Формула танца. Часть 3. Венок для москвички

Утро перед дорогой      
  В шесть утра радио заиграло гимн. Екатерина Алексеевна уже  хлопотала на кухне, звенела посудой, шуршала пакетами, открывала и закрывала шкафчики. Вскоре сладковатый запах жареных сырников доплыл до Кирюшиной комнаты.
Она открыла глаза, вдохнула знакомый аромат и посмотрела на часы. Можно было поваляться еще минуту. Всего одну. Но в дверь уже постучали.
— Кира, вставай! Опоздаешь! — раздался строгий бабушкин голос.
— Иду, — сонно ответила Кирюша и потянулась.
  Она спустила ноги с кровати, подошла к окну и отдернула штору. В комнату хлынуло солнце — яркое, утреннее, почти летнее. Лучи скользнули по стенам, высветили стопку книг на столе, кубик Рубика и брошенную на стул кофту.
  С кухни доносился голос радиоведущего. «Маяк» передавал что-то весёлое: шутки, короткие сценки, бодрые мелодии. Когда-то под эти голоса они с Ромкой встречали новый день — смеялись, спорили о новостях, строили планы. Теперь радио звучало само по себе, никого по-настоящему не задевая.
  На кухне бабушка уже накрыла на стол.
— Ну вот, наконец-то, — сказала Екатерина Алексеевна, ставя перед Кирюшей тарелку с сырниками. — Ешь скорее.
  Сама она позавтракала быстро, почти на ходу, убрала за собой чашку и, взглянув на часы, строго напомнила:
— Кира, штормовка на стуле. Не забудь надеть. И квартиру закрой.
— Хорошо. Пока!
Дверь хлопнула.
   Накануне бабушка достала из старого чемодана спецодежду своей дочери Нины — ту самую, что Нина носила в стройотряде много лет назад. Постирала, выгладила, аккуратно сложила на стуле. Екатерина Алексеевна надеялась: в этой форме внучка будет выглядеть как все. Не хуже, не лучше — просто как все.

