, он спустился в долину. Возле ручья выбрал для ночлега сухое, защищённое от ветра местечко. Из веточек карликовой ивы, мха сделал подстилку под кукуль, на маленьком костерке из скудной растительности и лучинок, запас которых носил в рюкзаке, разогрел тушёнку, в банке из-под компота сварил чай на пару кружек. Потрудился он на славу, и ужин распространял блаженство, усыплял изголодавшийся за день организм. Успев прошептать несколько нежных слов своей далёкой любви, он отрубился.
      Обычно  после напряжённой работы, ходьбы по кочковатой тундре и склонам сопок он спал мёртвым сном без сновидений. Этой ночью его осчастливила визитом Светлана Владимировна. С  растрёпанными волосами, с лицом искажённым страхом она схватила его за руку, стараясь вытянуть из кукуля, постоянно повторяя, — Не спи, не спи, он рядом, рядом! — Появившийся из темноты племяш со сломанным игрушечным мечом в руке, плача, беспомощно восклицая, —  Мне его не победить, он не боится меня! — стал помогать тёте. Он проснулся, скинул куртку, прикрывающую прорезь кукуля на случай, если пойдёт снег, и увидел медведя, что-то выискивающего около остывшего кострища. Гость был облезлый, тощий, злой. Это был подранок, не нагулявший жира, шатун. Медведь хотел есть, а он жить. Припёртый к стене человек, но не потерявший самообладания, не менее опасен и проворен, чем зверь. Карабин всегда лежал вдоль спальника справа, на всякий случай. Полностью погруженный в работу, с подспудной тревогой за любимую, он не держал в голове возможность подобной встречи. Рука легла на цевьё, медведь поднял голову. Дальше решали мгновения. В сказках Топтыгин увалень, а в жизни быстрый, ловкий хищник. Парень бросил карабин в левую руку, передёрнул затвор, выстрелил в прыгнувшего на него медведя. Второй выстрел в данный временной отрезок не укладывался. Ему повезло, пуля попала в убойную точку, туша мёртвой зверюги, протаранив кукуль, отшвырнула  и его, и стрелка в сторону. Стремительность событий отодвинула понимание возможного для него летального исхода. Он не испугался, выстрелив  в голову медведю  для полной уверенности: готов! неторопливо оделся, затем, ловко орудуя ножом, вырезал из передней лапы три когтя на память о дне, который мог стать последним в его жизни. Пока рассматривал на ладони измазанной кровью страшное орудие гостя, шок прошёл. Осознав вероятность своей гибели, он затрясся в ознобе, прошивающем тело сверху до низа.

      Ясные погоды радовали, но могли в любое время смениться дождём, снегом, пургой, которые отодвинут возвращение в посёлок на много дней или поставят крест на его трудах, не дав завершить работы. Мрачная перспектива пересилила мысль отказаться от ночёвок в тундре после случившегося. Да, ему было страшно, очень страшно. Со временем эмоции и впечатления поблекнут, но у него не было времени на рекреацию  нервишек. И в последние несколько вечеров, залезая в кукуль, он шептал как заклинание, как молитву, — Любимая, я верю, ты рядом, ты хранишь меня!
      Последний пункт. Он с трудом соображает, как автомат берёт отсчёты, непослушными, замёрзшими пальцами записывает их в журнал. От частых переходов в пути с шага на бег, ноги дрожат. Но он успел, он обскакал надвигающуюся непогоду, готовую сорваться пургой с перевалов хребта. Недалеко от избушки она его настигла, скрыла берег за стеной несущегося снега, и только грохот волн, взбешённого ветром моря, подсказывал  верное направление.
      Ввалившись в избу, не снимая одежды мокрой насквозь от пота и снега, сначала раскочегарил печку. Когда в сумеречном свете её бока засветились малиновыми пятнами, выдрался из лап отогревшейся усталости, стал машинально развешивать для просушки одежду, разогревать ужин, чувствуя внутри себя нарастание тревожной пустоты. Напряжение работы, притупляющей чувства и мысли, исчезло, оставив его один на один с собой. Он ещё, постоянно ошибаясь, выполнил вычисления, передал данные по вечерней связи и, выключив  рацию, свалился на нары. Отчаяние, боль, рвущая душу, сдавливающая сердце из-за отсутствия хотя бы маленькой весточки с материка от его Светки, дождались своего часа. Пролежав с открытыми глазами до глубокой ночи, он встал и принялся точить нож. Его движения  были спокойны, размерены и свидетельствовали о хорошо обдуманном, бесповоротном решении. Когда кончик  лезвия стал распускать лист плотной бумаги на полоски без малейшей задержки, он удовлетворённо произнёс, — Будет входить как в масло, — и, держа нож перед собой в чуть согнутых руках, крепко сжал рукоятку.

      Через несколько дней после окончания пурги к избе с верховьев реки сплавились ихтиологи. Радуясь надёжному крову после ночёвок в порядком истрёпанной палатке, они вошли в избу. Возбуждённые, радостные голоса рыбоведов резко смолкли. Три бородатых мужика много диковинного повидали за свою кочевую жизнь, но представшее перед ними ошеломило своей  грандиозностью и выразительностью. Они не увидели комплект табуреток из китовых позвонков, расписанных под хохлому, или ряды бутылок прибитых к стене гвоздями, нет, они увидели на толстенных брёвнах стен вырезанные надписи плакатного размера. Мощь чувств неизвестного автора, давшая силу его рукам, была столь велика, что глубина прорезанных букв могла свободно скрыть патрон для карабина. Стены буквально вопили, — Светка! Светка! Светка! Я люблю тебя, Светка! Я успею, Светка! Дождись, Светка! — Энергетика заклинаний имела колоссальное воздействие, иначе не объяснить последующее поведение огорошенных зрителей резьбы по дереву. Точно по команде: начали!  знатоки ихтиофауны взялись  за ножи. Работа закипела. Призывы ждать, признания в чувствах, имена далёких любимых ложились глубокими  бороздами на стены. Одного ихтиолога природа обделила ростом, лишавшим его возможности увековечить имя горячо любимой жены на достойной высоте. Но возбуждённое желание требовало немедленного перехода в печатное слово. Выскочив из избы, он бросился к перевёрнутой вверх дном  их верной подруге, дюралевой  лодке. Озарение: дерево недостойно быть носителем откровенных чувств к единоверной! удесятерило его силы. Чуть не вспоров днище бедной посудины, нож продавил крик души: Верка…  На этом месте лезвие сломалось, не выдержав накала страстей. Вслед за ножом что-то надломилось в щуплом, но сильном духом ихтиологе. Упав на колени, подвывая, он замолотил кулаками по лодке.

      Краткую осень, сменившую яркие краски на цвета пожухлой травы и листьев, отправила на покой долгая зима. Первые месяцы ничем не выделялись: снегопады, пурги, набирающие силу морозы, тихие солнечные  дни в различных комбинациях сменяли друг друга. Только от зоркого глаза Снежной Королевы не укрылась одна странность: мимо знакомой нам избушки стали частенько проезжать оленьи и собачьи упряжки. Человек, несведущий в особенностях местной жизни, скажет, — Чего странного? У нас в соседнем доме гадалка потомственная, внучатая племянница  дельфийского оракула, если верить рекламе, поселилась, такая женская движуха началась, что жильцы от соседства с нехорошей квартирой взвыли! — Разумный довод, только в избе ни гадалки, ни подпольной торговли самогоном не было, а местному населению, особенно коренному, зимой делать здесь нечего. Просто так, как городской житель, в нашедшем на него мечтательном настроение, оленевод или охотник на морзверя  шляться по тундре или среди торосов не будет. Каждый  его шаг направлен практическим смыслом. Значит, у избы народ появлялся, имея конкретную цель.
      В профессиональной поговорке врачей-сексологов: озабоченному кобелю семь вёрст — не крюк, умалчивается адрес источника побуждения к многокилометровому пробегу. Понятно, наша пословица не путеводитель, не адресный стол, это, это… народная мудрость, объясняющая, на первый взгляд, нелогичное поведение практикующего кобеля. Причём, допустим,  Бобик, изводимый блохами, побуждался волей случая, донёсшего его острому чутью сигналы, распространяемые далёкой Жучкой для всей собачей социальной сети. Человек, живущий в суровых краях, не Бобик, он никогда на случай не полагается, его ведут и побуждают только вековой опыт и наблюдательность. Именно привычка замечать малейшие изменения в окружающей природе и себе выявили свойство избы, заставляющее делать упомянутый крюк.
      История с избушкой вышла следующая. Искали пропавший вездеход. Маршрут одной собачьей упряжки пролёг через это безлюдное зимой место. Хозяин собачек, поравнявшись с избой, сильно «заскучал» по жене, что незамедлительно отметил  и довёл до общественности. Контрольные проезды, незамедлительно совершённые  односельчанами, дали такие результаты, что даже столетние бабули погнали мужей к деревянной яранге.
      Мужчины, потянувшиеся из самых дальних уголков северной землицы, не грузились причиной появления благодатного места, им с лихвой хватало её следствия. Сам менталитет тундровиков и жителей побережья не предполагал всякие журналистские расследования, суету и спешку. Новости неторопливо обсуждались в домах, ярангах за кружкой крепкого чая, передавались от стойбища к стойбищу, обогащались новыми подробностями. Без пометки: «Срочно в номер!» слух о замечательном свойстве избы неспешно петлял по просторам снежного края, а добравшись до Посёлка, нашёл себе простое объяснение: какой добрый дух тундры решил улучшить демографические показатели. Да, да! это наш парень, заточённый непогодой в избе, изливая своё отчаяние, кричащую боль любви, ужас неведенья  о своей Светке, врезал в стены вместе с письменами небывалую энергетику Великого Чувства!
      Узнав незамысловатую, но полную волнующей грусти историю парня, женщины поселков и оленеводческих бригад стали называть это место «Светка». Порой, слегка покраснев и лукаво улыбаясь, какая-нибудь Эттирульнекай, прильнув к мужу, шептала, — Однако к «Светке» съезди, пожалуйста. Ты от «Светки» горячий, сильный приезжаешь, от нашей любви полог рвётся. Я давно полог не чинила, руки соскучились.

      А древняя тундра помолодела, всё чаще в песни её рек, снежных вихрей и птиц вплетались новые детские голоса.

      Неожиданно, когда казалось, что информационная сторона истории с избой была исчерпана, она вновь стала главной темой «сарафанного радио». Её международного продолжения не ожидал никто, хотя новый всплеск объяснялся просто. По обе стороны Берингова пролива жили родственники, как в деревне, разделённой госграницей соседствующих государств. Они общались, несмотря на различие политических взглядов их стран и бдительных пограничников. Да, через пролив шёл свой  маленький «Шёлковый путь» и его существование косвенно подтверждали находки в тундре: металлическая посуда с клеймом «Made in USA», гильзы от патронов к винчестеру с надписью на донышке «Remington», пьяная болтовня некоторых деклассированных элементов  из коренных жителей. По этой дорожке новость об избе достигла берегов Аляски и проникла в лесные дебри Канады, где кочевало племя индейцев, свято хранившее заветы и обычаи предков. Узнав о неординарной избушке, дети Гитчи Маниту пришли в великое возбуждение, но совсем по другой причине, нежели парни в кухлянках на нашей стороне. Дело в том, что тотемом племени являлся Отец Бобр, и происхождение своё оно вело, естественно, от него (бобра). Именно резьба по дереву, выполненная нашим героем с потрясающей глубиной и размахом, впечатлила краснокожих родственников грызуна с ценным мехом. Незамедлительно собравшийся совет племени постановил:
      1) Признать трудовой подвиг парня проявлением воли Отца Бобра.
      2) Отныне он почётный член племени и новое имя его — Страстный Резец.
      3) Великая скво Све-Тка, вдохновлённая волей Отца Бобра и через своё Великое Чувство передавшая её Страстному Резцу, получает имя Великая Бобриха, и будет вырезана на тотемном столбе в виде обнажённой женщины. Так как фото Све-Тки  отсутствует, и никто не имел счастья её видеть, то ликом Великой Бобрихи будет копия с лица Барбры Стрейзанд.
      4) Вождь должен отправиться к вигваму «Вселяющий Страсть», чтобы увидеть и почувствовать грандиозное проявление воли Отца Бобра.

      Узнав о третьем пункте, тайные феминистки и суфражистки племени ликовали, — Глупые мужики тысячи лун режут на столбе одного хвостатого самца, не задумываясь, что без бобрихи бобрята натурально плодиться не будут. Но Великий Бобр мудр! За сотни дней кочёвок от их озёр он нашёл достойную бледнолицую скво, чтобы её силой любви показать местным балбесам величие  и силу духа Женщины.  — Одной индианке, известной скандалистке с зачатками карьеризма, уже грезились предвыборные баталии за пост вождя племени.
      После совета  было написано обращение в соответствующие органы с просьбой о разрешении загранпоездки вождя. Вскоре лучший ходок племени по имени Быстрый Сосед, основательно попрощавшись с женой, а по врождённой любвеобильности ещё и с двумя вдовами, пустился в путь.
      Канадские власти, знавшие тонкости обычаев индейцев, препятствовать вояжу в коммунистическую Россию не стали. Москва, почесав репу, увидела в разрешении допустить в погранзону индейца, угнетённого загнивающим империализмом, возможность  повысить имидж открытости страны. Министерство культуры также держало нос по ветру и взяло на себя встречу, сопровождение гостя, дабы после окончания туристической заварушки поставить галочку в списке мероприятий: «Дружба народов»  и «Развитие добрососедских отношений народов приполярных областей». Военные люди, дающие окончательное добро, на вопрос: «Не за секретами ли нашей обороны едет краснокожий друг?» дали чёткий без тумана ответ: «Отставить секреты!  там со спутника не то, что солдатская казарма, какашки песца легко дешифрируются среди скудной растительности!».

      А на материке в своём городе затаившаяся Светка, безусловно, по какой-то важной горестной причине, не подозревала в своей печали какую волну и цепь событий поднимет от самой  Канады. Невольно задумаешься, — Если так поступят все женщины мира со своими  парнями, потерявшими от них голову: перестанут писать, звонить, отвечать, поднимать трубки, сомнительно, что Земля сможет выбраться из планетарной катавасии целой и невредимой.

      Долго ли, коротко, но вождь достиг места, ставшего  для его племени священным, а для него судьбоносным. Элементарная простуда переводчицы, назначенной сопровождать его от Москвы до точки назначения, обернулась подарком добрых духов. Ему здорово повезло, что с «подарком» он встретился, успев побывать внутри избы. Случись событие раньше, ставшая культовой бревенчатая постройка  утратила бы своё значение для вождя, как ленинский шалаш в Разливе после 91г. для бывшего советского народа.  Между тем, пока новая толмачка летела в вертолёте к избе, на берегу…
      На берегу в величественном уборе из орлиных перьев Большой Бобр (Б.Б.), прошептав священные слова, обращённые к Отцу Бобру, низко наклонившись, вошёл в избушку. Около получаса оттуда не доносилось ни звука. Когда он появился в дверном проёме, два воина, вскинув руки с томагавками, дико взревели. Каждой морщиной сурового лица вождь кричал, — О, я видел великое проявление воли Отца Бобра! Как силён его дух, если за столько дней пути от наших озёр он внушает свою волю! — Воздев руки к небу, он воскликнул, — О, Великий Маниту, можешь забрать меня к верхним людям — я видел это! Больше ничто не может удивить меня на тропе жизни!

      В голубой выси наблюдавшие происходящее были откровенно взволнованны. — Отец, — умолял Илья, — момент истины, дозволь! Ну, назвали тебя Маниту, ерунда, это ж люди, чего только не напридумывают, пока не поймут: ты един. Разреши, шмальнём, порадуем краснокожего, тем более скоро парня шарахнет так, что он и наши сверкалки забудет. — Господь и сам умилялся увиденному проявлению столь искренней веры, — Давай, жарь! В тундру не бей, засуха небывалая стоит, и вертушка на посадку заходит, сыпь в море.

      Б.Б. стоял подобно скале, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда три огненные змеи вонзились перед ним в накатывающиеся волны. Он был готов умереть, Великий Маниту дал знак, что слышит его и ликует вместе с ним! Но тропа вождя не направилась в небеса. Он всем своим индейским существом почувствовал: на ней появилась неизвестная скво, не уступающая по силе воздействия прародителю племени. Вождь медленно повернулся. Нет, нет, это был не вождь! Взору сопровождающих лиц предстал придурковатый индеец с глупейшей улыбкой, как у нашего парня, увидевшего  впервые Светку. Изба, изрезанные брёвна, молнии, сам Маниту, всё улетучилось из поплывших мозгов Б.Б.
      Если среднестатистического мужчину внешность новой переводчицы завораживала, то антропометрические величины желание на длительное знакомство сводили на нет. Её пропорции были идеальны, только их вычисления опирались на двухметровый рост. Но здесь, на берегу заполярного моря, исходные данные для дробных величин обеих сторон совпали. В облегающих спортивных одеждах, с перекинутой на грудь толстенной пшеничной косой ниже пояса, взглядом очей, цвета горных озёр, она, точно горячим ножом  сливочное масло, плавила  заледенелую под невзгодами душу вождя. Однако токи, идущие из ореховых глаз канадского паломника, так же разили сердце сибирской дивчины, обнуляли разум. Способность говорить Б.Б. потерял  и только жестом дрожащей руки спросил её имя. Когда услышал прозвучавшее подобно шелесту листьев от первого утреннего ветерка: Стеша, едва удержался на ногах. В вольном переводе с индейского на русский имя  Сте-Ша  означало  дарованная небом! Подхватившие под руки  вождя воины, обогатившие в пути лексикон крылатыми выражениями, дружно воскликнули, — Ни хрена себе прилетели — ваш рейс задерживается!
      Далее повествовать нет смысла, зачем нам ещё одна история, по сути, мало отличающаяся от первой. Сообщу только следующее: Стешу выпустили из страны; они поженились. Женская часть племени получила надёжный голос и, зачастую решающий, на советах любого уровня. Склочная скво, лишь увидев жену вождя, похоронила свои карьерные амбиции.

