М. П. Бибиков. Необыкновенная дуэль

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 - 1856)
НЕОБЫКНОВЕННАЯ ДУЭЛЬ

РАССКАЗ СТАРОГО ОПОЛЧЕНЦА


Это было, помнится мне, в четырнадцатом году. Я служил тогда в Рязанском ополчении и стоял с дружиною в Гамбурге. Жители, Бог их знает за что, недружелюбно посматривали на союзников. Составились даже против нас тайные общества, по ночам у нас бывали схватки, одного из наших нашли зарезанного на улице. Дошло до того, что никто из нас не решался выходить ночью без карманного пистолета.
Один только поручик нашей дружины, Владимир Б**, не носил с собой оружия, надеясь на свои кулаки. Силён он был, что ваш Раппо: положит, бывало, на кресло две солдатские шинели, да два ружья, возьмётся одною рукой за ножку кресла, подымет его и носит по горнице как ни в чем не бывало. Попробуйте-ко это сделать! А уж как он лихо боролся и как был ловок!
Владимир Б**, как вообще все люди, одаренные необыкновенною физическою силой, был добр и кроток, как ребенок. Как большие собаки бегают от маленьких, когда они их задирают, так и поручик наш избегал малейших ссор с людьми, которых мог убить одним щелчком; напротив того, позволял товарищам подтрунивать над собой и сам смеялся с ними. Душа был малый!
Вот раз человек нас двадцать офицеров, все ополченцы, отобедав у нашего генерала, отправились в гостиницу на Юнгферн-штих покутить и сыграть пульку в биллиард. Мы шли толпой, и Гамбургцы собрались глазеть на нас, как на стадо диких зверей, и посмеивались над нами. Ух! чесались у меня тогда руки! Так бы, кажется, и переколотил их всех до единого; да от главного командира было строжайше наказано: вести себя как можно скромнее и никогда, ни под какими предлогом, не начинать с жителями ссоры. Пускай их себе лаются, писал он в приказе, собака лает, ветер носит.
А ослушаться нашего главного командира значило всё то же, что живому в гроб лечь: строг был покойник! Зато был справедлив и добр, как ангел; а уж какой был личной храбрости офицер! Дай Бог ему царство небесное!
Входим в гостиницу, заказали глинтвейну и пошли в биллиардную, а биллиардная была в третьем этаже. Ведь там у них домики в два, много три окна, а посмотришь, в пять, шесть, этажей.
Тут, надо не забыть вам сказать, что в биллиардной был балкон на улицу, только как у него еще не было перил, то и дверь на него была заколочена на всякий случай, чтобы кто-нибудь в нетрезвом виде не сунулся на балкон и не слетел бы вниз.
Вот мы начали играть в пульку, кому заплатить за глинтвейн; вдруг отворяется дверь и входит незнакомый господин. Видна птица по полёту: с первого взгляда мы отгадали, что этот барин — бретёр, глубокий шрам на лбу, усищи по грудь, нахальный взгляд и прескверная улыбка. После узнали мы, что это был известный Кнехт, один из президентов тайного общества и первый рубака во всей Германии.
Вошел этот барин в шляпе, не поклонился никому, подошел к биллиарду, взял из рук одного из наших кий, преспокойно начал себе играть и перемешал все наши шары. Сначала мы подумали, что этот барин сумасшедший или пьян, но кто-то из офицеров посмотрел в окошко и сказал: «Господа! Это штука — его нарочно к нам подослали, чтоб затеять историю; на улице тьма народу, и все смотрят на наши окна».
Я имел честь быть тогда начальником дружины и счёл долгом первому объясниться с этим господином. Я плохо говорил по-немецки, но, в эту минуту, чорт знает, откуда взялось у меня немецкое красноречие!
— Вы unhoeflich! (неучтивы) — говорю я ему. — Вы нашу партию haben vermischt (перемешали). Ich bitte форт-гераус.
А он даже и не соблаговолил взглянуть на меня, закусил ус и продолжал играть сам с собой.
Вся кровь прилила мне к сердцу, я побледнел... В эти минуты я бываю нехорош.
— Швейн! — закричал я и схватил Кнехта за горло.
Кто-то ударил меня по плечу, оглядываюсь, это был Владимир Б**.
— Погоди, Павел Федорович! — говорит он мне. — Не трогай его пока, может быть, он и в самом деле полоумный какой-нибудь, а пошлем лучше за хозяином и велим ему выпроводить этого барина.
Пришел хозяин, такая плутовская рожа! — выслушал нашу жалобу и сказал, улыбаясь:
— Если высокопочтенный господин Кнехт вас обидел, то разделывайтесь сами с ним, если можете.
— Если можете!!
Это уже было слишком, и мы все разом бросились на Кнехта, чтоб свернуть ему шею, как вдруг раздался голос нашего поручика:
— Двадцать на одного! Это не по-Русски, господа.
У нас опустились руки...
Тут Владимир тряхнул плечами, что делал всегда, когда сбирался удивить нас какой-нибудь гимнастическою выходкой, не торопясь подошел к Кнехту, продолжавшему играть, схватил его в охапку и понес, как пёрышко, через всю залу к забитой балконной двери.
Еще Кнехт не успел опомниться от удивления, а наш молодец, прошибив Кнехтом дверь, уже поставил его перед собой на балкон.
Мы все бросились кто к двери, кто к окошкам — что-то будет? — думали мы с замиранием сердца.
А внизу улица так и кипела народом.
Страшная минута была, господа!
Смотрим, Владимир, поставив Немца на ноги, преучтиво начал говорить ему по-немецки (он отлично говорил по-немецки), что вы, дескать, оскорбили наш мундир, и что он поручик такой-то имеет честь вызвать его на дуэль. .
Мы решительно ничего не поняли, на какую дуэль? С нами не было тросточки, не только шпаги.
Я во все глаза смотрел на них, Владимир улыбался, а Кнехт побледнел, как полотно, и шрам на его лбу сделался лиловым.
—На чем же мы будем с вами драться? — спросил Кнехт, скорчив принужденную улыбку.
— Мы драться не будем, — спокойно и громко сказал Владимир, — а мы вот что сделаем: обхватим друг друга, и вы постараетесь меня сбросить с балкона, а я вас.
У Кнехта задрожали колена. 1
— Это будет подлое убийство! — закричал он. — Вы сильнее меня.
— Я постараюсь уровнять наши шансы, — сказал Владимир, — вы станете спиной к двери, а я спиной к улице.
— Владимир! — закричала вся зала. — Что ты делаешь? Побойся Бога!
А он учтиво взял Немца за руку и поставил его задом к дверям, а сам стал на самом краю балкона — а балкон-то был всего аршина два ширины…
— Не угодно ли вам первому обхватить меня? — спросил Владимир.
Кнехт вместо ответа, собрав все свои силы, ринулся на Владимира, думая сбить его с ног и сбросить с балкона.
Владимир и не пошевельнулся.
— Дурной расчет! — сказал он, как ни в чем не бывало. — Вы так стремительно и необдуманно на меня бросились, что если бы вы меня и сбили с ног, то непременно бы упали с балкона вместе со мной!
Люди на площади, хоть и ненавидели нас, а не могли не закричать в один голос:
— Молодец!
— Я, может быть, дурно объясняюсь по-немецки, — продолжал Владимир, — и вы меня не поняли; я имел честь предложить вам схватиться, а не бросаться друг на друга, как круговые бараны.
Кнехт молчал.
— Вы мне начинаете надоедать, — сказал Владимир, — и я буду иметь удовольствие показать вам на деле, что значит схватиться.
И он взял Кнехта под мышки....
Кнехт был сам силён, сильнее, может быть, чем предполагал Владимир; к тому ж, близкая смерть придала ему, что у нас называется, форсу. Он крепко обхватил Владимира за шею, начал его душить и бил его коленкой в живот.
Боролись они молча, только нам было слышно, как они тяжело дышали.
Была минута — и теперь страшно вспомнить, когда Владимир покачнулся назад всем телом и чуть не рухнулся с балкона, но он справился, укрепился на ногах и, через секунду, противники поменялись положениями: Владимир, продолжая держать Немца под мышки, приподнял его с балкона и тихо опустил его раза два, три в зияющую под ними пропасть.
— Довольно!! — закричала вся площадь.
— Довольно? — спросил Владимир Кнехта, продолжая держать его над пропастью.
— Довольно! — проговорил Кнехт.
— Ну довольно, так довольно, — сказал Владимир, приподнял его как игрушку и ловко поставил на ноги…
Вся площадь разразилась рукоплесканиями…
Что значит, однако ж, этакая выходка! Ведь с тех пор Гамбургцы перестали смотреть на нас как на заморских зверей.
Сам Кнехт, хотя и было ему обидно до смерти, что он пред всем городом повисел на воздухе, в тот же вечер пришел к нам и обнял Владимира. И поверите ли, с тех пор они сделались нерастащимыми друзьями.

М. Бибиков

(Московские Ведомости. 1855. № 133 ( 5 ноября). С. 547–548).


Подготовка текста и публикация М.А.Бирюковой