Клоун 3

Мудрецы потому и мудрецы:
они любят.
Глупцы оттого и глупцы:
думают -- можно понять,
что такое любовь.

Почти цитата. Автора не помню.
(Коэльо?)



— Привет, — сказала Катя и улыбнулась. Не кокетливо. Растерянно.

Это была первая нота. Он услышал её сразу. Она уже придумала себе роман: странный мужчина, немного грустный, немного не от мира сего. Она не спала полночи, вспоминая их разговор, где он сказал: «У тебя руки, как у человека, который перебирает чётки». Глупость, псевдометафора, но ей показалось — глубокая мысль.

— Прогуляемся? — спросил он.

Они пошли по набережной. Он говорил мало, но каждое слово вело к нужной цели. «Я не умею врать, Катя. Поэтому я молчу чаще, чем стоило бы». «Ты когда;нибудь чувствовала, что настоящая жизнь где;то рядом, но за стеклом». Она кивала. Глаза её поблёскивали.

Потом он сказал, что замёрз и предложил зайти к ней — «просто чай, если ты не против».

Она колебалась ровно три секунды. Он видел, как работает её мозг: «мама на смене до утра, квартира пустая, он кажется безопасным, и вообще я взрослый человек».

— Хорошо, — выдохнула она.

В её комнате книжный стеллаж, где «Пятьдесят оттенков серого» стоял рядом с Пелевиным. На стелаже — икона Богородицы в пластиковом окладе.

— Чай с мятой или с бергамотом? — спросила она.

Он не ответил. Он смотрел на её шею. Там, за воротом свитера, билась сонная артерия. Синяя под кожей.

— Гена...

— С мятой, — сказал он. И добавил: — Знаешь, а ты очень красивая, когда...

Она улыбнулась, поставила чайник, и когда проходила мимо, он взял её за запястье. Там тоже билось. Он чувствовал пульс кончиками пальцев.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— На улице прохладно.

Она подняла глаза. В них уже не было растерянности. Там было то, что он узнавал с закрытыми глазами — влажное, жаркое, животное. Она хотела его. Не Гену. Не лицо, слепленное гримом. Она хотела мужчину, который наконец заметил её, обычную Катю из книжного, с родинкой на щеке.

Он поцеловал её.

И сразу же мысленно включил секундомер. Первые пятнадцать секунд — сопротивление, потом податливость, потом жадность. Она целовалась неловко, открывала рот слишком широко, дышала через нос. Она не умела. Или разучилась. Пупков отметил это и добавил в свой внутренний список: «Катя, неумелая. Будет стараться угодить».

Они упали на кровать. Икона смотрела прямо на них.

Он раздевал её медленно. Не из нежности — из тактики. Каждая застёжка, каждый сантиметр обнажённой кожи должен был работать на доверие. Свитер через голову (она немного стеснялась своего живота). Джинсы с трудом сползли с бёдер. Трусы — бежевые, хлопковые, с маленьким бантиком спереди. «Мама купила», — мелькнуло у него. Он подавил усмешку.

Её тело было обычным. Не спортивным, не юным, но и не старым. Кожа чуть бледнее на внутренней стороне бёдер. Грудь второго размера, одна чуть ниже другой. Он запоминал механически, как таксист запоминает маршрут.

Она лежала с закрытыми глазами, часто дышала, когда он провёл рукой по животу.

— Только свет… — прошептала она.

— Нет, — сказал он. — Я хочу тебя видеть.

Она не спорила.

Он вошёл в неё и она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Потом закусила губу и обхватила его ногами. Ей было мокро, тепло, тесно — из тех женщин, которые включаются сразу и потом не могут остановиться. Она двигалась ритмично, пытаясь угадать, что ему нравится. То ускорялась, то замирала. Стонала, но приглушённо — боялась соседей.

Пупков смотрел на её лицо. Он трахал её размеренно, как делают в долгом браке, без ложных аффектов. Потому что настоящий спектакль был ещё впереди. Всё это он уже делал. С Аллой. С Мариной. Со Светой. Те же бёдра, тот же шепот «не останавливайся», тот же мускусный запах возбуждения.

Она кончила, судорожно прижав ладонь ко рту. Открыла глаза. Посмотрела на него — он был сверху — с благодарностью. Собачьей. Ничем не заслуженной.

Он всё ещё был в ней. Она улыбнулась, потянулась к его лицу — погладить по щеке. Он перехватил её руку резко и больно.

— Гена? — Она ещё не испугалась. Только удивилась.

— Никто никогда не смотрит в глаза, — сказал он тихо. — Ты знаешь? Все закрывают глаза. Потому что боятся увидеть.

— Что увидеть? — прошептала она.

— Себя.

Он переместил руки на её горло. Сначала просто положил — тёплые ладони, чуть шершавые от гримерного клея. Она подумала, что это игра. Прикрыла веки, улыбнулась даже.

— Глупый…

Потом он сжал.

Она не успела закричать. Воздух вышел с шипением, как из проколотой шины. Глаза распахнулись. Распахнулись не от боли. От недоумения. Её зрачки расширились, стали чёрными, почти заняли всю радужку. Она пыталась вдохнуть — но вместо воздуха в горле булькало что;то влажное. Ногти царапнули его запястья, оставив четыре полоски. Он даже не почувствовал.

Затем её лицо начало меняться. Ушла женственность, ушла мягкость, осталась только плоть. Губы посинели. Язык вывалился, розовый, неестественно длинный. Она билась под ним — не сильно, как рыба на песке. Её тело уже не слушалось. Оно хотело жить, но мозг умирал.

И в самый последний миг, когда веки дрогнули в последний раз, когда стекленеющие глаза потеряли фокус — он увидел.
Там, в глубине, за слоем боли и страха, что;то мелькнуло. Как будто в ней зажгли фонарик, которого никогда не было. Не душа — он не верил в души. Что;то более простое и понятное. Чистое удивление: «Неужели это всё? Неужели так просто?»

И она исчезла.

Пупков сидел на ней, тяжело дыша, и смотрел в пустые глаза. В них больше не было Кати. Но мгновение до — он его поймал. Спрятал в себе.

Впервые он почувствовал что;то вроде насыщения. Кратковременного. Сладкого, как первый глоток воды после мучительной жажды.

Он слез с кровати. Пошёл в ванную, вымыл руки. Вернулся, натянул джинсы, водолазку. Достал блокнот, перечитал имена. Нашёл страницу «Катя» и приписал внизу:

«...Новый оттенок — цвет неба перед грозой. Запомнить».

Он закрыл блокнот, надел кроссовки, взял рюкзак. У двери обернулся.

Она лежала на сбитых простынях, голая, с темными пятнами на шее. Икона Богородицы смотрела на них обоих. Лицо святой было скорбным, но Пупкову показалось, что она вот-вот подмигнёт.

На улице моросил дождь. Пупков сунул руки в карманы и пошёл к вокзалу. В голове уже складывался следующий город. Новое имя. Новое лицо из жестяной коробки.

Он знал, что того, что он увидел в глазах Кати, ему хватит ненадолго. Неделя. Может, две. А потом зверь снова потребует жертвы.

Но сейчас, впервые за долгое время, он улыбался не маской. Самая настоящая улыбка — кривая, детская, беззащитная — проступила сквозь грим.

— Красиво, — прошептал он под шум дождя. — Было красиво.

И исчез в сером утре, растворился в нём, как капля в луже.