      Все избяные и канадские события происходили позднее продолжения истории парня и Светки, а посему вернёмся на суровый морской берег.
      Три дня и три ночи остервенело орудовал ножом наш узник непогоды. Забытая им печь прогорала,  холод начинал леденить тело мокрыми от пота одеждами. Он, реанимировав огонь, готовил чай, торопясь и обжигаясь, выпивал кружку крепчайшего напитка и вновь набрасывался на стены. Ни изба, ни он о грядущей славе своих деяний не помышляли. Бедной хижине было не до грёз о высоких рейтингах. Она содрогалась не столько от натиска пурги, сколько от замаячившей перспективы стать кучей огрызков брёвен и стружки, а у обезумевшего от черной тоски влюблённого кроме Светки в башке ничего не было. Взятый с утра циклоном отгул до обеда и РД о вылете борта спасли бедное строение. Николаич сдержал слово: как не завывали буровые бригады, ожидая смены вахты, первый рейс им не достался. Кроме того, в аэропорт за геройским тружеником он отправил уазик.
      В одном из кабинетов коллеги под руководством начальника отряда, чью площадь он добивал в одиночку, накрыли стол и нетерпеливо поглядывали в окно, предвкушая приятное  мероприятие. В отличие от пушкинского пророка  томимые отнюдь не жаждой духовной, они видели, как спаситель работ выскочил из уазика, но в кабинете его не дождались. Он же, сдав секреты и карабин, рванул на почту звонить. Соединили с материком быстро, хотя, что толку, после слов телефонистки: говорите, в трубке пошли короткие гудки. Бешенство овладело им, он стал молотить кулаком по стенке кабинки и орать, чтобы на том конце линии взяли трубку, — Отвечайте, Светка, тёща, Иваныч, прилечу  —  всех поубиваю! — Уняв ярость, он попросил соединить ещё раз. — Трубку подняли. Незнакомый мужик севшим голосом ответил, — У Светы всё хорошо, больше не звони, не прилетай. Извини, так надо. — Что значит, вашу мать, всё хорошо, извини, не прилетай!? — совсем обезумев,  взревел парень, — Не может быть такого, она любит меня! — Трубка равнодушно долдонила короткими гудками. Он сел на пол, вжался лицом в ладони и замычал сквозь стиснутые зубы под рухнувшим на него горем. — Парень, — раздался спокойный голос телефонистки, — собирай свои сопли и дуй в контору оформлять отпуск в счёт очередного. Вчерашний рейс на Москву по техническим причинам перенесли на сегодня. У тебя два часа, надо успеть. — Он подскочил, расцеловал её в щёки и так крепко переполненный благодарностью обнял, что связистка пожалела: почему рейс отложили не на завтра? иначе бы горемыка без утешительной беседы до утра в её квартире не отделался бы. Самый верный мужик в подобном состоянии при тонком подходе нырнёт в койку подобно шару в лузу при мастерском ударе киём. И в тоже время, смотря ему в след, она с сочувствием думала, — Удачи тебе, дуй к своей Светке, ты успеешь.

Глава вторая
      ИЛ-18, ревя четырьмя двигателями, молотя воздух винтами, мчался по взлётной полосе, удирая от приближающейся пурги, передовые отряды которой позёмкой текли по тундре. Парень не опоздал, одно, чего он не успел — переодеться, лишь болотные сапоги сменил на зимние ботинки, ждавшие хозяина из поля в тумбе стола. Парни, накрывшие стол, перехватили его прямо на выходе из конторы, затащили в кабинет. Учитывая сложность ситуации, одним  коротким тостом выразили благодарность, сострадание, искреннее пожелание удачи. Уазик ещё стоял у крыльца, и водитель, располагавший временем, похохатывая над его привязанностью к авиации, помчал в аэропорт. В самолёте изголодавшийся организм, размякнув после стакана креплёного вина и доброго куска колбасы, мгновенно накрыл хозяина сном.

      Самолёт, усыпляя пассажиров уверенным гулом двигателей, держал курс на Норильск, парень спал и видел во сне свою Светку. Она была не в милицейском плаще и маске сварщика, не голая, как на даче в мерцании тлеющих углей, она была (вопиющая несправедливость!) бестелесной, как привидение. Светка, скрывая глаза за ресницами, шла ему навстречу, он бросался к ней, обнимал… обнимал пустоту. Он догонял её, хватал за руку, а сжимал в ладони пустоту. Она, ничего не замечая, проходила сквозь него. Вдруг остановившись, ненаглядная коснулась рукой его плеча  и принялась отчитывать, — Я постоянно должна шляться по твоим снам и будить, предупреждая о всяких неприятностях? Стоит мне отойти по делам, ты уже ничего не видишь, не слышишь, дрыхнешь без задних ног. Я понимаю: ты безгранично веришь в неусыпное бдение твоей охранительницы, но надо знать меру своей беспечности. Я из несусветной  дали услышала, что у вас творится, а он спит, Светлану Владимировну дожидается. — Она сильно толкнула его в плечо и визгливо незнакомым голосом закричала, — Горит, двигатель горит!
      Он проснулся, по салону бегали стюардессы, гася очаги паники, уверяя  пассажиров  в их полной безопасности, — У нас моторов два на каждом крыле, надо будет и на одном сядем , хай горит! И лететь всего ничего: запасной Хатанга почти под нами. — Народ  от равнодушного отношения бортпроводниц к материальной части, а более от перспективы торчать неизвестно сколько на запасном,  приутих, грустно наблюдая, как под напором очнувшейся системы пожаротушения пламя замигало, задёргалось и сменилось белым шлейфом.
      Относительно  заторчать бывалый северный народ не ошибся. Речевой информатор, в виде работника аэропорта, кляня нежданную головную боль: севший на вынужденную ИЛ-18-ый, пустив по боку всякую дипломатию, выдал правду-матку, — Сидеть вам три дня, ждать «тушку» из Красноярска, которая и выполнит рейс с вами в Норильск.  — Народ  на светлое будущее не надеялся, но взвыл, будто после недельного сидения неожиданно отменили обещанный рейс. — Войте, войте, — рассуждал про себя старый аэрофлотовский волк, — сейчас я буду разделять вас и властвовать. Способ примитивный, но при численном превосходстве мужиков беспроигрышный. — Он дождался спада негодования и тоном старого доброго шутника, не давая заподозрить себя в осуществлении коварного плана, жизнерадостно улыбаясь, сообщил, — Буфет будет работать круглые сутки с небольшими перерывами. Дамам и детям  выделят раскладушки, мужчинам их недостаток компенсируют  великолепным выбором вин из солнечной Болгарии! — Мужчинам краткое и глубокое по содержанию объявление пришлось по душе. Часть товарищей, летящих с жёнами, маскируя неизбывным горем затаённую радость, дарованную местным сомелье, засуетилась по поводу раскладушек, дабы с чистой совестью поскорее нырнуть в винные погреба буфета.
      Плоскость переживаний и радостей нашего героя не пересекалась с  общей пассажирской. Закончив приносить и собирать раскладушки, более  похожие на расчленённые жертвы  маньяка, орудовавшего топором, он поспешил из окружающей суеты на улицу. Морозный воздух немного взбодрил затурканный неприятностями мозг. Мыслительный орган, хлебнув кислорода, выдал краткий аналитический  отчёт, — Хатанга — сидим три дня. В Норильске, учитывая расписание, сутки, без учёта метеоусловий. Итого:  четыре дня плюс ещё не известно сколько. — Простенькое уравнение с туманным иксом привело нервную систему парня в полный упадок. Он стал тупо вышагивать вдоль построек аэропорта, удаляясь от него дальше и дальше.
      Влюблённый, утонувший в своём горе, не заметил  первых знаков накатывающей пурги. Когда дошло, он, по любимому выражению журналистов, оказался в «эпицентре событий». Удар ветра свалил его на землю, сбил дыхание, моментально нашпиговал снегом каждую складку одежды, каждую щель. Судьба  свела парня с забавным парадоксом: чтобы добраться живым до Светки, требуется откровенно дьявольское условие:  любую мысль о ней, о самой Светлане Владимировне Тумановой, затолкать подальше так, чтобы видно не было, в самый дальний, глубокий уголок головы, страдающей ежесекундно по ней. Жизнь была на его стороне и имела полное представление о нелогичном, но достаточно практичном устройстве человека: пуганёшь — душу в пятки прячет; надо вытащить из самого безвыходного положения —  бери за попу, там самые важные извилины для экстренных случаев. Парень, почувствовав её мёртвую хватку на упомянутом месте, простившись со светлым образом ненаглядной на некоторое время для мозгового штурма проблемы,  мобилизовал волю и дух. Только судьба не жаловала блицкриги, она тяготела к тягучим эндшпилям.
      Яростный порыв ветра выхватил из беснующейся снежной мешанины  человека и швырнул на обладателя парадоксального мышления, больно ударив рюкзаком, висевшим на нём. Дыхание парню перехватило, турбулентные потоки, создаваемые их телами, были перенасыщены жутчайшим перегаром, запахами застарелого пота, одежд незнакомца, незнающих стирки. Поперёк него желеобразным существом лежал равнодушный к происходящему пьяный вдрызг бич. Задача усложнилась, к решенной проблеме с образом любимой, добавилась христианская заповедь: возлюби ближнего, спаси, прояви гуманизм. Парень уложил смердящую размазню за себя, с подветренной стороны (не ради принципов человеколюбия, ради свежего воздуха), лёг на спину и, захлёбываясь ветром, захохотал. Он не спятил, чёрный юмор девчат, прядущих нить нашей жизни, веселил своей абсурдностью, — Ко мне у вас ничего личного, в садистских наклонностях вы не замечены. Вопрос, за каким хреном вы протащили меня замысловатым путём  до забытой богом Хатанги, если подопечного можно было заморозить круче серебристого хека ещё в ту пургу у общежития? — Известно, Мойры подруги ответственные, они не станут бросать и рвать нить из-за психанувшего клиента, несущего обвинительный бред, на то есть ответственные лица по вправке мозгов. В снежных вихрях над парнем зависла бабушка, та, из электрички. Она вкусно хрустела антоновкой и недобро улыбалась. Оставив яблоко, сурово сказала, — Ты, дружок, злишь своей привычкой: чуть поприжало, нытьё заводишь, так не пойдёт. На даче хорошо засранцу было, не ныл, здесь, гляньте, удары судьбы ему не любы! Слушай сюда,— продолжила голосом Ильи, — запомни, крепко запомни! Ты должен успеть хоть за секунду до 20-00 попасть в квартиру Светки. Отсчёт пойдёт после звонка из Архангельска, с железнодорожного вокзала. Учти, туда не пешком иди, подруга твоя может в раз сроки поменять. — Парень заткнулся, сообразив, — От нечего делать таинственная бабуля не будет по электричкам и пургам мотаться, по загородным дачам лазить, в окна подсматривать не станет. Компромат не возле подъездов собирает, её средствам сбора информации ТАСС  позавидует. — Его прошиб холодный пот, суть слов бабули дошла до самого сердца, — Мне счётчик включили, а я валяюсь, бича обогреваю! — Не замечая остервенелого ветра, он с пристрастием взялся за нежданного попутчика, но тот лишь мычал и пускал слюнявые пузыри. Сообразив, что перед ним просто безмолвный довесок к большой неприятности, он попытался освободить его от рюкзака, избавиться от лишнего веса. После нескольких бесплодных попыток понял: брезентовая тара наглухо пришита к бушлату, в ней или вино, или водка, сам  пускатель пузырей гонец, нарушивший инструкцию: по дороге не пить. Надежда на спасение уже не выглядела диковато, подкреплённая двумя предположениями: гонца ждёт снедаемая жаждой компания, которая может выдвинуться на поиски; гонца развезло в хлам, значит (если не надрался в стельку на месте), он прошёл приличное расстояние  и точка назначения недалеко. Умозаключения заставили пристальнее всматриваться в несущиеся вихри снега. Ему повезло, в миг относительного затишья совсем рядом моргнул жёлтый огонёк и тут же исчез, поглощённый налетевшей стеной снега. Мозг, пришпоренный неабстрактным образом смерти, ждущей его роковой осечки, успел запеленговать спасительный сигнал. Выложив ближнего своего вместо стрелки в определённом направлении, сориентировался параллельно ему, ухватил за воротник и, собрав все силы, рванул  вперёд. Светка, запрятанная на периферии мозга, вырвавшись на свободу, одним своим виртуальным образом удесятерила силы так, что он не снижая скорости, врезался головой в балок, угодив точно в дверь, с грохотом влетел в тамбур, не выпустив гонца из рук. Выдохнув на лету: спасены, рухнул на пол, увлекая за собой загремевшие вёдра и кастрюли.

      Борцы с зелёным змием, терзаемые жаждой,  на тарарам отреагировали мгновенно. Ещё не затих звон последней потревоженной кастрюли, а на пороге распахнувшейся двери местного «клуба по интересам» уже стоял человек. За его спиной прохрипело, — Сашка, опять дверь ветром выдавило? — Почта пришла. Правда, посылка в хлам пьяная, а почтарь… — он наклонился, потряс парня за плечо, — живой, показалось, что с напряги окочурился.
      Сашка подхватил парня под руки, отволок на нары. Проявляя благодарность и гостеприимство, стащил на пол, лежащее на них пьяное тело, освобождая место неожиданному гостю-спасителю. Вернувшись в тамбур, содрал с гонца ватник с пришитым рюкзаком и, схватив обоих за воротники, втащил в помещение. Аккуратно поставив рюкзак на стол, усадил на бочонок из-под сушёного картофеля нарушителя инструкции и врезал ему по морде. Коллектив загудел, мешая одобряющие наказание слова и непечатные изречения, полные восхищения, при виде каждой бутылки извлекаемой из рюкзака.
   — Если бы не парень, погнали бы без опохмелки к утру, а Витька, точняк, жмуриком стал. Гнида упрямая, сколько раз били, не меняет привычку.
   — Может ещё разок, под другой глаз, садануть? — выдвинулся к бочонку персонаж из угла.
    — Хватит с него. Наше винцо всё по счёту, целёхонькое. Видно, по ходу у корешей-рыбаков глотнул. Чёрт с ним, амнистируем заразу. Парню надо влить. Бедолага сообразить не может: ад это или рай?
   — С рюкзаком полным пойла везде рай, если бы утра, конечно, не было, — дружно заключила компания.
      Сашка помог парню сесть удобней, протянул кружку. Тот одним махом опрокинул содержимое в продрогшее нутро, закусил тушёнкой из стоявшей рядом банки. Мужики, соблюдая этикет, молчали, давая парню время оклематься. Он, несколько крабовато двигаясь, сел за стол, усмехнувшись,  сказал, — Утром в избе, вечером в балке.  На самолёт успел, да не туда прилетел.
   — Что за ребусы-шарады говорим? — спросил один.
   — Пассажир я, с ИЛа, севшего на вынужденную. Ещё утром был в тундре, первой вертушкой вывезли. Рейс на Москву перенесли на сегодня, успел на него, даже переодеться времени не было, одни сапоги на ботинки сменил. Так пёрло, но оказывается не в ту степь. Торчать здесь минимум три дня до красноярской тушки.
   — Причина гонки? — спросил Сашка.
   — Девушка не пишет больше месяца. Когда дозвонился, вообще ошарашили: не прилетай, так надо. Бред какой-то! Она любит меня! — почти криком закончил он и так саданул по столу, что пустые бутылки подпрыгнули и упали.
   — От баб все неприятности, — выдал классическое изречение сосед напротив.
   — Он, не реагируя на лаконичный афоризм, задевавший честь и достоинство не только женщин в целом, но и Светика в частности, продолжил, — Самое страшное, что мне необходимо попасть к ней как можно быстрее, иначе случится непоправимое.
   — Дурачок, непоправимое уже случилось, пока ты по полям шастал, твоя любимая десятерым дала, — засмеялся ему в лицо тот же визави.
      Парень вскочил, схватил его за волосы и принялся молотить мордой о стол.
      Народ  безмолвствовал.
      Сашка, выждав паузу, соответствующую мере возмездия, взял парня за руку и веско урезонил, — Лучше пока в Хатанге поторчать, чем на нарах в тюряге сидеть. Хватит, угрохать можешь. — Отпустив ненавистную башку, он сел, сжимая кулаки подрагивающих рук. Разводящий налил в кружки. Выпили. — Расскажи, как у вас  было, люблю про любовь. Всё равно пока пурга от нас не уйдёшь, — подсев  ближе, попросила, по голосу, женщина, а сразу и не разберёшь, так замаскировала морщинами разных видов её лицо бичёвская жизнь.
      Если, тогда, возвращаясь в Посёлок, он сомневался рассказывать или нет, то сейчас ни секунды.

      ВЧ — А урод с разбитой мордой?
      Автор — Они везде есть, в любом срезе общества найдутся. Ко всему, граница оглашения личных суждений слушателями очерчена достаточно убедительно и показательно. Да, дно общества, ниже не упасть — некуда дальше, но с его обитателями он работает каждый сезон и знает: различие с представителями других социальных ступеней невелико. Ещё неизвестно кто хуже, бич хоть предсказуем: нет водки — обычный человек со своими слабостями (со мной один работал, французских и английских классиков в подлинниках читал; надёжный, толковый работник; главное до алкоголя не допустить), макнул жало в бутылку — нет человека. С добропорядочным гражданином общества сложнее,  он и трезвый тебе на голову может накакать.