  Кирюша сидела у окна и смотрела, как во дворе спешат люди: кто-то торопился на работу, кто-то вёл за руку сонного малыша, кто-то, придерживая сумку, почти бежал к остановке. Совхоз, поле работа — все это казалось далеким и почти ненастоящим. Бабушкины слова пролетели мимо, как шум из другой комнаты.
  Сырники были горячие, сладкие, с тонкой румяной корочкой. Кирюша ела медленно, растягивая удовольствие. Потом налила крепкий чай, насыпала три ложки сахара и покрутила ручку приемника. Веселая передача сменилась новостями, за ними потянулись позывные «Пионерской зорьки».
Кирюша ахнула:
— Уже семь сорок!
   Через минуту она носилась по комнате, путаясь в вещах и мыслях. О бабушкиной штормовке вспомнила только краем сознания — и тут же забыла. Вместо рабочей одежды Кирюша натянула белоснежный спортивный костюм. В ярко-синий рюкзак, собранный бабушкой, бросила потрепанную книгу, кубик Рубика, сладости и на всякий случай яблоко.
  По радио запели: «Иди против ветра, на месте не стой…»
Кирюша зашнуровала белые кроссовки, надела солнцезащитные очки, кепку и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Вид получился совсем не рабочий. Зато уверенный — почти такой, каким ей хотелось казаться.
  На улице пахло пылью и утренней свежестью. Кирюша вдохнула глубже и пошла быстрее.
  «Интересно, из какого они класса?» — подумала она, снова вспоминая вчерашних ребят. Они  смеялись, перебрасывались словами так легко, словно весь мир принадлежал им. Их уверенность завораживала — и пугала тоже, хотя Кирюша ни за что бы в этом не призналась.
  Кирюша вспомнила Ромку.
 С Ромкой всё было проще. Он был старше всего на пять лет, но иногда Кирюше казалось: он знает о жизни что-то такое, до чего ей ещё долго расти. И всё же они всегда находили общий язык. Любили одни и те же блюда, читали друг другу вслух самые смешные места из книг, до хрипоты спорили о фильмах.
Больше всего Кирюша любила вечера, когда Ромка доставал гитару. Он играл легко, будто между делом, а дом сразу становился другим — тёплым, живым. Песни «Воскресения», «Машины времени» и «Синей птицы» заполняли комнаты, и Кирюша сидела рядом, делая вид, что просто слушает, хотя на самом деле любовалась братом.
  Ещё он научил её играть в нарды. Они могли часами сидеть над доской, смеяться, спорить, поддразнивать друг друга. Ромка щурился, делал вид, что сейчас совершит великий ход, а потом нарочно проигрывал — хотя, конечно, никогда в этом не признавался.
  Теперь он служил в армии, далеко от дома. Иногда Кирюша закрывала глаза и представляла, что он сидит напротив: улыбается своей доброй улыбкой, перебирает струны, говорит: «Ну что ты раскисла, Кирюшка?» И тогда становилось легче. Ненадолго, но легче.
   Зимой они вместе смотрели «Чучело». Кирюша тогда долго молчала после фильма. Боль Лены Бессольцевой, её одиночество, жестокость одноклассников — всё это будто застряло внутри. С тех пор Кирюша твёрдо решила: она не позволит себе стать изгоем. Ни за что. Только как завоевать уважение тех, кто уже давно друг друга знает?
  У школы было шумно. У крыльца толпились будущие восьмиклассники: с рюкзаками, чемоданами, спортивными сумками. Кто-то сидел прямо на ступеньках, кто-то жевал бутерброд, кто-то громко смеялся, запрокинув голову.
  Кирюша замедлила шаг.
Неподалеку от крыльца стояла высокая худая женщина со строгим лицом. Её осанка, сжатые губы и внимательный взгляд сразу выдавали начальство. Ученики, проходя мимо, невольно притихали.
К женщине подбежал запыхавшийся шатен лет двадцати пяти с добродушным, чуть растерянным лицом. В одной руке он держал папку, в другой — дорожную сумку.
  Кирюша остановилась неподалёку, будто поправляя лямку рюкзака, и прислушалась.
  Елена Борисовна, заместитель директора, смотрела на молодого учителя так, словно уже успела поставить ему предварительную оценку. За высокий рост, сухую строгость и зелёное платье ученики прозвали её Ёлкой, но вслух, конечно, никто так не говорил.
— Вы к восьмому «А»? — спросила она.
— Да, — поспешно ответил он. — Александр Сергеевич. Классный руководитель.
— Знаю, — сухо сказала Елена Борисовна и заглянула в листок. — Предупреждаю сразу: класс непростой.
Александр Сергеевич кивнул, стараясь выглядеть уверенно.
— Девочки там держатся вместе, — продолжила завуч. — Организованные, активные, но со своим мнением. А вот мальчики… каждый сам по себе.
  Она помолчала, посмотрела на школьное крыльцо и понизила голос:
— Особенно Смоловский и Климович. Без них ни одна неприятность не обходится. Драки, срывы, шуточки на уроках. Остальные ребята в целом неплохие, но за этими двумя тянутся.
  Молодой учитель снова кивнул. На этот раз уже не так уверенно.
— Есть ещё Бобрышев, — сказала Елена Борисовна. — Не хулиган. Скорее наоборот. Нелюдимый, замкнутый. Держится отдельно. Его не давите, но и из виду не выпускайте.
  Она перевернула листок.
— Теперь новенькие, Кира Бойцова. Из Москвы. Физматшкола, отличница. Живет у бабушки.
Александр Сергеевич кивнул.
— Мать и отчим за границей, — добавила завуч тише. — Для девочки — во Вьетнаме.
Маркин поднял глаза:
— Для девочки?
  Елена Борисовна посмотрела на него так, что продолжать вопрос не стоило.
— Лишнего при детях не спрашивайте, — сказала она. — И сами эту тему не поднимайте. Документы у директора. Вам пока достаточно знать, что ситуация… непростая.
Александр Сергеевич нахмурился, но промолчал.

  Кирюша стояла чуть в стороне и слышала не всё. До нее долетели только обрывки: «за границей», «во Вьетнаме», «лишнего не спрашивайте». И вдруг стало холодно, хотя утро было тёплым.
— Следующий, — Елена Борисовна снова заглянула в список. — Валерий Квасов. Второгодник. С ним будьте начеку.