      Наливать не забывали, но слушали не перебивая. Каждый сюда попал не по распределению, не по личному желанию: не махнуть ли мне в бичи? У любого имелась своя история, были в прошлом семья, дети, жена, любовь, работа, всё было. И рассказывая, парень невольно цеплял за больное, теребил душевные раны обитателей балка затянутые коркой времени, провоцировал воспоминания о прежней жизни. Когда он замолчал, было лишь слышно, как потрескивают беломорины при затяжках, а женщина плачет.
   — Растревожил публику, ангел-спаситель, как Лизка плачет, припомнить не могу, — задумчиво сказал Сашка и, потрепав её по плечу, спросил, — Чего с гостем будем делать, Лизавета?
   — Чего думать, бери мешок со шкурками и дуй к Лысому, лишь непогода пойдёт на спад. За меха его Эльвирка в Москве в зад целовать будет. Небось, давно о шубе песцовой мечтает.
   — Сушнячок не замучает? водку в долг у нас не дают, живём по завету классика-экономиста: деньги — товар.
   — Выкрутимся, не в первой, а и страдать будем, так хоть по делу. Может, зачтётся нам наверху.
   — Гость, внимательно слушавший диалог, спросил, — Меня Лысому за шкурки сплавляют — понимаю. Он кто?
   — Командир ледового разведчика. Они на Диксон полетят, а там, пока завоз грузов идёт, можно хоть в Фергану улететь. По любому на материк раньше попадёшь, пока здесь красноярский дождёшься. Ладно, «Ркацетели» кончилось, спать давайте.

      Проснулись от крика Лизаветы, — Чего дрыхните? Солнце на улице, ледовик в любой момент может уйти! — Так они ещё не бегали, с отчаянным упорством не штурмовали снежные последствия пурги, увязая иногда по пояс. К самолёту успели в последний момент, экипаж сидел в креслах, прогревал двигатели. Сашка замахал руками, для убедительности запилил ребром ладони по горлу, показывая важность дела. Дверь самолёта открылась, техник спустил на землю лестницу, Сашка с мешком, после бега с препятствиями с трудом двигая ногами, залез внутрь. Вскоре дверь открылась, на землю полетел мешок, следом по лестнице скатился договорщик. Сердце парня упало. Сашка, не вставая, закричал, — Быстро в самолёт! Удачи! — Парень рвану к лестнице, дрожащие после бега ноги плохо слушались, соскальзывали со ступенек, техник за шиворот втащил его в самолёт.  Вскоре «Его Величество Ледовик Четырнадцатый» лёг курсом на Диксон.

      ВЧ — Пушнину пропьют?
      Автор — Нет, Сашка позже с оказией отправит  мешок на Диксон, где месяц базировался  ледовик. Не за деньги, в подарок Лысому.

      Когда Сашка ввалился в балок, Лизавета, увидев мешок, вздохнула:
 — Выходит, бля, не взял парня, видно, серьёзная причина у командира была, на шкурки он  бы клюнул.
   — Взял, летит спаситель Витюхи. Я лишь объяснил  суть дела и песцов как оплату предложил, ух он взвился. Обиделся шибко, мешок выкинул  и мне помог на полосу приземлиться, крикнув на прощание, — Зови своего страдальца!
   — Эх, совсем я мозги пропила, конечно,  он и так бы, без подарков согласился, они ж с парнем братья по разуму: один по Светке страдает, другой от Эльвирки свихнулся. Он сейчас на волне душевной, а мы ему: любовь выручай! и взятку суём. Помню, у меня было… — она не договорила, легла на нары и отвернулась к стене.
 
      В следующую пургу, вроде и пьяной не была, бросив от дверей, — Меня не ищите, — вышла на улицу и не вернулась. Весной нашли два вытаявших «подснежника», Лизы среди них не было. Скорее всего, она добралась до реки и там завершила свой последний путь, уйдя с ледоходом в небытие.

      Весной Сашка был далеко, с отрядом геофизиков  улетел на полевые работы. В один из дней, спустившись на реку за водой, он поскользнулся на подтаявшем грязном снегу около майны и ушёл в неё под лёд. Он не испугался, не стал хвататься за край проруби, а с облегчением подумал, — Ну, и хорошо, сам бы я не смог. Отмучался, и вспомнить доброго нечего, ладно, хоть парню успел помочь. — Сашка уже собирался глубже вздохнуть, чтобы вода быстрее сделала своё дело, как вдруг ноги заскребли по дну. Ломая заиндевелую корку льда его телом, течение вытолкнуло свою жертву из промоины. Выбравшись на крепкий лёд, он забормотал,  — Я понял, я понял: это мне за парня, последний шанс. Танюша, верь, всё будет по-другому. Я успею. —  Шурша обмерзающей одеждой, бросился к палаткам. Спешить ему, ой, как надо было: сегодня ждали вертолёт. Распадок, по которому вертушка выходила на них, имел две подлые особенности: звук двигателей становился слышным только на выходе из него, а низкая облачность, туман перекрывали проход внезапно и резко, как колотушка мышеловки. Поэтому борт появлялся неожиданно, а лётчики давали на выгрузку и погрузку минимум времени, ждать кого-то речи не было.
      Когда он влетел в командирскую палатку и выпалил, — Начальник, расчёт, к семье улетаю, — тот по его глазам понял: не гонит, решение бесповоротное. — Шуруй переодеваться, я заявление от твоего имени сочиню и подпишу, чтобы в конторе задержки не было. Вертушка на подходе.   

      Парень задумчиво смотрел на плывущую под крылом выбеленную снегами таймырскую землю, чуть шевеля губами, вёл неслышную беседу с ненаглядной. Скоро он задремал, убаюканный ровным гулом двигателей.
      Ему виделась дача, голая Светка в багряном  свете углей. Он смотрел на неё и не мог насмотреться, он пил её, но не мог утолить жажду видеть любимую, впитывать каждую чёрточку милого лица, утомлённого ласками тела. Недавняя близость не сгладила, она забросила на такие высоты приливы нежности, желание обнять, утонуть в её волосах,  что сердцё ошалело бухало в груди, и накатывались слёзы. Он тихонько прилёг рядом, стал медленно и осторожно, боясь потревожить, убирать пряди волос,  засыпавшие её лицо. Склонившись к ней, он поцелуем коснулся губ, она, открыв глаза, прошептала, —  Я люблю тебя…  Я ещё полежу, не тревожь меня, пожалуйста, извини. Ты просто смотри на свою Светку, просто смотри, она чувствует твой взгляд и ей хорошо.
    
 Влюблённые, выпив вина (жмите тёще – класс!), уплетали перегретые подгоревшие котлеты, тут же грызли яблоки, причём Светка постоянно хватала его половинку, посылали  вдогонку сыр, колбасу, варёные яйца.
   — Жор после этого всегда конкретный… — ляпнул он и осёкся.
      Ненаглядная старательно облизала ложку (девочки, специально для вас! — да! да! из нержавейки! такой и убить можно) и треснула  его по башке.
   — Опытный? Всё знаешь? Пришло время знания молодёжи передавать?
      Он испугался, побелел, покраснел, остолбенел. Светка, улыбаясь, потрепала милого за ушко.
   — Не трусись, не ты один со мной опытом делишься, скажи маме спасибо, помогают её советы. Я уже не девочка… — Теперь осеклась Светка, покраснев, опустила голову. Но женщина брала своё, грива жёлтых волос взлетела, Светка, запрокинув голову, звонко засмеялась и, вдруг резко оборвав смех, ледяным тоном пригрозила, — Не вводи во грех, иначе «аптечное дело» доведу до конца. И ещё вот что…

      Автор — Ой, не терпится вставить, дурачок языкастый с перепуга не замечал:  Светка улыбалась, Светка ликовала, Светкины глаза кричали: люблю, люблю!
      Женщина,  однако,  сказал бы чукча.

   — Стыдливо опустив глазки, она тихо сказала, — Пожалуй, одного раза хватит, от неумеренного питания я за день растолстею, и ты разлюбишь меня.
   — Он вкрадчиво спросил, — Мама не говорила, что можно наоборот, один раз поесть а…
   — Мама советовала: не наедаться перед…
      На пол грохнулся поднос  с остатками трапезы, разлетелись в дребезги две последние чашки.

      Из пилотской кабины вышел второй пилот, выведя пассажира из транса, поинтересовался, — Где твоя головная боль живёт? — Несчастный, подскочив, выкрикнул сладостное для него название города. Мозг, затуманенный гражданкой Тумановой, любое  фантастическое толкование вопроса заданного лётчиком, не лишал реального воплощения. Глаза его полыхнули огнём надежды. Пилот, прочитав сумасшедшую мысль парня, весело загоготал, — Два ненормальных на борту, учитывая, что один из них командир корабля, явный перебор. Хорошо он не додумался до подобной  авантюры, иначе мы давно бы ледовую обстановку реки Москва изучали. Повезло тебе дружище: на Диксоне ИЛ-76, на Архангельск пойдёт, а оттуда, по примеру Ломоносова, можешь пешком в столицу рвануть. Молись вашим Венерам и Афродитам о недопущении непогоды в порту посадки.
      Он закрыл глаза и тихо  произнёс, — Света, Светочка, Светуля, я успею, только дождись. — Печальный лик любимой не возник в воображении, ненаглядная, проигнорировав настоящее, вернула мил-дружка на дачу.
      Светка в сари из простыни внимательно всматривалась в своё отражение в зеркале, искала перемены и не находила. Она принимала грациозные позы,  делала выразительные  жесты, пристально изучала отражённые черты лица. Не смейтесь, Светка искала в отражении Женщину. Милая, милая Светка, ты давно была женщиной. Ты наивно полагала, что эта единственная ночь в жизни каждой девушки и есть её рождение. Помнишь, в школе мальчишки не дёргали за косы, беспрекословно подчинялись, робели  рядом и смотрели на тебя как на девочку значительно старше, чем они? Тогда и ты, и они не понимали: в тебе пробудилась  Женщина. Мальчишки неосознанно чувствовали  её, как человек чувствует взгляд притаившегося зверя невидимого в густой траве. Но если зверь прятался, то ОНА, набирая силу, выдавала себя словами, поворотом головы, интонациями голоса, взглядом и движением рук. Мужчина, находившийся в твоих ровесниках в эмбриональном состоянии, знал о ней, но его слабый голосок вызывал у них лишь подобие трепета троглодита перед таинственными силами природы. А она, постепенно вытесняя девочку-подростка, учила и вела по скользкой тропе через естественные для девчат в этом возрасте заблуждения и соблазны. Женщина говорила тебе, — Ты что, маленькая дурочка мазаться всякой дрянью? Ты так слаба и беспомощна, что глупо надеешься на всякие баночки и столбики помады? Или ты мечтаешь о безмозглом простаке, клюющим на нарисованные брови и губы? Запомни: в тебе я — Женщина, и этого достаточно, чтобы встретить своего единственного мужчину.

      Светка, почувствовав его взгляд, оглянулась. Он, подперев подбородок кулаками, улыбаясь, зачарованно смотрел на неё.
   — Хочешь, я начну краситься?
   — Зачем?
   — Чтобы нравиться тебе.
   — Интересно, следуя логике, ты мне не нравишься, а потому предлагаешь охмурить парня с дивана всякой разноцветной фигнёй.
   — Ты антагонист  косметике?
   — Отнюдь, я за грамотное её применение. Вас, Светлана Владимировна Туманова, я люблю, какая Вы есть и не хочу, чтобы между нами стояло крашеное собачье сало и сажа из резинового сапога. Но (между тем апологет чистого лика, уже подкатил к ненаглядной, в объятия прибрал) ваше желание — закон. Уж если сам Александр Сергеевич соглашался:  чему бесплодно спорить с веком, я уступлю. Открою Вам тайну: я с ума схожу от запаха вашего тела и с ужасом представляю, как он сгинет, забитый вонизмами  алчных парфюмерщиков.
   — Ты меня сразу разлюбишь?
   — Ага. Примешь ванну — опять втрескаюсь по уши.
   — Не муж, спаниель какой-то…  — послышалось уже с дивана.

      Радист без перерыва вызывал коллегу в Диксоне  и даже на частоте его любительского передатчика. Ответа не было, хотя совсем недавно слышали его позывные. Увы, ирония судьбы. Он слышал призыв ответить, но жестокий приступ радикулита свалил его со стула на пол.  Надо отметить, любые «радиоигры», использование эфира для решения  личных проблем, тогда не только не поощрялись, но и наказывались. Радисту о возможном «на-на  по попе» напоминать было лишним. Бросив наушники, он взмолился:
   — Командир, не выходит старый хрен на связь, засекут нас, задницы поотрывают!
   — Будешь на меня валить, а сейчас стучи всем в эфир: кто слышит, пусть долбит этот позывной, пока отбой не дадут, а кто достучится, должен передать: Лысый вызывает!
   — Ооо! — застонал бедняга, — не миновать нам Конторы Глубокого Бурения (КГБ)! Чёрт бы вас всех побрал на своих девках помешанных! Везёт как утопленникам, летим с двумя психами. — Лоб его покрылся испариной, и лик омрачился  думой, но послание радиолюбителям ушло. Он снял наушники, равнодушно и задумчиво произнёс, — Из самолёта, что ли, выпрыгнуть, может, полегчает, а, командир?
      Прохождение было великолепным! Благодаря всяким отражающим слоям в атмосфере их услышали в самой дальней дали. Эфир взорвался, ну, как сейчас интернет, например, по поводу фото тётки с четырьмя титьками. Коротковолновики всех стран и континентов азбукой Морзе, микрофоном на всех языках мира вызывали и отсылали неизвестного им адресата к Лысому. Спасла положение пришедшая от подруги жена Валентина, супруг которой извивался на полу от боли под верещащим передатчиком.
   — Валюха! — заорал он, — отбей им: принято! конец связи! спроси у Лысого,  что за пожар у них.
   — Верная подруга, сама подсевшая на эфир, надела наушники, застучала: принято, СК. Связавшись с ИЛ-14, сказала, — Надо в порт бежать, мужиков с грузовика, идущего на Архару, попросить задержаться под любым предлогом до посадки ледовика. Очень надо. Ты, любовь моя скрюченная, терпи, а я в порт. Может упорхнуть наша птичка.

      Валентина одолела половину дороги, когда над её головой со знакомым бренчащим звуком двигателей, прошёл ледовый разведчик. Можно было поворачивать обратно, «четырнадцатый» сядет раньше, чем она достигнет цели, но женское любопытство, подкреплённое надеждой застать на земле  борт на Архангельск и узнать причину просьбы о задержке, гнало дальше любительницу новостей из первых рук.
      Лысый, поднимаясь на борт 76-го, застонал, увидев Валюху, летящую на всех парах к самолёту, — Почему она? — ответив себе, — Доброе дело — ненастоящее доброе дело, если оно не наказано. — Жену друга-радиста он знал хорошо, особенно черту характера: дотошное любопытство, способное выпотрошить от головы до пяток любого, обладающего новостями или интересующими её данными. Бегать от информационной  фанатки не имело смысла. Спуститесь вы на дно морское, она последует за вами, не отвяжется, пока не убедится в стерильности вашей памяти. Просто послать её подальше было невозможно, жертва под гипнозом глаз и голоса Валентины буквально сгорала в пламени стыда от одной мысли, что способна что-либо утаить. Самолёт требовалось срочно изолировать от приближающейся угрозы: вылет мог задержаться на долгое время. Повезло, парень забрался в борт первым, она не успела увидеть незнакомца. Лысый, быстро и кратко изложив суть дела и грозящую всем опасность в лице Валентины, стремительно покинул самолёт. Он решил принести себя в благодарную жертву богам, которые не угнали самолёт на запасной аэродром, позволили несчастному влюблённому продолжить путь. Подбежавшей Валентине, точно мог умереть от распирающих его новостей, интригующе прохрипел, — Валюха, пошли к вам, такое расскажу — не поверишь! Кроме меня в Хатанге только двое знают.

      Я сначала удивился: чего он о парне расскажет, если Сашка дух дольше переводил, чем о его горе толковал?  Потом сообразил. Надул Лысый богов, он жаждал общения с Валентиной лишь на одну тему: моя девчушечка ненаглядная, Эльвирочка сладенькая моя! Диву даёшься, как такой влюблённый остолоп, летающий в Арктике, не прощающей малейшей ошибки, не угробил экипаж и самолёт?! Дуракам и влюблённым везёт? Здесь другое, помните племяша?  — мухи отдельно, котлеты отдельно. Эльвиру я видел, имел счастье лицезреть. Обычная девчонка, не будь той почти детской искренности и божьего дара: сопереживания, притягивающего  к ней любого, как костерок замёрзшие руки. Догадаться нетрудно, годами  моложе нашего полярного аса. Конечно,  в головах моментально щёлк! — Знаем эти способности дёргать за нужные струны! На деньги сучка московская клюнула. Вытянет накопления из мужика и адью ручкой сделает. — Ну, само собой, у нас все сучки корыстные лишь в Москве живут, а за МКД-ом  сплошная святая невинность  засела. 

      Познакомились они около года назад, когда подходила к концу трёхгодичная ссылка в ЦРС (центральные районы России) Василия Петровича Иванова, первого пилота ледового разведчика ИЛ-14, знакомого нам как Лысый. Да, друзья мои, он оказался в натуральной ссылке по воле рокового случая.
      В тот день они вылетели на поиск прохода в ледовых полях в районе пролива Беринга для каравана судов, идущего из Находки. Рядовое задание, только переменчивая погода может одним махом сделать его трагической историей или случаем с далеко идущими последствиями. Так оно и вышло. Экипаж добивал последний квадрат, когда с востока стал надвигаться туман и снежный фронт. Можно бросить и улететь, но какой смысл во всех переданных координатах прохода, если выход на чистую воду не ляжет на карту штурмана ледокола? Вот и утюжили галсами пространство, упустив время на отступление. Мышеловка захлопнулась.
      Эх, почему книга не о лётчиках?! Сколько бы сведений по штурманскому делу, полётам по приборам, о радиомаяках и даже трубке Пито я вывалил бы с наслаждением на ваши головы. Скажу одно, и поверьте: ничего не работает в таких условиях, спасают только опыт, интуиция, хладнокровие и... везение.
      Им повезло, они заметили мелькнувшую в разрывах тумана неизвестную взлётную полосу. Всякие маневрирования положенные по инструкции исключались, окошко могло  закрыться в любую минуту. Бедный ледовик буквально плюхнулся на бетонку незнакомого порта. Радость спасения быстро померкла: за стёклами кабины мелькали самолёты с опознавательными знаками USA. Полное  дерьмо — они на Аляске! Спецназ их не штурмовал, всё было корректно, через форточку пилотской кабины передали кофе, бутерброды; поинтересовались: нужна ли помощь. Через короткое время, сообщив о лётной погоде на нашей стороне, разрешили взлёт. Ребята, облегчённо вздыхая,  шли к родным берегам, а следом летела телега протеста правительства США  правительству СССР о нарушении воздушного пространства их государства. Несомненно, все всё прекрасно понимали, но загремел наш парень с высоких широт в деревню, к тётке, в глушь, в Саратов. По-другому Московскую область после Арктики Лысый не воспринимал. Около нового воздушного пристанища Василий Петрович встретил свою судьбу, в каждый погожий день сидевшую на лавочке. Разбитое предательством парня сердце Эльвиры находило успокоение в гуле садящихся и взлетающих самолётов. Они словно уносили и растворяли в синеве небесной кусочки её горя. Попробуй, разберись в этой жизни: одному надо переться за единственной за семь тысяч километров, а другой достаточно не дёргаться и сидеть на лавочке, правда, в нужном месте и нужное время.

      Пожалуй, достаточно, с индейцем короче вышло, а тут зацепился и несёт. Здесь вы от меня страдаете, а там Валентина, наливая двадцатый стакан чая, проклинает в душе и Лысого, и Эльвирку, слушая бесконечную пластинку влюблённого страдальца в разлуке, постоянно подскакивающего со стула и представляющего в лицах романтическое прощание со своей девочкой у ревущего моторами самолёта.

Глава  третья
      Несмотря на кружку крепкого кофе, парень уснул, а могучий ИЛ, пробив облака, вынырнул  на поверхность моря солнечных лучей, заскользил водомеркой на Архангельск. В голове  несчастного пилигрима любви мозг изловил виртуальную Светку. Нахваливая её за МЧС-ские подвиги, он непрозрачно намекнул, — Беда, бедой, а голой перед  мужиком для поднятия боевого духа Вам, мадам, побегать или продефилировать, можно и без этих сексуальных  выпендронов, жизненно для него необходимо.  — Светка не стала ломаться, ей самой осточертело  мотаться, как пожарному в брезентовой робе по очагам возгораний.  Она по страстности и открытости своей натуры всё скинула с себя прямо у колонны на танцах. Назначенный небесами спасителем девы, уверявший, что видит только её глаза, воровато закосил глазами значительно ниже сводящих с ума серо-голубых очей. И надо же, пройдоха, в реальности лип к ней чище скотча, а тут, смотрите, пионером заделался, танцевал на расстоянии двух вытянутых рук. Светке, как женщине, по природе своей, надо чтобы обняли, говорили и говорили только о ней, а глядеть на него, выделывающего без штанов всякие танцевальные па на фиг не надо, ничего там у мужиков принципиально нового нет. Кого голой обезьяной удивишь?
       Опа, получается, я и его без штанов оставил? Слова об этом не было, сам скинул! Не зря его Владимировна во всяких  развратизмах  уличала, тот ещё гусь.
      Подруга недолго терпела любовь глазами. Голосом Масяни (извините за анахронизм,  уж больно в жилу мартовские тезисы мультяшной дамочки) выдала комментарий  его действиям, — Все мужики — козлы! Похотливые бараны! — и, показав изящный кукиш, скрылась за судьбоносной колонной.  Любитель жениной клубнички, не изменяя традиции эмоционально реагировать, как на появление, так и на исчезновение ненаглядной, дико взвыл, — Светка, вернись! Приеду, всех поубиваю! Тебе все ноги повыдёргиваю, любимая! — Бортинженер, зашедший глотнуть из термоса чая, шарахнулся при жутких звуках, треснулся головой о шкафчик, плеснув нечаянно бодрящим напитком в лицо орущего. Парень заткнулся и обиженно протянул, — Светик, ну, хорошо, спряталась, а плеваться зачем? — Мужская гордыня, очнувшись и сообразив: рогатое, вонючее домашнее животное и сексуально озабоченный поставщик шкур для модных полушубков — он, плевок не просто в лицо, не переубеждайте, в рожу ненавистную, бросила рассвирепевшего мужа к колонне, по которой он крепко засадил кулаком.  Опорный элемент танцзала с ответом на агрессию не задержался, не спасовал пред психанувшим и отвесил чувствительную оплеуху. Парень, проанализировав произошедшее, сделал мудрый вывод, — Светик, точно, не появится, а о: разденется думать нечего — раз; колонн в зале не счесть, возьмись они дружно за него, то синяк от тестя кокетливой мушкой на лице придворной фаворитки покажется — два; линять надо с этого сна — три. — Что он незамедлительно выполнил.
      Парень открыл глаза и с сочувствием спросил бортинженера, на лбу которого наметилась шишка, а под глазом наливался фиолетом  роскошный синяк:
    — Дорогу не хотел покупать?
   — Авиатор был не из трусливых, однако, судьбу не стал испытывать, решив: подкидыш рехнулся на любовной почве и ему надо подыграть, чтобы не спровоцировать новый приступ, поэтому заискивающе объяснил, — Согласись, как нормальный человек, зачем она мне, если на неё «ильюшин» сесть не может.
   — Паренёк внутренне подобрался, подумав себе, —  Эге, адекватом  ответик не попахивает, несомненно, он во время припадка все углы башкой посшибал. Он, гад полоумный, сон мой на мордобой перевёл! Засветить, что ли, разок за голую Светку? Хотя не стоит, словом её не задевал, на прелести взором не покушался. Хватит с него контактов с самолётной мебелью. — Чуть подумав, посоветовал, — На ИЛ-14-ом  сядешь запросто, самый лучший самолёт.
   — То есть, — неожиданно завёлся инженер, — кусок старой дюральки ты ставишь выше моего красавца? — поводя рукой, почти шипя, спросил раненый в самое сердце полное любви к чуду авиационной техники красавцу ИЛ-76. — Кстати, не за «Спартак» ли болеет наш любитель антикварного авиахлама? — решил он (вдруг угадал со «Спартаком»?) резко углубить их антагонизмы и поскорее получить казус белли — повод  для начала военных действий на морде фаната-супротивника.
      Чёрная буря, закрученная Светкой, долго надрывающая  душу, требовала сброса тёмной энергии. Парню футбол был до лампочки, как и межфанатская рознь, только сейчас мнимая оскорблённость спартаковского болельщика позволяла надёжно  втянуть противника в бой. Он не стал продолжать словоблудия и со словами, — Получи, гнида конская! (ФК «Спартак» носит неофициальное название: мясные или свиньи, ЦСКА  кони) боднул головой приверженца непарнокопытных.
      И грянул бой! Отсек (так, закуток), где сцепились непримиримые болельщики, две не совпадающие авиационные симпатии, совсем не кухня в квартире Светки, руками не помашешь, борцовский приём не проведёшь, отчего битва уподобилась схватке пауков, но даже не в банке, а в пузырьке из-под зелёнки. Хитом бойни явилось взятие за грудки с последующими ударами о силовые элементы фюзеляжа. Махина ИЛ-76 чувствовала богатырские впечатывания в свои бока, датчики сработали. «РИТА» (речевой информатор, но раз сокращённо  РИТА, значит, электронная особь ж. р.), забыв нейтральный, без эмоций тон и не провоцирующую лексику, заложенные в программу, заверещала в наушниках экипажа, — Какого хрена сидите, неужели не слышите? — два дебила  своими дынями самолёт ломают!
      Вы думаете, все так и бросились на поле битвы? Отнюдь, на то и капитан на корабле, а на воздушном судне командир, чтобы не допускать никакой самодеятельности, управлять ситуацией, гасить панику. Командир посмотрел на второго пилота и кивнул головой, тот, предвкушая потеху, с удовольствием отбыл  выполнить приказ. Сомнительно считать, что драки  между членами экипажа на борту, да ко всему находящемся в воздухе, приветствуются, как мероприятия,  укрепляющие спайку коллектива. Второй был ушлый тип и мог из любого случая извлечь выгоду, не нарушая инструкций. Благоприятный для себя момент он учуял моментально: в неразберихе поединка сунуть разок в глаз инженеру за уведённую прямо из-под носа дивчину. Ему бы вспомнить строки старой песни и пофилософствовать:
       В жизни всему уделяется место,
      Рядом с добром уживается зло.
      Если к другому уходит невеста,
      То неизвестно кому повезло.
Но, видно, задача молодости: как можно больше наломать дров. Действительно, зачем нам в зрелые годы жалеть, — Эх,  дурак, в глаз хотя бы тогда заехал!

      Появляется персонаж окрылённый надеждой на сатисфакцию, а ребятки уже до братания дошли. Инженер, сообразив, чего у второго рожа светится, говорит обретённому в бою другу, — Уважаю тебя, лётчик ты в душе, а этот крендель, мало того, что за киевское «Динамо» болеет, он всех женщин нехорошими изменщицами считает!  — Для нашего парня сама по себе подобная жизненная  позиция чище красной тряпки для быка (брешут, дальтоники они), а учитывая не остывшую боевую взвинченность головы и рук, она послужила сигналом к атаке на огульного хаятеля лучшей половины человечества.  Угадал инженер больное место в душе пассажира, страдающего по далёкой Светке. Два кулака мелькнули в воздухе. И не важно, что один разил искренне, от чистоты чувств своих,  другой совершенно в корыстных целях, фингалы у коварного мстителя расцвели под глазами — не отличишь.
      Когда второй сел в кресло, весь вид его выражал глубокое неудовлетворение крушением мстительных надежд, а раскраска окологлазия сильно смахивала на винни-пуховскую. Но дисциплина превыше личного! Он чётко доложил, — На борту всё нормально, предпосылок к происшествию и аварии нет.
      Чудненько! Архангельск по курсу. Идём на посадку.

      Как распрощались мужики? Нормально распрощались. Парень, остыв и признав несколько прямолинейным несогласие с другой точкой зрения на верность женщин, предложил второму засветить ему в глаз. Коварный лётчик не был лишён благородства и, считая его слепым орудием в руках инженера, пожатием руки закрыл вопрос о компенсации. Горячо поблагодарив за помощь, извинившись за причинённые неудобства, наш герой рванул на железнодорожный вокзал.

      На раковины междугородних телефонов он смотрел, как алкаш на бутылку водки после мучительного решения покончить с пагубной привычкой. Устоял, не позвонил. Он понимал, — На первый звонок поднимут трубку, им в голову не придёт, что это я сигналю из Архангельска, на второй звонок ответа  не будет. И любительница  антоновки не пугала, конкретно заявила:  отсчёт пойдёт  после звонка. А вдруг, позвонив, я бы сломал ногу, заболел африканской чумой, меня бы сбила машина? Поэтому сначала билет, звонок перед отходом поезда. — Его отчаяние смягчала вера, — Тебя гонят, бросают трубку, ничего не объясняют, но где-то там, глубоко-глубоко в душе Светки, залитой неизвестным горем, прячется  огонёк надежды на твоё возвращение. — Вера, верой, да зуд позвонить после её нашёптываний не унимался. Пустившись на самообман, он подкрепил надежду робкой фантазией, — Рискнуть, а? Вдруг они, поражённые географией телефонного вызова, смягчатся и пойдут на контакт? Маловероятно, — осадил он себя, — Светка всегда доводит до конца задуманное и не отступит. — Его  озарило, — Почему на поезде? Сказано: после звонка с вокзала… — Озарение исчезло как след падучей звезды. Гусь, сидевший в корзине дедка в старом кителе железнодорожника, больно ущипнул его за руку. Дед, кому-то погрозив пальцем, строго и с обидой сказал, — Моя бабка отродясь болтушкой не была, словами зря не сыпала. Коли умный человек  — поймёт, а случись дурень — пусть себя винит, что услышал то, что хотелось услышать. — Драчливая птица, подмигнув парню, возразила хозяину, — Брось, наш по истрёпанности нервов вильнул мыслишкой, он вообще отчаянный любитель железнодорожного транспорта. — Нацелившись на палец, гусь вкрадчиво спросил, — Да? — Парень вытянулся в струну и, чеканя слова, пропел:
      Железная дорога — характеры крутые.
      Дорога-то железная, а люди золотые!
      Купив билет, он напрасно терял время у телефона — они поняли: В Архангельске у них никого нет, а потому, неважно, как он туда попал, звонит он.
      Девки, что ж вы, тра-та-та, такие упёртые, даже, если любите?

      Не знаю, изменилось ли что сейчас, а в те годы железная дорога между Архангельском и Москвой немногим  отличалась от просёлочной. Она беззастенчиво качала  и швыряла вагоны замысловатым профилем рельсового пути. Полный стакан чая через короткое время добрую  часть содержимого выплёскивал на столик. Пейзажи,  мелькавшие за окном, разнообразием не баловали (да уж, не Таити Север России), но душу умиротворяли, особенно после  нередких на станциях вышек с часовыми, колючей проволоки, лающих собак, охраняющих зеков, занятых на деревообрабатывающих предприятиях.

      Парень не замечал ни того, ни другого. Воздушная гонка закончилась, вереница новых лиц и событий сошла на нет, и в качающемся полупустом вагоне немыслимая по боли тоска взяла его в оборот. Возможные  и невозможные думы о нежелании Светки слышать и видеть его, ходили по кругу, задавали одни и те же  вопросы, не находя ответов. Ни в одном из писем намёка на возможную причину опалы не было. Да, иногда она посыпала перцем и гадским порошком отпечатки губ, но то понятно: при каторжных сроках и расстояниях ревность поднимала голову, требуя профилактических мер в комплексе с чувствительными авансами мести за то, что приснится и подумается измученной тоской девушке.

          Кто-то похлопал его по плечу. Он поднял голову, в проходе стояли несколько человек с недружественными выражениями на лицах. В соответствии с протоколом поведения блатных свор, кривляющаяся шестёрка, выгибая пальцы, шепелявила приглашение поговорить в тамбуре. Парень посмотрел каждому в глаза. Они поняли:  застывшая дикая боль в его взгляде вот-вот обратится в безоглядную, всёсокрушающую  ярость. Делая примирительные жесты, иногда оглядываясь, они убрались из вагона. Отупев в мучительной круговерти предположений и отвергаемых разумом невероятных догадок, он уснул. Я же изменю традицию: чуть уснул — айда в сон с ненаглядной в главной роли, загляну в сновидения  Светки. Интересно, какие они  женские сны?