Попутчики
   Автобус подъехал, и школьники с шумом начали занимать места. Малой прошёл в середину салона, плюхнулся на сиденье и сразу принялся высматривать Юльку, которой еще не было.
  Длинный вошел следом. Его взгляд мельком скользнул по Ветке, сидевшей впереди — короткий, осторожный кивок. Она отвернулась, стараясь не смотреть на него. Между ними повисло легкое напряжение, отголосок старых ссор, но оно оставалось фоном, не мешая остальному шуму автобуса.
  Длинный сел рядом с Малым. В автобусе сразу стало тесно, но Длинный словно не замечал ничего вокруг, только ловил моменты, когда Ветка смотрит на него краем глаза. Ее плечи были напряжены, руки сжаты в кулаках, взгляд — в окно.   
  Дождавшись, пока все войдут, в автобус поднялась Кирюша. Она медленно продвигалась по проходу в белоснежном спортивном костюме. Будущие одноклассницы, в старых трениках и растянутых футболках, провожали ее взглядами.
«Я никогда так не смогу», — с горькой завистью подумала Ветка и заставила себя не смотреть на Длинного.
 Ладонь невольно прижалась к груди сквозь тонкую ткань футболки. Утром она надела лифчик — обычный, пустой. И теперь грудь под ним казалась крошечной, почти несуществующей, обманчиво легкой. Она ловила его взгляд краем глаза и думала только об одном: «Видит? Чувствует разницу?»
— Какие девочки! — Малой присвистнул и подмигнул Кирюше. — Разрешите познакомиться, Саня!
  Кирюша сняла очки, смерила веснушчатого мальчишку взглядом и рассмеялась:
— Наше вам с кисточкой!
— Москвичка! — Малой раскрыл рот. — Вот это да!
   Кирюша прошла в самый конец автобуса, уселась рядом с Димкой, сняла очки и уткнулась в книгу. Глаза скользили по строчкам, но смысл ускользал: книга сейчас была не чтением, а укрытием от чужих взглядов.
  В этот момент в салон ворвался заспанный Валерка с фотоаппаратом на шее. Длинный, заметив приятеля, свистнул. Кирюша невольно подняла голову и встретилась взглядом с Валеркой. Его лицо сразу озарилось улыбкой.
  Валерка пробрался к друзьям, что-то шепнул Длинному на ухо и кивнул в сторону Кирюши.
— Давай, — усмехнулся Длинный.
Троица пересела на задние сиденья, заняв места рядом с девочкой.
— Это опять ты?! — заулыбался Валерка, приветливо глядя на Кирюшу.
  Она посмотрела на него поверх книги, будто собиралась что-то ответить, но передумала и снова опустила взгляд на строчки.
— Ну и ладно, — усмехнулся Валерка. — Только знай, я здесь, если что.
   Но Валерка уже через минуту снова болтал, смеялся и вертелся на сиденье, будто скука была для него физически невозможна.

  Юлька появилась последней, с чемоданом и кассетником, запыхавшаяся и радостная. Ветка облегченно выдохнула: внимание отвлеклось, тревога немного отступила.
  Ветка помогла подруге затащить чемодан в салон.
— Королёва, ну где тебя носит?
— Пока причёску сделала, пока накрасилась…
— А без штукатурки никак? Чуть без тебя не уехали.
— Подумаешь, — лениво махнула рукой Юлька.
— Опять из себя королеву строишь.
— Ну, Вет, ну блин, — Юлька игриво улыбнулась и смахнула с рубашки несуществующие пылинки. — Ну ты ж меня знаешь.
— Знаю-знаю.
   Девчонки дружили с детского сада. Юлькины родители баловали дочь. У Ветки не было ни нарядной одежды, ни магнитофона — только дешёвая тушь и яркая помада.
  Юлька достала из сумки стеклянную бутылочку из-под кетчупа, сделала глоток воды и томно вздохнула:
— У меня губы сохнут.
— Целоваться надо меньше, — фыркнула Ветка, откидываясь на спинку кресла.
— Дура, что ли?! — Юлька покрутила пальцем у виска.
Зажав бутылку между колен, она вытащила косметичку и принялась поправлять помаду в крошечном зеркальце.
— Хорош краситься, — в голосе Ветки появилось раздражение. — И так красивая.
  Автобус тронулся, оставляя позади город.
  Валерка хотел сыграть с Малым в дурака, но, едва коснувшись колоды, увидел строгий силуэт классного руководителя и поспешно спрятал карты.
  За окном мелькали берёзовые леса, поля, луга. Длинный с Малым вяло переговаривались. Валерка скучал. Он зевнул, покосился на Кирюшу и придвинулся ближе.
— «Три мушкетёра», что ли?! — восторженно спросил он, заглядывая через ее плечо.
   Кирюша взглянула на него, хмыкнула и снова уткнулась в книгу.
— Не переворачивай! — вдруг попросил Валерка.
— Ты тоже хочешь читать? — удивилась Кирюша.
— Ну да!
— Ты же начало не знаешь.
— Скажешь тоже. Я фильм про мушкетеров с Боярским сто раз смотрел. И «Четыре мушкетёра», и «Четверо против кардинала»… И мультик. «Пёс в сапогах». Видела?
 К радости Валерки, Кирюша оторвалась от книги и пропела:
— Жалким котам не понять одного…
— Наша дружба превыше всего, — тут же подхватил Валерка.
  Кирюша посмотрела на него иначе — не как на шумного мальчишку с фотоаппаратом, а как на своего. Пусть только на мгновение. Потом засмеялась, подвинула книгу ближе к середине сиденья, и они стали читать вместе.
 