      Признаться, что-то расхотелось в сновидения Светланы Владимировны заглядывать, чую, ничего хорошего мы там не увидим. Нет, обещал, надо выполнять. Только я пока один, на разведку схожу.
      Лежит Светка, волосы разметались по подушке, лицо грустное, со следами слёз. Иногда быстрой гримаской пробегает отражение невыносимой душевной муки, губы чуть заметно  двигаются в неслышной нам с кем-то беседе... Простите, не пойду в её сон, одной этой картины, о, по горло хватило! У парня, допустим, любую бы жуть больного воображения увидели бы, а всё б понимали: главного он не знает. Ага, и мимо его сна мы пролетаем.  Парень, почувствовав чьё-то прикосновение, открыл глаза. Перед ним стояла проводница.
      Татьяна,  ещё проверяя билеты,  отметила парня, во взгляде которого кроме откровенной тоски и неизвестного терзающего вопроса ничего не было. У неё без всяких дальних прицелов и подспудной надежды на возможные близкие отношения возникло желание, словно пообещала кому, оберегать его в дороге от неведомых бед.
      Одну нежелательную встречу, но вполне ожидаемую для этих краёв, с жителями, бывшими сидельцами за колючей проволокой, она на счастье парня увидела. Местный колорит и нравы лучше всего характеризуют слова молодого милиционера, с которым я познакомился, будучи в патруле на станции Плесецк: «Отправляясь на вызов усмирять  разбушевавшегося мужика или пьяную компанию, не знаешь, вернёшься живым или нет. Они, не задумываясь, хватаются за топор, нож или дрын, они не боятся нового срока».
      Пристально посмотрев ему в глаза, она сказала, — Я знаю, ты не боишься, ты сразу забыл их, стоило им уйти, только они могут вернуться. Видишь ли, против тебя такие не имеют ни злобы, ни ненависти, просто ты не подчинился, не сыграл по их правилам,  за это наказывают. Сейчас, скорее всего, выпьют водки, подогреют гонор и вернутся. Думаю, ответ на вопрос,  мучающий тебя, важнее пустого геройства при раскладе: один против пяти. Чуть помедлив, он поднялся и последовал за ней. В купе сел на лавку, наклонив голову, упёрся взглядом в пол. Татьяна налила из термоса  в кружку чай, протянула ему, —  Пей, на шиповнике настоян, сейчас витамин С взбодрит. Куда мы такие озабоченные едем, что за печаль нас гонит?
   — Извини, я устал рассказывать свою историю от Посёлка до Архангельска. Её уже и в Хатанге, и на Диксоне знают.
   — Обидно, все севера знают, одной мне не желаешь открыться. Замысловато ты добирался. Нелётная?
   — До Норильска не долетели, движок загорелся, сели в Хатанге, потом хорошие люди помогли добраться сюда на перекладных.
   — Где конечная остановка?
      Стоило  ему произнести название города, лицо как утюгом разгладили, а из глаз исчезла печаль.
   — В нём Светка моя живёт, — пробиваясь через сбои дыхания, прошелестел он имя любимой.
   — Горе-то в чём?
   — Перестала писать. Когда дозвонился, сказали, чтобы не приезжал.
   — Блуданул, а она узнала?
   — Ты не представляешь что для меня Светка! Я с ума без неё схожу! Она мне Небом предназначена!
      Парень, сам того не ожидая, пошёл рассказывать на одном дыхании, прервался, когда Татьяна вышла из купе при остановке поезда на очередной станции. Вернувшись, сообщила, — Угадала, тебя старые дружки спрашивали, сказала: только сошёл. Повезло нам, на следующей выходят, если б застукали, обоим бы досталось по самую завязку. Продолжай, я давно ничего в этом купе хорошего не слышала кроме матов да желаний быстрее под юбку попасть. Верить перестала, что такие истории случаются в жизни. Одна грязь кругом. — Он продолжил, а когда закончил повествование, Татьяна, с надрывом вздохнув, с обидой заговорила:
   — Мне за что, за какие грехи судьбину горбатую нарисовали, или посчитали, если мать рано умерла, да при батьке пьянице росла, на хрен ей счастливая доля? — в дерьме привычнее бултыхаться. А действительно, зачем?  Денег хватает; отпускники попрут, налевачу полные карманы; мужики — искать не надо, сами валом валят, только трусы успевай снимать. Любая от зависти сдохнет, — злым шёпотом закончила она и, уронив голову на руки, разрыдалась.
   — Парень сел рядом, обнял, стал успокаивать, — Ты брось железку, найди нормальную женскую работу, мужика захомутай и короедов ему нарожай. Всё поменяй, забудь.
   — Попробуй, захомутай вашего брата, вы ж как чуете, что до вас тут не один побывал, каждому на утро японский флаг подавай.
   — Какой флаг?
   — Простой, белый, а посередине доказательство: целкой была, не шалаву взял!
   — Брось, подобные строгости, пожалуй, лишь в глубинке сохранились. Женщины с детьми по три раза замуж выходят.
   — Разведённая и дети совсем другое дело, наоборот, как положительная характеристика с места работы:  человека за бумагой не видно, а отзывы хорошие. Большинство мужиков желают целину поднимать, а у самих плуг до половины от пахоты по разным полям сточен. Языки у вас поганые,  длиннее, чем у баб. Парень уломает девку, мозги забьёт  сладкими словами, переспит — давай трубить о своей победе, будто Рейхстаг штурмом взял. И пошла о ней слава гулять. Другой уже под юбку хозяином лезет, а встретив неожиданный отпор похотливым рукам, злится, мол, сучка, тому дала, а сейчас неприступную из себя корчишь? Хорошо так завалит, а то и по морде может заехать в качестве успокоительного. Твари вы. Светка, поди, целёхонькой досталась? Вижу, ишь рожа засветилась, первым пенку снял. До неё, небось, не одна была, единственную искал, а им  молва клеймо ставила: на передок слаба.
   — Постой, перегибаешь, так рассуждать — всем девчатам после первого раза дороги в шлюхи не миновать.
   — Конечно, не так, от обиды: в чём моя вина? за что? Мне только пятнадцать исполнилось, когда батин собутыльник изнасиловал, не сама под него залезала.
   — В милицию бы заявила!
   — Ага, пока бы разбирались, в такой бы грязище извалялась и славу моментально на весь район получила. У нас как: сучка не захочет, кобель не вскочит. Сама виновата.
   — Отцу бы сказала.
   — Много ты пьяному расскажешь?  — Таня заплакала, — его посадили, на зоне и умер.
   — За что?
   — Из-за меня. Поссорились они по пьянке, батя тому и говорит: «У  меня кроме водки хоть девка растёт, а ты пустоцвет сраный!». Гад заржал: «Была девка — сам проверил!». Отец хвать нож и в пасть ему впорол.
      Татьяна замолчала, отвернулась к окну. За стеклом, как её дни, была сплошная чернота, и от этого казалось, что качания вагона, стук колёс  на стыках — всё обман, поезд, как её жизнь,  давно стоит на месте.
   — Парень тронул её за руку, — Со мной тогда, чего возишься?
   — Верно, хранитель небесный позаботился. Как увидела твои глаза тоской дикой залитые, ровно шепнул на ухо кто: спаси и сохрани. Знать, в ангелы меня на время произвели, коли любовь такую в мой вагон подсадили.
      Татьяна замерла, посветлела лицом и вдруг, упав перед ним на колени, голосом полным радости от найденного решения, которое всё изменит, перевернёт её жизнь, горячо зашептала, — Ребёнка от тебя хочу. Я чистая, проверялась, словно готовилась к этой встрече. Она не случайная. Как узнаю, что забеременела, уйду с железки. Должок у тебя: зашли бы те уроды в купе, застукали, тогда бы неизвестно разговаривал ты со мной сейчас или…  нет, нет, не то говорю. Извини. Светка простит, это не измена. Ты только не таи, расскажи ей про меня. Она поймёт. Я чувствую: наша встреча  последний шанс, подаренный судьбой, вырваться из грязи.
      Она зарыдала, уткнувшись в его колени. Вагон мотнуло, дверь в купе приоткрылась, качнуло в другую сторону, дверь поехала, щёлкнула замком, оставляя нас со своими догадками.

      Была середина дня. Он вышел на площадь трёх вокзалов. Голова гудела, сердце бешено колотилось: скоро он увидит свою Светку, он успевает до рокового срока! От близости сладостной цели его трясло, нервы расслабились. Светка царила в голове, постоянно манила пальчиком, как в сквере их первого вечера. Очевидно, испытывая вину, что так быстро смылась за колонну в последнем сне, за обворожительный, но кукиш и нелицеприятные характеристики  мужчинам, показала несколько дачных видеороликов. Приятно, когда кто-то признаёт свои ошибки, только видеоряд,  предложенный Светкой, так шибанул парня, изголодавшегося по подруге, что он, отключившись от реальности, въехал своим видеосалоном в реальную телефонную будку. Мозг, ошалевший во время просмотра, переключиться не успел, и хозяин, увидев за стеклом телефон, бросился к нему, не меняя курса. Милиционер, стоявший рядом, проявляя милосердие, спросил:
   — Скорую вызвать?
   — Они знают? — с затаённой надеждой откликнулся он на помощь.
   — Возможно, — не очень уверенно, опираясь на житейский опыт, ответил страж порядка, — они, врачи, всякие бывают.
   — Может быть, вызвать, вдруг помогут, повезёт, знающие приедут?
   — Попробуй воспользоваться дверью, эффект будет поразительным.
         Я от Светки дачной не отошёл, и вот вам в помощь доброхот:  мент шизанутый! — подумал он в отчаянии, но вслух сказал:
   — Покажи, как дверью номер набирать, я пока полгода по тундре шарахался, забыл.
      Отзывчивый милиционер неторопливо, дабы одичавший в тундре  парень ничего не пропустил, открыл дверь, снял трубку, показательно покрутил диск. У тундровика глаза на лоб полезли. Он сполз по стеклу будки на корточки и захохотал. Светкинский шок прошёл. Впервые он ощутил в голове необыкновенную лёгкость, мозг заработал и выдал важную мысль, очень  важную, — Дозвонишься, скажешь: «Я в Москве, еду» — и всё, конец связи! — Он вычислил Светку. Она могла сказать, да так бы оно и было, — Если любишь, не приезжай! — Конечно, по женской логике это не запрет, но они сделают всё, что бы почти доказать: ослушался, значит, не любишь! Уж не беспокойтесь, кровь свернут, гемоглобин обрушат.  А мы, — Милая, еду! — и трубочку повесили. Угадал, прочувствовал, трубку Светлана подняла. Трудно представить, что пережило его сердце, когда он услышал её голос, всего два слова: да, слушаю… 
      Окружающее исчезло, мир заполнили два слова:  да, слушаю. Они кружились в голове, опьяняя её голосом, они звучали биением сердца: да, слушаю. Вся суетливая шумиха площади голосом любимой повторяла: да, слушаю.
      Он прислонился к телефонной будке, посмотрел на милиционера и  признался:
    — Я самый счастливый — я слышал её голос.
   — Всем влюблённым надо опознавательные знаки придумать или дежурную одежду с надписью: «Я полный идиот — я влюблён» или «Кроме её имени ничего не помню».  Пожалуй, последнюю лучше студентам на сессии надевать, хотя они и без маек мало чего помнят, — пустился в рассуждения добряк, коллега дяди Стёпы, получивший стопроцентную гарантию: гражданин здоров, только вместо мозгов у него в голове прекрасная дама засела. — Вот что, давай-ка, я вашу очумелость провожу до точки отправления. Откуда стартуешь?
      Парень откровенно обрадовался предложению и принялся рассуждать про себя, загибая пальцы на руке удачи, —  Я всё время буду говорить о ней, о моей Светке! пока мы идём  покупать билет. Потом, на перроне, ещё постараюсь задержать нового друга до отправления поезда.
      Мы вправе подумать: чистейший эгоизм, но грех случаем не воспользоваться, учитывая, что жертва сама легла на алтарь любви. Ко всему, согласитесь, девушка, виновница информационной агрессии, действительно заслуживает заклания разных  агнцев, добровольно лезущих под вербальный  нож.

      Парень, переполненный благодарностью отзывчивому милиционеру, до исчезновения его из вида, махал рукой, стоя у окна. Опустившись на  лавку, оторопел  —  напротив  сидела бабуля и грызла… яблоко! Не утруждаясь деталями, парень брякнулся на колени, вцепившись в бабусин плюшевый жакет, заумолял:
    — Родненькая, ты всё знаешь, ты в Хатанге являлась, на даче была, и семь месяцев назад в электричке яблоком угощала. Скажи, что со Светкой? что мне делать?
   — Бабуся оказалась неробкого десятка, продолжая грызть яблоко, спросила, — Про дачу-то как прознал?
   — Сама, сама, хорошая моя бабулечка, говорила, а в Хатанге ругала меня и время указала: 20-00.
   — Хатанга твоя далеко?
   — Три с половиной тысячи км, ну, плюс, минус.
   — Старушка, поражённая своей мобильностью, и жевать перестала, прикинув в уме время потраченное на дорогу. Затем,  продолжив точить яблоко, категорично заявила, —  Брехня, не обернулась бы я, опоздала бы в роддом к Светке. Она двойню родила. Мужик с радости неделю пьяный под окнами песни под гармонь  орал.
   — Родилаааа? Она жена моя! Не могла она родить — я про кости не забыл!
   — Пенсионерка, не оставляя малейшей надежды парню, оспаривающему права на её внучку, выдала убойные  факты. Загибая пальцы перед его носом, бабуля принялась считать: во-первых, она родила; во-вторых, она не твоя жена; в-третьих, смогла, да ещё как. Кости твои шарлатанство, не знает медицина  подобного средства защиты.
   — Но всё сходится: яблоко, Светка!
   — Э, внучёк, а роды, двойня, муж — случайные несовпадения?
   — Но самое главное — яблоко, вот оно!
   — Так, арбуз бы ела, не докучал бы мне?
   — При чём арбуз? антоновка всему доказательство!
   — Напорись на прокурора, как ты, век воли не видать, чего захочет, то и докажет. И ботаник ты никакой, пепин шафранный у меня.
   — Парень не сдался, — Дай куснуть!
   — Чудик, сказал бы сразу: «Угости, старушенция, яблочком». Наплёл, я уж подумала: не свихнулся ли часом? На, угощайся, и Светке своей, коли есть такая, возьми.
      Он, не отреагировав на подозрение в попрошайничестве, жадно впился в плод. Бабка не обманула, с детства знакомый вкус яблок, которые они воровали в соседском саду, лишал упования заполучить сведения о Светке. Обескураженный неудачей, парень сник, с грустью повинившись:
   — Извините, обознался, извините. Думал на халявку о любимой проведаю, да фигушки, та старушка на финишной прямой не помощница, самому думать надо.
      Он сел на лавку, обида непонятная на кого и за что, как в детстве, когда сам намечтаешь  разного, а оно не сбылось, пощипывала сердце, обволакивала жалостью к себе родненькому. Скоро со страдальческой миной на лице он уснул. Сон не заставил себя ждать и представил к просмотру свою версию недавних событий.
      Светка сходу взялась его корить, — Я ему лучшую дачную хронику прокрутила, наслаждайся воспоминаниями, а он у первой попавшейся бабули, прилюдно, чуть ли не на карачках, стал обо мне вынюхивать, нести разный бред!  Докатился, ходишь по вагонам, христарадничаешь. Ой, я забыла, Вы ж на северах по зелёнке соскучились, авитаминоз у Вас! Ладно, это мелочи, вот тебе подарок за непослушание, за хитропопость твою: трубку он сообразил повесить, вычислил меня! — Рядом со Светкой возник пьяный в хлам мужик с гармошкой, болтающейся на одном плече, — Знакомься, Колюнчик, радость моя ненаглядная! — Радость замычала, расплылась в улыбке, а Светка, он в ужасе закрыл глаза, размалёванными губами жадно впилась в небритую щеку новой отрады. — Смотри, смотри, порадуйся за нас, о каких красавцев нарожала! — и показала появившихся у неё на руках младенцев. — Он, умница,  про кости забыл, обскакал тебя! — захохотала она. — Подкатил Лысый на ИЛ-14. Парень вскочил на крыло и дико заорал, — Светка! Не верю, не верю, всё на зло!
      Собственный крик разбудил его. Он стоял ногами на лавке и, ещё не отойдя ото сна, по инерции сжимал кулаки. Бабуля не дрогнула и сейчас, приготовилась подстраховать несчастного, не дать навернуться ему с горестного  пьедестала. Пассажиры независимо от половой принадлежности струхнули изрядно, задремав на длинном перегоне без остановок. Поднялся ропот. Стальная бабуля, не пускаясь в подробные объяснения, лаконично сказала, — Всем молчать! Муторно парню из-за девушки.
      Женщины мгновенно зашикали на мужиков. Одна с обидой процедила супругу:
   — Обо мне бы хоть разок так поорал.
   — Муж, слышавший забавный диалог, не растерялся, — Родишь двойню от соседа, тогда, пожалуйста. Можно будет и поговорку реализовать: бьёт, значит, любит!
   — Зараза! неужели побьёшь?
   — Интересно стало? рожать от соседа надумала? почву прощупываешь или в чувствах моих засомневалась?
   — Гад! Любишь — целуй!
   — Прямо здесь?
   — Нет, дома, под одеялом, трус!
      Муж зашевелил извилинами, — Не поцелую, вечером футболу крышка, кроме битья тарелок ничего не увижу. Ладно, принесу нормы общественного поведения в жертву спорту. — Смущаясь, он чмокнул жену в щёку, она же, крутанув головой, свела их губы. Неожиданно чувства, замыленные дежурными касаниями утром,  уходя на работу и вечером,  вернувшись  домой, проснулись с подзабытой силой. Жена еле отлепила от себя испытуемого супруга. Молодой парочке, сидевшей напротив и обалдело смотревшей на них, смущённо и одновременно кокетливо призналась, — Проходу паразит не даёт, ужас бесстыжий, впору намордник надевать!
      Старушка стащила парня в низ, усадила на лавку и принялась учить уму-разуму. Своим-то советы и поучения до лампочки: сами с усами, а чужие слушают внимательно, ловят каждое слово.
   — Не знаю, какая беда у тебя приключилась, только, боже упаси! горячку пороть, шашкой махать, перепортишь дело, не склеишь потом. Сразу с расспросами не лезь, упрекать не думай, чего увидишь, на веру не принимай, пока не разберёшься. Прикинь, зашёл в квартиру, а в люльке малой агукает!
   — Она, что, после моего отъезда сразу в постель к другому нырнула?
   — Дурень, баб ты не знаешь, уехал — она в тоску, а тут раз — душевный, понимающий товарищ подкатился. Женщине что надо? — понимание, утешение.
   — Измена, — прохрипел он.
   — Балбес, она в кровати не с другим, представляла с тобой лежит,  ты её ласкаешь, ты ей нежные слова говоришь.
      Он обалдело посмотрел на бабулю.
   — Но рано же, семь месяцев прошло.
   — От нервов раньше срока родила недоношенного.
   — Моя Светка родила!?
   — Слушай, совсем сдурел? Я тебе сейчас настоящие рога наставлю, — злобно прошипела бабка, доставая из корзины килограммовую гирьку.
      Парень покосился на разновес.
   — Бабулечка, не надо рогов, ты меня дальше вразумляй, словами.
      Бабуся с сожалением посмотрела на гирьку и вернула в корзину.
   — Хорошо, вижу,  кое-что соображаешь, продолжаю. Ты, сынок, пойми, я тебе объясняю, как и почему женщины такое допускают, а не конкретно о твоей Светке толкую.
   — А моя?
   — Не знаю, не докладывали, моё дело тебя к любому повороту подготовить. Сбил меня с мысли. Чего там говорила-то? Вспомнила, малой у нас в люльке. Убивать всех  начнёшь? верёвку себе намыливать?  А титькососа соседка оставила, в магазин пошла. Соображаешь? По дороге кто встретится, начнёт глаза на подругу открывать, посылай куда подальше. — Заметив у парня характерное движение руки со сжатым кулаком, категорично заявила, — Ни-ни! Разбить за такое морду приятно, только и ему радость: удалось, зацепил, пусть чуть-чуть, пусть в самой дальней дали души, но  заронил сомнения. И не думай личные страдания расписывать. Знаю вас мужиков: по пальцу молотком вдарите, терпите, а чуть по жизни прижало, уж с таким наслаждением сопли свои разматываете, жалитесь каждому встречному, собак,  котов и тех достаёте. Водку любишь?
   — Я Светку люблю,— засиял он, — а водку, бывает, употребляю в зависимости от жизненной ситуации.
   — Если любишь подружку свою, пьяным являться, набравшись для смелости или нервишки успокоить, в голове не держи, иначе наворочаешь дел. О ней, о том ей каково, что на душе делается у милой думай. Ладно, остальное сам дотумкаешь, выходить мне пора.
      Бабуля рванула с лавки, услышав  шипение открывающихся дверей. Выскочив на перрон, подбежала к окну, где сидел парень и, показав ему язык, достала из корзинки жёлто-зелёную антоновку. Поражённый, он заворожено смотрел на поплывший назад перрон с бабкой-озорницей.

Глава четвёртая
      До её дома он домчался, почти не отдыхая. Звонить с вокзала  не стал. Они его ждали, зная время прибытия, но мизерная внезапность оставалась за ним, позволяя малейшую растерянность Светки использовать, как возможность получить ответ на вопрос: что произошло?
      Парень нетвёрдой рукой нажал кнопку звонка. Время остановилось. Он прислонился лбом к косяку и за бешеным стуком сердца не услышал, как открылась дверь. В проёме стоял Иваныч. Голосом того незнакомца, с которым разговаривал по телефону в Посёлке, сдавленно сказал, — Заходи. — Он вступил в прихожую, сняв куртку, бросил её в угол и прошёл следом за Иванычем.
      Светлана, прислонившись к косяку двери в свою комнату, стояла, держась за дверную ручку. Измученная ожиданием последнего разговора с тем, кого любит, без которого не представляет  свою жизнь и, боясь, хватит ли сил не отступить от своего решения, она была готова к бегству. Дверной замок, последний и неприступный бастион, поставит точку и крест на всём, что было или могло быть.
       Иваныч сел за стол рядом с Людмилой, кивнувшей зятю вместо слов приветствия. Выражения их лиц находились во власти  непереносимой печали и давящего горя, но им было несравненно тяжелее — они знали правду. Дочь запретила родителям  вмешиваться в разговор. Зная её характер, им оставалось лишь молчать. По их взглядам он понимал: они на его стороне, он последняя надежда на преодоление чего-то страшного, внезапно ворвавшегося в семью. Неожиданно ему стало легко. Всё просто: мы рядом, мы любим, мы одно целое, остальное ничего не значит, мы справимся. Он шагнул к ней, вытянутая рука Светы остановила его. Глаза серым щитом отражали его взгляд, скрывали рвущую боль слов, ожидающих любимого, отчаяние от приближающегося одиночества выбранного ею самой. В эти мгновения сомнения в своей пирровой победе исчезли.
       Коснувшись грудью её пальцев, он остановился. Глаза с нежностью всматривались в лицо, исцелованное тысячу раз, видели губы отзывающиеся страстью и лаской на его прикосновения, но взгляд Светланы говорил, — Уходи, забудь меня. — Он взял в ладони её ладонь, она, боясь, что по ней, словно по тайной тропинке, он проникнет в самое сердце и разрушит надуманное, медленно отняла подрагивающие пальцы. От едва уловимого запаха её тела дыхание перехватило, приготовленные, мысленно повторенные в дороге много раз слова вылетели из головы, он с трудом смог выговорить:
    — Света, я пришёл, я за тобой. Етти…
   — Иии, — дрогнула она.
   — Да, да, я пришёл!
   — Прости, ты не виноват, ничего уже не изменить.
   — Девочка моя, я не знаю что произошло, что за беда обрушилась на тебя, но понимаю: ты, оставшись без меня, не справилась с ней. Теперь мы вместе, нас двое, нас ничто не может разъединить.
   — Нет, теперь каждый сам по себе. Ты свободен, ни в чём не упрекай себя, прими и вспоминай былое как приятное приключение.
   — Приключение? Моя Светка приятное приключение? Ёё губы, руки, стоны и первый крик уже женщины — забавные похождения отпускника? Света, Света, — переполненным ужасом шёпотом попросил он, — не надо так со мной, даже назло. — Он упал на колени, обнял её ноги, стал целовать руку, платье, стараясь заглянуть в глаза, торопливо заговорил, — Прости, прости,  я знаю, как рвётся твоё сердечко, как тебе больно. Хорошая моя, любимая, я рядом, рядом, я огражу мою  Светку от любой беды.
   — Сами определяйте жанр событий семимесячной давности, мне это безразлично. Городить заборы около меня поздно, найдёте другую и хоть китайскую стену вкруг неё  стройте. Сейчас одна забота: быстрее сплавить Вас в аэропорт. Извините за жестковатую откровенность, но так будет лучше всем.
   — Поднявшись с колен, он встал на середину комнаты и, обведя всех вытянутой рукой, захохотал, злобно проговорив, — Вам не удастся меня сплавить, неудачное выбрали время: отпускники прут на севера. Сам Господь Бог без предварительно купленного билета не сядет в самолёт!
   — Насмешливо улыбаясь, с заботливыми нотками, она успокоила его, — Напрасно, напрасно волнуетесь, Вы совсем не знаете… — она запнулась, — Свету…  Светлана Владимировна о Вас позаботилась. Она не даст Вам мыкаться и бродяжничать до счастливого случая   попасть на рейс до Посёлка. Она обеспечила Вам билет, пока электричка мчалась со спасителем из Москвы. Я не Бог, дело пустяковое: я позвонила девчатам в кассы, откровенно рассказала, почему и зачем, и они сняли депутатскую бронь.
   — Ложь, у тебя нет моего паспорта, без него не продадут билет!
   — Я  помню тьму английских слов, а несколько жалких строчек, поверьте, не проблема…
      Но он её уже не слышал. До него внезапно дошло: она не сказала, не сказала обдуманно, короткое слово:  твою. Она дала понять, что его Светка теперь просто Светка, одна из многих, не имеющая с ним ничего общего.
      Парень замер, обмяк и плюхнулся на стул, безвольно опустив руки.
       Знаете, как бывает, молотишь кувалдой каменную глыбу, искры, крошки летят, а толку ничуть. Но стоит стукнуть в нужное, слабое место, и она разваливается на части. Так и Светлана, зная, ударила в его слабое место.
       Неподвижно сидевший он вдруг сорвался со стула, крича, — Нет, нет, нет,  так не бывает, Светка, так нельзя! — замолотил кулаками по дверному косяку, оставляя на нём кровь, сдирая с костяшек пальцев клочья кожи. Иваныч оттащил его на стул, Людмила, сбегав за аптечкой, стала перевязывать руки, бросая на дочь умоляющие взгляды. Светлана, окаменев, вцепившись побелевшей от напряжения  рукой в дверную ручку, молчала. Она всегда доводит до конца то, что задумала, даже вредя себе. Дождавшись окончания перевязки, Светлана ровным голосом сказала, — Папа, вам пора, опоздаете на электричку. 
       После вспышки парень впал в состояния полного безразличия, не понимал что происходит, не воспринимал реальность. В прихожей стал топтаться на месте, задумчиво смотрел на пуфик и не узнавал его. Людмила одела полностью деморализованного бывшего зятя, напоминавшего сонного, ничего непонимающего ребёнка, которого ранним утром  собирают в садик.
      Мужчины ушли. Людмила, вдруг помощь понадобится, поспешила проводить их  до выхода на улицу. Иваныч поедет в аэропорт, будет с ним до объявления посадки. Он не скажет ему правды. Он хотел, передумывал, решался, но точно кто-то невидимый держал его за плечо, шепча, — Не надо.    

      Светлана не дрогнула, ждала только звука закрывшейся двери. Войдя в комнату, медленно опустилась на колени, завалилась на бок и, закусив кулаки, завыла. Вдруг затихнув, она с какой-то звериной повадкой встала, повела по комнате глазами налитыми злобой. Сорвавшись с места, сдёрнула со стены гитару, схватив за гриф, с размаха ударила о пол. Бедный инструмент, помнящий лишь нежные умелые пальцы хозяйки, не понимал: в чём его вина, за что она так с ним? Бросив остатки гитары, она рванула со стены полку — вниз полетели кисти, краски, карандаши; подскочив к столу, сбросила под ноги толстенный англо-русский словарь, принялась топтать несчастный том. Её взгляд упёрся в шкаф, оскалившись, распахнула дверцы, задёргала с плечиков бальные платья, с остервенением принялась раздирать участниц и свидетельниц её побед.
       Услышав грохот, в комнату вбежала Людмила, обняла разрыдавшуюся дочь. Светлана вырвавшись, затрясла мать за плечи, крича, — Мама, зачем всё это, зачем? Неужели лишь для того, чтобы судьба, хохоча, тыкала меня носом и приговаривала:  «Смотри, смотри, вот твои таланты, о сколько их! Какая изумительная одарённая девочка, победы в конкурсах, олимпиадах, соревнованиях, везде первая! И всё зря, всё в прах! А, каково? Ловко я придумала?». —  Светка дико захохотала. — У, я дура! Надо было спать со всеми подряд, целоваться, пить портвейн и курить в подъездах, шляться по улицам в обнимку с парнями. Как там мой ненаглядный, рассказывая об одном трактористе, приводил его любимый афоризм: «Кто в молодости не пил и не гулял, тот в старости об этом пожалеет»? Мне и старости ждать не пришлось, уже сейчас, молодая,  жалею. — Светлана, оттолкнув мать, легла на кровать, свернувшись калачиком, зашлась плачем. Людмила, беспомощно опустив руки, с болью смотрела на дочь, впервые не зная, что ответить.
      Материнская любовь нашла слова. — Он вернётся, непременно,  вернётся, — сначала неуверенно, а затем твёрдо, сказала Людмила, присаживаясь на кровать. — Понимаешь, он не ушёл, он качнулся, как от удара, а треснула ты его крепко, зная, куда надо бить. Очухается, и вернётся. Настоящий мужик, как твой, если вцепится, ни за что не отпустит. И его не интересует, какую цену придётся платить. Чушь сказала, он ничего не взвешивает. Смысл его существования  — быть рядом секунду, день, год, до конца самой жизни.
   — Я прогнала его, — взревела Светка, — я не имела права говорить ему правду. Пройдёт время, он забудет меня, полюбит другую. Так правильно, он не виноват.
   — Не ты прогнала, любовь твоя, она приказала, и её не спросишь: зачем? Она делает то, что считает нужным, то, что никогда и никому не понять. Забудет, полюбит, прошлое и будущее, а любви подавай только настоящее время, сейчас. Он вернётся, и не потому, что сильно или отчаянно любит, он вернётся лишь потому, что любит.
      Светлана не отвечала, снова и снова заходясь плачем. Людмила вышла, вернувшись со шприцем, сделала никак не отреагировавшей дочери укол. Вскоре она уснула.

      Объявили посадку. Иваныч, сдав несчастного зятя на попечение аэрофлотовским  заботницам, с грустью смотрел ему в след. Парень, вспомнив что-то, остановился, подошёл к тестю и вложил в его руку фигурку пеликена, чукотского божка веселья. — Передайте Свете, он счастье приносит, а мне уже ни амулеты, ни трын-трава не помогут.

      Вернувшись из Москвы, Иваныч, войдя в комнату дочери, понял причину представшего перед ним погрома. Тяжко вздохнув, опустил в раскрытую ладонь спящей Светланы пеликена и быстро вышел. От вида её лица, искажённого горестной гримасой, у Иваныча выступили слёзы.

      До посадки в Норильске оставалось около часа. Несчастный изгнанник от самой  Москвы продолжал смотреть в одну ему известную точку на спинке переднего кресла. Все вопросы пассажиров, летевших  одним рейсом с ним, он обрывал взглядом, говорившим, —  Кто вы? зачем? отстаньте. — Народ быстро сообразил: сейчас не надо к нему лезть. Бортпроводницы, посвящённые в историю парня, безуспешно пытались вывести его из комы. Их сострадание с небольшим оттенком презрения: слабак, сдался, любовь не смог отстоять, достигло критической отметки. Природная страсть устраивать чужие судьбы не давала им покоя, кипела из-за бесплодных попыток вывести нашего героя из ступорозного тупика. Но есть, есть женщины в наших селеньях, то бишь, самолётах!
      Старшая бригады, Виолетта, рубанув рукой воздух, обратилась к подругам, — Сейчас, девки, он у нас быстро осознает куда летит и от кого удаляется! — Аэрофлотовская  реаниматорша без вступительной речи, ухватив за рукав узника печали, поволокла за собой. Доставив к кухонным шкафам, зафиксировала безучастное тело в вертикальном положении. Признаюсь, метод не блистал новизной и оригинальностью, но на результативность ещё ни одно поколение не жаловалось. Время уходило быстро, и Виолетта без раскачки принялась хлестать парня по щекам, одновременно произнося заклинания, — Сволочь! Ты бросил её! Трус, ты сбежал! Да, ты просто струсил! Ты не любил её, попользовался — и бросил! — Сначала ладошка стюардессы разила щеку предателя единственно за Светку, потом подтянулись из памяти личные обиды на своих бывших мужчин за подлости и измены, ну, а не хлестануть за всех униженных женщин мира было бы непростительно. Расцвёл паренёк аки  маков цвет. Скоро глаза его оживились, голова приподнялась, перехватив руку мстительницы, он спросил:
   — Где я?
   — К Норильску подлетаем. Оттаял, или ещё смазать?
   — Мне надо в Москву. Идиот, я думал мне необходимо успеть лишь вчера! Если сегодня до 20-00  не вернусь к Светке, она что-то с собой сделает. Как сразу не сообразил: 20-00 время нашей встречи у колонны, когда мы увидели друг друга. Светка своих решений не меняет.
   — Она сказала?
  — Она скажет, жди, бабуля одна в Хатанге предупредила, а у неё, поверьте, сведения не прогноз погоды, без проколов. Ну, дурак, мне всё на блюдечке выложили, а я ничегошеньки не понял. Я собственными руками убью мою Светку.
   — Паспорт давай, каждая минута дорога, есть шанс, — Виолетта приняла единственное правильное решение, — попробуем успеть на любой борт, летящий в Москву. Сказав девчатам о безотлагательном вливании в пациента достойной дозы коньяка, она отправилась в пилотскую кабину. Вскоре, улыбаясь и помахивая паспортом, она предстала перед парнем.
— Пляши, раздолбай несчастный, повезло нам, грузовик на «белокаменную» пойдёт! Молись, чтобы пурга нас к чёрту на кулички не угнала, а так успеваем. За мордобой не в обиде?
— Девчата вы мои дорогие, да ради Светки, можете меня хлестать  до самого Норильска! Что б я делал без вас, мои ангелы аэрофлотовские?
   — Не ошибёмся, Светка тебе не раз давала пояснения по этому вопросу.
   — Угадали, откуда знаете?
   — Наукой доказано — мужики хронические балбесы. Говорят, за доказательство этой истины одной учёной тётке премию дали. Догадываться тут нечего: вы же словно с одного листа читаете, как побестолковее действовать.
   — Признаюсь, пропали бы без вас.
   — Тогда запоминай, сядем, выпустим из самолёта, дуешь без оглядки к 76-му, он там один. От АН-2 отличишь, или на бумажке нарисовать?
   — Лишнее, «Волгу» от  «Жигулей» не отличу, а в авиации я спец.
   — Спец, чего ты весь зашмурыганный? У Светки под окнами бичевал? Руки забинтованы — грыз в отчаянии?
   — Увы, не имел счастья, схода к ней в дом вломился. Имидж не успел сменить — прямо из тундры на материк. Четвёртые сутки в самолётах и поездах болтаюсь. Клянусь: обратно с женой полечу, не узнаете, так Светуля отмоет. Руки со психа о косяк измочалил.
   — Ладно, скиталец, шуруй на место, косяки не трогай, скоро на посадку пойдём. Да, увидишь пограничный наряд, не останавливайся, их предупредили: невменяемый влюблённый к грузовику побежит. Зелёная улица тебе, успеешь до 20-00.

      Встречающие борт из Москвы наблюдали забавную картину: из открывшейся двери «тушки» на поданный трап выскочил парень и буквально скатился на бетонку, развернувшись, взбежал обратно, расцеловал стюардесс и рванул к 76-му. Когда он пробегал мимо  пограничников, те, по команде молодого лейтенанта,  дружно грянули: ура! Далее загадочный бегун достиг самолета, полез по трапу, запнулся, две руки, показавшиеся из люка, ухватив его за воротник, втащили внутрь.
      О, он таким манером и в ИЛ-14-ом очутился! Но дальше совпадение оказалось ещё удивительнее: то был тот же экипаж и самолёт, доставивший парня в Архангельск.

      Обалдевший бортинженер, узнав пассажира, ляпнул:
   — Поездом ошибся?
   — Железки с материка в Норильск нет, — поучительно проинформировал  штурман.
   — Ребята, — радостно заорал парень, — родные мои, спасите ещё раз! Светка меня выперла, а я обратно к ней лечу.
   — Драться не будешь ни во сне, ни на яву? — поинтересовался командир.
   — В таком состоянии трудно обещать. Лучше свяжите и в грузовом отсеке бросьте. На любые условия согласен, только к 18-00 в Москву доставьте, мне к ненаглядной до 20-00  край надо успеть  — Светка на себя руки наложит, если опоздаю.