   В это время Юлька включила магнитофон. Салон наполнился мелодией.
— Я вспоминаю, тебя вспоминаю… — пропела Юлька.
  Ветка подхватила песню. В её голосе звучала не только тоска, но и вызов. Она пела громко, будто бросая слова через весь автобус Длинному.
   Юлька добавила громкости. Подруги начали дурачиться:
— И скрылась из глаз
Под машиной «КамАЗ»!
  Обе расхохотались, но тишину нарушил строгий голос завуча:
— Королёва, сделай потише! Ты что, хочешь, чтобы я оглохла от вашего Антонова?
  Юлька закатила глаза, но звук убавила.
   Кирюша повернулась к Валерке:
— Из какого они класса?
— Да фиг его знает, — ответил Валерка. — Они вроде с Вованом и Саньком в одном. А ты в каком: в «А» или в «Б»?
— Не знаю, — ответила Кирюша и подумала: «Надеюсь, что с Веткой мы окажемся в разных».
  Она порылась в рюкзаке, достала бумажный кулёк, вытащила карамельку, развернула и положила в рот.
— А мне? — тут же вытянул шею Малой.
— А тебе по губе, — фыркнул Валерка, играючи толкнув его локтем.
— Угощайтесь, — сказала Кира.
   Валерка взял три конфеты. Одну сразу отправил в рот, две другие раздал друзьям.
— Кстати, меня зовут Вова, — Длинный потянулся через Малого и протянул руку.
  Когда их ладони соприкоснулись, Кирюша почувствовала лёгкое волнение. Прикосновение было мимолетным, но щёки у неё сразу вспыхнули. Она поспешно убрала руку.
    В этот момент Юлька обернулась и заметила жест Длинного. Тут же толкнула Ветку локтем и быстро зашептала что-то на ухо.
  Ветка напряглась. Её взгляд впился в лицо Длинного.
Он заметил это и подмигнул — старым, знакомым жестом. От этого стало только хуже. Ветка отвернулась, стиснув зубы, и уставилась в окно, где убегающая дорога сливалась в одно серое пятно.

   Рядом с Кирюшей, у окна, сидел мальчик с грустными глазами. Она протянула ему оставшиеся конфеты. Он взял карамельку и, не глядя, спрятал её в карман.
— Почему ты не ешь? — удивилась Кирюша.
— Не люблю, — Димка слегка покраснел.
— А зачем тогда взял?
— В хозяйстве пригодится, — пробормотал он.
Кирюша улыбнулась:
— Ну, если что, у меня всегда есть запас сладкого.
Димка кивнул.
— А помнишь, — вдруг сказал Валерка, — ты в детстве меня тоже конфетами угощала? У вас на столе такая синяя вазочка с белыми цветами стояла.
  Кирюша повернулась к нему:
— Точно. А когда ели торт, ты отдавал мне розочки. Потому что не любил.
— Я и сейчас не люблю, — признался Валерка.
   Кирюше внезапно захотелось узнать о нём больше — каким он стал за эти годы, о чём думает, что любит.
— А это Бобрик, — Валерка кивнул на Димку.
— У него что, языка нет? И почему по фамилии?
— А как же его ещё звать, Бобрятина? — ухмыльнулся Валерка.
— Как тебя зовут? — Кирюша повернулась к соседу.
— Дима, — тихо ответил мальчик и снова покраснел.
— Вот и познакомились. Кира.
Автобус сбавил скорость и остановился.