      Красавец ИЛ уходил в холодное норильское небо, девчата с надеждой смотрели ему в след. Виолетта, промокая платочком глаза, с грустью думала, — Хороший, душевный у меня получается последний рейс (тогда ещё не говорили: крайний те, кто зависел от капризного случая судьбы, кому смерть, заглядывая в лицо, оставляла мало шансов выжить).
      Нет, Виолетта, твой последний рейс будет позже, когда вернёшься в Москву. Начальник попросит выручить: подменить заболевшую бортпроводницу. В далёком сибирском аэропорту, при посадке, ваш самолёт, чуть пробежав по полосе, врежется в топливозаправщик. Как он там оказался, почему не предупредили экипаж? — вопросы следственной комиссии в будущем, а в настоящем лайнер огненной кометой будет нестись по бетонке, полный ужаса гибнувших в нестерпимом жаре людей. Ты ещё успеешь вытолкнуть на землю до прибытия спасательных служб, трапа несколько обгорелых, но живых человек, даря им мизерную возможность выжить. Ухнувший взрыв огненными вихрями пронесётся по салону, сжигая живых и мёртвых, вдавливая клубок из тел в переборку пилотской кабины.
     Эх, Виолетта, последний рейс…

      Ненаглядная была в ярости. Глаза, налитые свинцом гнева, заставляли пятиться, вжиматься в переборку салона. Ему хотелось превратиться в таракана, муху или блоху, — Фиг бы тогда моя фурия добралась до меня, замучилась бы ловить по самолётным щелям! — Э, дружок, ты не в мультике «Баранкин, будь человеком!», превращения тебе не светят, нежные ручки любимой дотянутся до…  Собственно, за какие грехи, милейший, намечается трёпка? Не знаете? Тогда Вы, Светлана Владимировна, будьте любезны, просим, начинайте, озвучивайте претензии, неудовольствия, но, бога ради! без рукоприкладства. Несчастный достаточно поимел оплеух для вашего же блага. Обойдёмся без экстремистского матриархата.
      Ноздри Светланы хищно подёргивались, они  вопили, взывая к мести. Обоняние жены не улавливало тонких ноток, коротких шлейфов запахов чужих женщин, оно тонуло в откровенных, наглых по силе и свежести ароматах духов «Клима», «Фиджи» и «Тет-а-тет» неизвестных баб! Блудливый изменник насквозь провонял мерзкими макияжными примазками, а воротник задрипанного в дороге ватника  бесстыже украшали три женских волоса разные по длине и цвету. Царил в смеси парфюмо-косметических миазмов крепкий, недавний запах коньяка, организатора и провокатора ненавистных для жён мерзопакостных,  развратных мероприятий (ненавистных, если они сами в них не участницы; конечно, конечно, к нашей героине оговорка не имеет отношения).
      Ооо, милейший, ваше позорное бегство и куча отягощающих улик дешёвой измены, любезно представленные виртуальной Светке вашим подсознанием, лишают Вас любой неприкосновенности.
      Что случилось? Разъярённость Светланы неожиданно сменилась глубочайшей скорбью, глаза увлажнились. Она, похлопывая по плечу мужа, скованного страхом, печально сказала, — Теперь ничто не имеет значения. Прощай, любимый, Москва не принимает: везде туман. Каждый из нас уходит на свой запасной аэродром. Мой последний вылет в 20-00 по московскому времени. — Нет, Света, нет! — заорал он, вцепившись в руку ненаглядной, а затем, завладев и остальной частью любви своей, стал осыпать поцелуями лицо, почему-то разящее табаком.
   — Хорошо никто не видит, чёрт знает что бы подумали! — со злобой, пытаясь оттолкнуть мужа, голосом бортинженера  зашипела Светка.
      Окончательно не освободившись от видений, но цепко  держа дёргающуюся любимую, он начал понимать: в объятиях не Светка и вообще не женщина, а чем-то недовольный и начинающий злиться мужик. Сон отпустил, оставив его пред кипевшим негодованием инженером.
   — Счастье твоё, извращенец, проснулся вовремя, миновал расправу. Я к нему с благой вестью, а он меня к своим семейным разборкам взялся приобщать. Мы змей и львов из Африки возили, так та публика покладистее тебя будет. Случится третий раз с нами лететь, я тебя, как пупса свадебного, на обтекателе носовом пристрою.
   — Сажайте куда хотите — Москва не принимает!
   — Чем вы во сне  занимались,  кто подобный прогноз выдал мне объяснять не надо, догадался. На твоё счастье, имеется иное, достоверное, сообщение: Внуково принимает, идём с опережением расчётного на 30 минут.
   — Фу, меня Светик когда-нибудь до дурдома  доведёт!
   — Очнулся, ты давно от неё спятил, псих ненормальный, на всё, что шевелится, бросаешься.
   — Она такая, — расцвёл парень, — с первого взгляда мозги мне отшибла.
   — Самокритичность оставляет тебе надежду, пусть не на выздоровление, это вряд ли, но на неполную умственную инвалидность, точно. Завидно мне — счастливый ты, а от меня девушка ушла.
   — Что сказала?
   — Ничего. Когда из Архангельска в Москву прилетели, она встретила нас в порту, увидев синяки у второго, вернулась к нему. Хочешь, я тебя разукрашу, чтобы Светку разжалобить?
   — Спасибо, ваши девчата подготовили почву для жалости, в голове до сих пор позванивает. Светка без демонстрации следов  побоев от меня не отделается. С ней назад полечу.
   — Зря! Мазков трагизма твоей беззастенчиво сияющей роже добавить бы не помешало. Извини, обидно, чего мне не везёт, а?
   — То есть, когда перебежчица на твоей шее висла, жизнь всеми цветами радуги играла? Упорхнула на прежнюю ветку — нескончаемое горе вселенское?
   — Конечно, сам не прыгал от радости, когда Светка вашу милость спровадила.
   — Сравнил! Как такие в институты поступать умудряются? простых вещей не уразумеют: у нас любовь, а у вас прыжки с кочки на кочку.
      В глазах инженера загорелись огоньки, как у камикадзе, идущего на смерть за императора. Процитировав пришедшие на ум из школьной программы строчки:  «Любое дело будет прочно, когда под ним струится кровь», он бросился на сомневающегося в искренности и глубине своих чувств.

      «РИТА» поднимать тревогу не спешила, опираясь на опыт прошлого боя, понимала: её дюралевому обожанию, мачо ненаглядному, могучему самцу ИЛ-76 ничего не грозит.  — Давайте, давайте, утюжьте  морды, катайтесь по полу, сшибайте углы своими бестолковками, раз не можете прилично вести себя на борту моей любви четырёхдвигательной! — с мстительностью злорадствовала она всеми микросхемами.
      Увы, но это так, злопамятная электроника не простила инженеру свои унижения. Он позволил чужим людям ковыряться паяльником в её мозге, тыкать в самые интимные места процессоров металлическими наконечниками щупов (тьфу! до чего пакостное, липкое слово щуп, какие гадкие ассоциации вызывает!). Они не сумели выяснить причину повышения эмоциональности её речи и некорректности используемых слов. — Бараны! — нагреваясь всеми элементами, презрительно усмехалась она, — вы никогда не определите причину: мои переживания за любимого, мою любовь!   
      А рыцари прекрасных дам под «РИТИну» сурдинку мщения, изобретательно, с огоньком, изловчаясь, наносили удары в любое подвернувшееся место противника. На место побоища явилось третье лицо. «Ба! знакомые все лица» по примеру г-на  Фамусова воскликнем мы — появился второй пилот. Ситуация повторялась, но усложнялась  для бортинженера корыстным мазохизмом и дилеммой: бить или не бить? Мозг выдавал варианты: вторично спровоцировать подкидыша на совместное нанесение телесных повреждений второму пилоту не имеет смысла, жалостливая дева только сильнее прикипит к нему.  Натравить удачливого соперника на презревшего его искренние чувства — опять мимо: будь Светка даже слепой, дрогнет и падёт в объятия, сражённая ранами изгнанника. А мне какой  прок в таком случае? Остаётся одно: страдать за высокие чувства, подставляя под удары свой светлый лик. Пожалуй, тоже не вариант, ветреная попрыгунья  может не клюнуть на принесённую ей жертву. Новый позор мне не перенести.  Собственно, девушка не Мисс Вселенная, чего на неё запал, других, что ли, нет?
      Точным ударом промеж глаз очарованный странник оборвал копание противника  в вариантах, на мгновение утратившего контроль над оборонительными мерами. В затухающем сознании поверженного мелькнуло, — Шишак будет о-го-го, возможно, изменщица в третий раз станет изменщицей. — В наушниках экипажа прозвучало  полное торжества  восклицание «РИТы», — Отомщена! — Командир усмехнулся, — Ну, бабы, будь они мясные, железные, неважно какие, пока не расквитаются за должок, не успокоятся.
      Второй пилот,  рассматривая нокаутированного и покачиваясь с пятки на носок, выдал христианскую заповедь, — Не суди, да не судим будешь. — Посмотрев на парня, добавил, указывая пальцем вверх, — Там  решают: наказать или нет, и выбирают орудие. Главное не спешить, не бежать впереди паровоза. Вот ты со мной и расплатился, дружище, — подвёл он итог.

      Туманов любил аэропорт «Внуково», он был точкой встреч и расставаний. Здесь, выйдя из  самолёта, он вдыхал воздух средней полосы, детства и юности, видел родное неяркое небо, а улетая, уже с радостью и волнением предвкушал встречу с краем, к которому прикипел всем сердцем.   

      Вид бойцов изрядно развеселил командира. Вытирая выступившие слёзы, он неожиданно признался, — Вы думаете: я над вами смеялся? Ошибаетесь, себя молодым вспомнил, сравнил с нынешними обалдуями. Вывод неутешительный: ничем я от вас не отличался в пору лазанья по девичьим окнам; было дело, и сам лупил, и самому доставалось. Странное получается, женщин по статистике больше мужиков, а морды чистим друг другу, точно на сотню претендентов одна приходится. Мой совет, — сказал он парню, — время у тебя впритык, езжай к своей строптивице отсюда на такси. Если не хватает денег, вдруг потерял, поиздержался, мы скинемся в качестве свадебного подарка.
   — Хватает, спасибо! Командир, ребята, вы, все кто встретился на моем пути, помогал, и так уже подарили самый важный подарок: не дали опоздать. Всех жду на свадьбу! Эх, до Лысого бы дозвониться, жаль, может не успеть. Одно утешает: ледовики часто в Посёлке садятся, надеюсь, встретимся.
      Распрощавшись с экипажем, он рванул на стоянку такси.

Глава  пятая
      Намётанный глаз Фёдора по выражению лица парня, его движениям определил: наш клиент, за ценой не постоит, торговаться не будет. Его братья по ремеслу, наоборот, увидев человека в потасканной рабочей одежде, со свежими ссадинами на лице, скользнув  по нему взглядами, продолжили травить анекдоты в ожидании прибыльного рейса. Скоро они, услышав  отрадное для сердца объявление информатора, подобно щукам взрежут поток прибывших пассажиров, выхватывая тех, кому ехать подальше, кого можно растрясти, игнорируя счётчик. Фёдор их презирал, считал мальками, хватающими крошки скупого любителя природы. Он никогда не мельтешил рейсами, бил без промаха. Ему не застилали глаза респектабельный вид, лощёные у мужчин или отутюженные косметикой женские лица, главный ключ был там, за обманчивым фасадом, в душе и сердце, в том, что тревожило, радовало, гнало вперёд человека. Глаза парня кричали, — Только не опоздать! — И таксист мысленно вторил ему, — Примешь моё скромное условие, доставлю в любое место и в срок. — Услышав название города, географическое положение которого обеспечивало астрономический навар, спокойно, не пуская жадных слюней, озвучил цену, — Сотня. — Доморощенный психолог не ошибся, клиента волновало одно: согласится или нет водитель на рейс, уходящий значительно дальше Казанского вокзала? Цена  ничего не значила, она была согласием ехать. Парень, сев на переднее сидение, поставил условие, — Не успеешь подкатить к подъезду её дома до без десяти восемь, считай поездку актом альтруизма.  — Фёдор согласно кивнул.
      После мощного гула турбин ИЛ-76, убаюканный негромкой песней волговского мотора, парень уснул. Упрямая Светка, почувствовав его приближение, затаилась, спряталась в самый дальний уголок сознания, не веря в своё счастье, ведь все надежды только-только рухнули: он не сбежал от отца, не приехал первой электричкой, не пришёл после последней, не позвонил. Молчание дверного звонка перерезало последнюю ниточку, тянущуюся к нему.
      «Волга» мчалась на скорости предельно-допустимой дорогой. Фёдор был корыстен, прагматичен, но в жизни нет чётких границ чёрного и белого, поэтому наш таксист при куче минусов имел и плюс: при не выполнении им любого пункта договора, денег не брал. Что ж, никому не отказано иметь трудовую честь и гордость.
      Автомобиль резко затормозил и остановился — туман пал на трассу, как песочный куличик из детского ведёрка, упёрся в лобовое стекло. Фёдор, заскрипев от злости зубами, ткнулся лбом в кожаную оплётку баранки. До города оставалось пятьдесят километров, до контрольного времени шестьдесят минут. Кто-то негромко произнёс его имя. Он посмотрел на парня, тот спал. Голос послышался вновь.  Взглянув с неосознанным страхом перед собой, увидел за стеклом размытое туманом лицо матери. — Здравствуй, Федюшка, вот и встретились, на похороны-то ты так и не приехал. Конечно, дела, понимаю, когда б ещё свалился в руки рейс на пятьсот целковых, целое состояние, тут не до мёртвых, коли живые деньги прут. Всё хотел от совести своей откупиться, памятник на могилке поставить, а земля-то уж два года как осела, травой заросла, некому в деревне нашей ко мне в гости ходить, подружки здесь ходят, а ты далеко и дорогу забыл. Счастливый, ничего у тебя не болит, голова светлая. Глянь, какой жирный ломоть отхватил, не подавишься? Ловко научился на чужих печалях свой хлеб печь. А, знаешь, к кому парень спешит? — к девушке. Не поспеет, она руки на себя наложит. Так-то сынок. Езжай…
      Туман исчез, дорога ни одним влажным пятнышком не напоминала о непроницаемой сырой мути. «Волга» стремительно набирала скорость.

      Светлана проснулась, ей почудилось, что кто-то тихонько толкает её в руку, она разжала кулак, освобождённый от плена нежных пальчиков, с колыбельки ладони ей улыбался пеликен. Она вспомнила: он рассказывал тогда за столом о весёлом божке чукчей. Вспыхнувшая надежда: он вернулся! тут же угасла. — Он разбудил бы меня поцелуями или сидел рядом, любуясь своей Светкой, ожидая моего пробуждения.  Тебя нет, ты уже далеко, ты свободен, — прошептала она. Стрелки часов подобрались к семи. Светлана привела волосы в порядок и осторожно прошла мимо матери, спящей на диване. Она оделась и почти вышла на площадку, когда сзади послышался голос Людмилы:
   — Надолго, доченька?
   — Нет, мамуль, к восьми буду, — ответила Света и, разгадав причину тревоги в её голосе, успокоила, — Не волнуйся, я ничего с собой не сделаю.
      Первый раз в жизни дочь соврала матери: после прогулки, вернувшись  домой, в восемь часов она примет давно приготовленные таблетки.
      Светлана шла по их скверу. Каждый шаг отдавался в измученной душе болью. Она села на скамейку, у которой в тот вечер, он, поверженный на снег, отвёл ладонями занавесь её волос и, чуть касаясь губ, поцеловал... Светлана прижала ладони к лицу, стараясь не пускать уже напрасные, но терзающие воспоминания, откинувшись на спинку скамьи, запрокинула голову, как будто вопрошая у неба: за что? Странно, пошёл снег, как тогда, но сейчас не его время, ещё рано. А снег падал и падал, снежинки таяли на лице, смешивались со слезинками и скатывались прозрачными каплями на шарф. Её лицо осветила улыбка, — Господи, какая я дура, я поняла — я  счастливая! У многих не было и мгновения, а мне достались две недели счастья! — Увы, свет озарения на девичьем лице, вспыхнув, как падучая звезда, сменился прежним мраком горя, — Но я не знала, что счастье отравляет сильнее любого яда, делая беззащитной от злых капризов судьбы. — Светлана, посмотрев на часы, произнесла с горькой иронией: «Кто тут временные? — слазь! — кончилось ваше время!». — Послышался визг тормозов, но уверенно шагающая избранница небес не обернулась, не посмотрела, что произошло на той стороне у гастронома. А, правда,  зачем? земные тревоги в шаге от роковой черты её не интересовали, они принадлежали живым.

      Время таяло. Город накрыл неожиданный снег, машину заносило. Фёдор благодарил судьбу за пустынные улицы, бился за каждую секунду. О деньгах он не думал, одна мысль стучала в такт с жилкой на виске, — Успеть, разбить машину в хлам, но успеть! Ему дали шанс отыграть, пусть крупицу, но души, и он его не упустит! — «Волга» под вой тормозов крутнулась на сто восемьдесят градусов, чуть не въехав бортом в витрину, замерла у входа в магазин.
      Девчата испуганно вжались в стеллажи, когда влетевший в их торговый дворец молодой мужчина, навалившись на прилавок, треснул по нему кулаком и повелительно рыкнул, — Главного мне! — Молодая продавщица, заскользив вдоль полок лицом к нему, видно, боясь показать весьма аппетитную часть тела, приятный вид которой в данной ситуации, суровый посетитель мог посчитать, как неуважение к своей особе, скрылась в подсобке.
      В отличие от молодухи, Натан Израилевич спокойно воспринял эмоциональное сообщение о грозном  мужчине. — Глупенькая, — думал он, слушая взволнованную подопечную, — серьёзные люди так себя не ведут. Человек, облечённый властью, имеющий связи, не будет тарахтеть кулаком о прилавок. Важные люди звонят, присылают порученцев, а хорошие, нужные знакомые заходят в подсобку. Этот брал на испуг, чего и добился, приведя в смятение рядовой состав. — Темпераментный клиент заинтересовал  «старого торгового зубра»: он уважал нестандартные решения и смелые действия. Натану хватило одного взгляда на Фёдора, чтобы понять: молодой человек бьётся не для себя и по важной причине. Выслушав эмоциональное и лаконичное повествование таксиста, директор условным движением руки отдал приказ девчатам, — Дамский набор, немедленно! — Затем выдав каламбур, — Роза, прости за розы, — загадочно улыбнувшись и пообещав, — но ты ещё будешь целовать старого Натана за его решение, — ушёл в подсобку, бормоча, — Всё уже закрыто, да и не Голландия наш город. — Вернулся он с огромным букетом роз в эмалированном ведре. — Подарок и наилучшие пожелания от нашего коллектива. Ведро можете не возвращать, Людмиле Сергеевне пригодится на свадьбе. Будете тосты за столом произносить, — засмеялся он, — вспомните меня: должен же старый больной еврей таки что-то поиметь с влюблённых. Торопитесь, время идёт, коробочка в машинке, девочки уже положили. Счастья вам! — Проводив взглядом отъезжающую «Волгу», он озорно улыбнулся, вдруг вспомнив свою далёкую молодость, как потеряв от любви голову и страх, рвал ночью цветы у памятника Ленину.

      Фёдор проводил парня до двери квартиры. Они посмотрели друг другу в глаза, обнялись. Новый друг, пожелав счастья, поспешил к машине. Оказавшись на улице, он, запрокинув голову, закричал в небо усыпанное звёздами, — Мама, я не опоздал, я успел, я приеду к тебе! — Позади кто-то испуганно ойкнул. Он повернулся и увидел девушку с заплаканными глазами.
   — Вы — Света!
   — Как Вы узнали?
      Фёдор захохотал.
   — Узнал! Я теперь столько знаю, столько понял, что узнать стоящую передо мной Светлану Владимировну Туманову легче простого.
   — Он приехал с Вами, — выдохнула Светка.
   — Как Вы догадались?
   — Прежняя Светка потихоньку оживала, и это подтверждал её ответ, пусть с ещё напускной бравадой, — Ооо, проще простого, появились орущие психи — милый где-то рядом околачивается.
— Фёдор взял её за плечи, посмотрел в глаза и негромко сказал, — Не бойся, самое страшное, что могло произойти позади, он теперь всегда будет с тобой. Вперёд, Светка!

      Парень пару раз двинул ногой в дверь; в прихожей послышались торопливые шаги; перед ним появилась перепуганная тёща. — Сергеевна, привет! — бросил он ей и протиснулся в проём, проелозив  ведёрным букетом по лицу. Поставив подарки на стол, раскрыл коробку, достал коньяк, апельсины. Вопросительно посмотрев на оторопевшую  Людмилу, выразил неудовольствие:
   — Догадаться не можем, указаний ждём?
   — Каких? — робко спросила она.
   — Закусь порезать! — рявкнул зять и треснул тёщу по попе.
      Людмила ломанулась на кухню. Дав фору любому джинну в скорости исполнения повеления хозяина, предстала перед ним и протянула сковороду и вилку. Парень с интересом посмотрел на предложенные столовые приборы, согласно кивнув, сказал, — Раз вы так здесь привыкли, такие традиции, хотя сочетание: апельсин-сковорода-вилка отдаёт сюрреализмом, я непротив.
   — Да, сюр моя слабость, — пролепетала тёща.
   — Вот что, поклонница Дали, по другой половине захотела, посуду под коньяк неси. Или из горла пить будем, а?
      Людмила принесла два стакана. Зять, одобрительно хмыкнув, наполнил посуду до приятного глазу уровня. Посмотрев друг другу в глаза, выпили.
   — Если бы не принесла, по другой бы половине вдарил? — поинтересовалась порозовевшая тёща.
   — Эстафету Иванычу передаю. Где Света, Людмила Сергеевна?
   — Прогуляться пошла, к восьми подойдёт.
   — Ждать пятнадцать минут я не выдержу, прилягу, когда толком спал, не помню.
   — Что дочке сказать?
   — Дочке? — посуровел он лицом, — жене! Придёт, я ей все ноги повыдёргиваю! — и, валясь на диван, выдохнул откровение,  — Боже, какие у неё ноги.

      Светлана, как в больнице, после слов медсестры: проходите, рванула прыжками по лестницам. Будь её квартира на двадцатом этаже, она бы и туда взлетела без остановки под строчку песни счастья, пульсирующую в голове: он вернулся, он вернулся к своей Светке! Но разум её не впал в эйфорию. Получив свободу думать и говорить, перед дверью квартиры он погасил восторженность счастливого исхода возможной трагедии холодом мысли, — Светка, ты представляешь, что мы натворили и ещё могли бы натворить? Опоздай он, и мы бы открыли дверь последний раз в жизни! — Запоздавший страх повёл её вперёд; она стукнулась головой о мягкую обивку двери, пошла вниз; пальцы,  коснувшись дверной ручки, намертво вцепились в прохладный металл. Когда поняла: не упадёт, осторожно выпрямилась, медленно достала ключ, почувствовав взгляд кнопки звонка, отрицательно помотала головой, — Нет, мне надо ещё чуть-чуть успокоиться, войти тихонько  в прихожую, иначе, услышав грохот его прыжков к двери, я уже не справлюсь, бухнусь на пол. — Ключ, ворча: психопатка, полез в скважину, но руки Светки дрожали, и он не сразу открыл дверь. В прихожей нервы начали сдуваться, сердце, освобождённое от ненавистного груза, выделывало фигуры высшего пилотажа, ноги не шли. Светлана почувствовала лёгкий толчок в бедро, опустив руку в карман пальто, достала гладкий тёплый предмет — с раскрытой ладони ей улыбался пеликен. Улыбка на его сияющей рожице, казалось, стала шире, весь его вид выражал нетерпение. Может быть, из-за слезинок в глазах, только чудилось, кулачки его двигались, он перебирал короткими ножками, а сытое пузцо колыхалось, и слышались слова, — Светка, иди же, ты не виновата, ты сделала всё, как велела любовь. Он здесь. — Светлана шагнула в комнату.
      За столом, положив голову на руки, спала мать. Светлана взяла бутылку, увидев ополовиненное содержимое, усмехнулась:
    — Купцы гуляют.
   — Зять ублажил, сказал: «Соскучился я по Вас Людмила Сергеевна!», — довольным мурлыканьем отозвалась мать.
   — Что этот ещё сказал? — кивнув на диван, чуть раздражённо поинтересовалась дочь.
   — Этот-то?
   — Этот, этот! Здесь что, десять диванов и на каждом разные валяются?
   — Орать стал: стаканы тащи — гулять будем! Потом как треснет меня по заднице…
   — Тебя? — с оттенком ревности перебила Светка.
   — Меня, меня, самобичевание не в его привычке, да и не устоять, когда такая горячая штучка перед ним! Рука у него, хвастану, и через боль почувствовала, такая возбуждающая, горячая, что я той дурище позавидовала, которую он скоро лапать и тискать будет. Стою, дрожу в испуге, а он: «Чего копытами перебираешь, по другой захотела? закуску режь!».
   — Вилкой, жареные? — язвительно заметила Светка, указывая на сковороду, где валялись оранжевые корки и вилка с наколотой долькой.
   — У нас с ним много общего. Он обожает сюрреализм и неравнодушен к его поклонницам и их…
   — Всё?! — обрубила дочь фантазийный занос мамули.
   — Нет, — грациозно откинувшись на стуле, интригующе ответила Людмила, — ещё парочку медленных с прижиманиями станцевали.
   — Светка, догадавшись: мать ей за что-то мстит, всплеснув руками, воскликнула, — Ну, бабы, вот что за народ? Стоит на минутку  мужика одного оставить, они готовы ему на голову залезть! Как честной девушке мужа уберечь я и не знаю.
      Света  упала на колени, уткнулась в ноги матери и разрыдалась. Слёзы, смывающие страх, тоску, печаль, слёзы стыда перед матерью за обман, словно первый весенний дождь, как остатки зимы, смывали с сердца всё накопившееся за долгие мучительные месяцы. Дочь подняла на мать заплаканные глаза.
   — Мама, прости, я соврала тебе, я…
   — Глупенькая моя, неужели ты думала, что я ничего не знаю, не поняла? Ещё летом, почувствовав неладное, отыскала твой тайник. Вчера заменила таблетки пустышками, подстраховалась, вдруг бы твой заполярник опоздал, запил с горя в дороге. Я и время вычислила. Он в памятный вечер сказал, что вы знакомы два часа сорок пять минут, а на наших было 22-45. Мама всё замечает, ничего не скроешь.
   — Что он сказал?
   — Людмила, посмотрев сбоку на дочь, точно желая удостовериться в количестве ног у неё, ехидно порадовала, — Жена, зараза, припрётся, я ей все ноги повыдёргиваю!
   — А ещё? — заулыбалась Светка.
   — А ещё, видела бы его рожу масляную, прямо пропел: «Боже, какие у неё ноги!», — заёрзав на стуле, призналась, — Тяжёлая  у зятька рука, ягодица аж горит!
   — Светлана, как в детстве, положила голову на колени матери и, играясь пальцами материнской руки, тихо спросила, — Мам, я счастливая, правда?
   — Счастливая, доченька, так гореть в печали и радости, любить до самоотречения и не знать измены предательством, редко кому выпадает. Что толку в бесконечных серых днях вежливого терпения друг друга по счетам долгов нескольких лет послесвадебной эйфории. Счастье — это как у его родителей: битая посуда, со психа раздолбанная  дверь и невозможность жить без неё — единственной.
      Светлана повернула голову, словно боясь чего-то, посмотрела в сторону дивана. Людмила взяла в ладони её лицо.
   — Иди к нему, не бойся, он не исчезнет — такой же паразит, как твой папочка, клещём впивается, не оторвёшь. Пора, чует моё сердце, видишь, ножонками задрыгал, вот-вот гимны в честь вашей светлости орать начнёт.
       Светлана медленно подошла к дивану. Он лежал лицом вверх, разметав руки. Замызганная на работе и в долгом пути одежда, нагретая его телом, источала не ароматы мужчин с рекламных картинок, а крутой жгут запахов: запах увядающей тундры, холодного заполярного моря, бичёвского балка, самолётов, угольной гари, натруженного мужского родного тела, запах долгой дороги — дороги к ней. Она опустилась на колени, прильнула щекой к шее любимого и прошептала, —  Эй, горе и беда, чик-трак — я в домике, я ничего не боюсь, мне не страшно…

Последняя глава.
      Прошло несколько лет. Москва. Он в отпуске. Ноги сами принесли его на этот вокзал. Солнце, клонящееся к закату, заливает лучами перрон. Напротив раскрытых дверей вагона пригородной электрички стоит молодой мужчина с плачущим мальчиком на руках. Подходит Светлана, берёт мальчугана, ставит на землю, наклоняется к нему, что-то говорит. Малыш начинает улыбаться, смеётся, обнимает её за шею. Волосы Светланы соскальзывают с плеч, веером закрывая лицо. Почувствовав чей-то взгляд, она закидывает волосы за спину, смотрит в его сторону. Он прячется за ларьком и через некоторое время осторожно выглядывает, облегчённо вздыхает: нет, не заметила. Светлана оставляет мужчин, покупает в киоске пломбир в шоколаде. Он отступает за угол, закрыв глаза, зло говорит, — Ты не имеешь права напоминать о себе, о тех днях, баламутить её счастье. Если любишь  — забудь,  уходи! — Оттолкнувшись от ларька, он бежит прочь. Час пик набирает силу, поток людей сгущается, он бежит сквозь них. Люди заполнили всё вокруг, как расплавленный свинец форму, он бежит, поднимаясь над ними.  Он бежит за уходящим Солнцем, он знает: ему обязательно надо догнать его, чтобы оно светило над головой. Он поднимается ещё выше, и земной шар, развернувшись удивительным ковром, расстилается под ним от края до края. Не может быть! Но, да, там, внизу, он видит всех, кто встретился тогда на пути к Светке, его Светке, кого хоть чуть-чуть коснулась их любовь.
      Из канадских лесов, обняв  Стешу, величественно приветствует Большой Бобр в окружении детей. И что интересно: светловолосые — со смуглыми  лицами и ореховыми глазами, а с цветом вороного крыла, как один голубоглазы и светлолики.
      Какомей! — кричат и машут руками в прибрежных посёлках, тундре, давно ставшие земляками, дети холодной заполярной земли, к которой прирастаешь сердцем и, уехав в отпуск, через короткое время начинаешь тосковать по её застенчивым акварелям сопок и моря.
      Машут ребята и девчата из экспедиции в Посёлке, все кто летел с ним, знал его историю. Привалившись к балку, пусть под хмельком, салютуют бичи в  Хатанге. Покачивая крыльями своих дюралевых птиц, приветствуют полярные лётчики. С Диксона Валентина с Николаем, любовью своей радикулитной, дружно кричат, — Давай,  жми! — правда, подруга немного злая, — Эх, Лысый, отсёк меня от парня, уж я бы…
      Где же Лысый? Вот, вот он с Эльвиркой в Москве, у памятника Александру Сергеевичу. Девчонка прячет голову от страха на  груди Василия, когда ей кажется, что парень устаёт, но переборов страх, одним глазком смотрит и, замечая: догоняет, догоняет! начинает радостно скакать вокруг него.
      Ребята, это же Сашка! В далёкой вологодской деревне, он и жена, усадив детишек на плечи, дружно машут парню под их радостный визг.
      А в маленьком провинциальном городке, наблюдая отчаянный бег парня, сынишка спрашивает у  матери:
   — Мам, а мой папка такой же смелый и сильный?
   — Конечно, как же иначе, если у него такой сын.
   — Солнцу не убежать от него, — смеётся мальчик, — оно не знает, что дядя сильный, как мой папка!  Да, мам?
   — Да, сынок. Когда ты вырастешь, я расскажу тебе о нём правду, хорошую правду, —  смахивая слезинки, отвечает Татьяна.

      А рук всё больше. Норильск, Внуково, Фёдор, старый Натан с Розой, милиционер-философ, Михалыч, настрадавшиеся медики машут, кричат, гонят вперёд нашего героя.
      Что это? Целый лес рук поднялся по всему миру — это любители коротковолновики, все отозвавшиеся на точки и тире, просящие помощи, вызывавшие неведомый Диксон, приветствуют парня.
      Только на плывущем рядом с ним облачке тишина, ему не видны  Лиза и Виолетта, ведущие  безмолвный разговор.
   — Лизка, ты чего ревёшь?
   — Переживаю, парню столько досталось — и опять беги. А ты чего, Ветка, поливаешь?
   — Жалко. Знаешь, как я его за Светку отделала? Правда, и за себя немножко, теперь стыдно.
   — Ничего, главное Светке на пользу… смотри, смотри, догоняет!
     Солнце уже над головой бегущего. Он, раскинув руки, глотая слёзы, задыхаясь от ветра, кричит:
   — Светкааа, я  люблю тебя, Светка!

      Он чувствует на губах её ладонь, волосы щекочут лицо, слышит родной, нежный голос любимой,— Я здесь, я рядом, я всегда буду с тобой. — Он на мгновение открывает глаза и снова проваливается в сон. Светлана, обвив руками его руку, прижимается к ней щекой, беззвучно плачет…
      Помните, то, последнее письмо, пропахшее лекарствами? Света написала его в клинике, отослав за день до того, как узнала свой диагноз: рак.
     Она не умрёт. 
      По совету врачей им пришлось покинуть Посёлок и переехать на материк. Привыкнув к огромному небу над головой, простору тундры и далёкому горизонту моря, они не сразу прижились в прямоугольном мире города. Кто видел цветущую тундру, кто встречал первый караван судов, открывающий навигацию, тот поймёт, как крепко врастает в тебя этот край. Но они нашли лазейку: заболели туризмом.
      Каждый год они дружной компанией с родственниками и детьми, хотя бы на неделю, но выбирались в богатые природой уголки. В тот день, после проливного дождя, почти завершив маршрут по берегу реки, бегущей под отвесными скалами, остановились просушить одежду и последний раз насладиться костром, чаем из трав и веточек смородины. Почему Светлана пошла на край утёса? что могло привлечь её в бурном потоке, который и так всю дорогу сопровождал их? я не знаю. Камень, ждущий малейшего прикосновения, удерживаемый одними корнями трав и лишайниками на материнском теле скалы, полетел в воду, увлекая с собой долгожданную жертву.
      Он не думал, он в одно мгновение прыгнул за ней, не успев даже крикнуть, как отец,  детям, — Вырастите, поймёте — и простите! — Он быстро догнал её. На лице Светланы не было страха, она знала: он будет рядом. Упёршись в его плечи, приподнявшись над водой, она крикнула в голубое небо, — Чик-трак — я в домике! Я не боюсь, мне не страшно! — А он в нарастающем гуле воды, беснующейся в надвигающейся теснине, последний раз прокричал, — Светка, я люблю тебя, Све….
      Они лежали на галечной косе. Ни камни, ни вода не смогли разорвать их объятия, разъять губы. Тёплый день прогнал с тел влагу, и ветер играл прядями волос Светланы. Издали казалось, двое, обнявшись, ведут неторопливую беседу, а женщина время от времени кокетливо закидывает волосы за спину.

Конец первой книги.

.