Линейка
Протиснувшись сквозь толкотню в проходе, Кирюша через несколько минут выбралась на асфальтовую площадку. Она старалась идти ровно, но после автобуса нога неприятно тянула, и каждый неровный камешек будто нарочно попадался под подошву.
— Дети, все сюда! — раздался пронзительный голос Ёлки.
  Учительница литературы стояла, вытянувшись по струнке. На фоне хмурого неба её бледное лицо казалось ещё строже. Светлые волосы, стянутые в тугой хвост, были аккуратно убраны под ободок. Когда их взгляды встретились, у Кирюши внутри неприятно похолодело.
— Все собрались? — Ёлка медленно обвела взглядом своих подопечных. Ответом ей было молчание.
— Отлично. Тогда за мной!
  Линейка началась на утоптанной земляной площадке, почти целиком затянутой тенью. В центре стояли учителя с сосредоточенными, торжественными лицами. По периметру теснились ученики: кто в стареньких брюках, кто в шерстяных трениках, кто в дешёвых советских джинсах серо-голубого отлива.
     Ёлка принялась по списку проверять ребят: семнадцать девочек и одиннадцать мальчиков. Все — после седьмого класса.
— Дети, — объявила она, — ваш новый классный руководитель и учитель математики — Марков Александр Сергеевич.
Кирюша сразу посмотрела внимательнее. Математика была предметом, от которого у нее внутри становилось спокойно: там все рано или поздно сходилось. Валерка, наоборот, скривился так, будто ему объявили приговор.
— Марк! — выкрикнул Малой.
— Я не против, — улыбнулся Александр Сергеевич. — Можете меня так называть. Только между собой и после уроков.
Ребята одобрительно переглянулись.
— В нашем классе два новых ученика, — сказал математик. — Квасов Валера.
— Квас! — не удержался Малой.
  Ребята засмеялись.
— И Бойцова Кира.
— Москвичка, а ты, оказывается, боец! — фыркнул Малой.
  Кирюша напряглась, и по её щекам разлился румянец.
— Смоловский, тебе слово не давали, — сухо отрезала Ёлка.
  Валерка исподтишка отвесил Малому подзатыльник.
— Бойцова, а ты почему как на парад оделась? — Ёлка оглядела Кирюшу с изумлением, в котором уже  сквозило осуждение. — Тут тебе не дома. Стирать негде.
— Так получилось, — смутилась Кирюша, достала из кармана олимпийки заколку-автомат и скрепила волосы на затылке.
  Ёлка прокашлялась, и её голос снова стал металлическим:
— Я бы хотела сказать ещё несколько слов. Вы должны кое-что усвоить. Вам запрещается без спроса уходить с территории лагеря и шастать в деревню. Насчёт сигарет и алкоголя… Думаю, нет смысла объяснять. Нарушители будут немедленно отчислены. Всё поняли?
  Девчонки, выслушав запреты, тут же облепили Ёлку.
— Елен Борисна, а отбой во сколько?
— В десять.
— А дискотека будет?
— Королёва, тебя что-нибудь, кроме дискотеки, интересует?
  Подъём, зарядка, утренняя линейка, завтрак. Потом поле, обед, тихий час, полдник, свободное время. Вечерняя линейка, ужин, отбой. Ёлка подробно разъясняла порядок жизни в лагере. Кирюша внимательно слушала, пытаясь запомнить это новое, чужое расписание.
— Теперь нам нужно выбрать командира отряда, — сказала Ёлка. — Есть предложения?
— Мелю! Давайте Ветку! — раздались голоса.
— Мельникова? Ты согласна? — уточнила Ёлка.
— Согласна, — лениво ответила Ветка, будто это было само собой разумеющимся.
— А ещё надо название отряда и девиз. У кого какие варианты?
— Да ваще никак не называть! — выкрикнул Малой.
— Смоловский, как ты меня утомил! — вздохнула Ёлка.
— Давайте назовём «Эврика», — предложила Юлька. — Девиз: «В коллективе жить не одиночкой — завещал нам Диоген, живущий в бочке!»
— А причём здесь Диоген? — удивилась Кирюша. — «Эврика!» — это же Архимед.
Юлька обиженно надула губы и отвернулась.
— Бойцова, не умничай, — поморщилась Ёлка. — У кого-нибудь ещё будут предложения? Нет? Единогласно.

  К учителям подошел физрук. Ёлка и Марк отвлеклись. В этот момент Длинный подкрался к Димке, снял с его лица очки, нацепил на свой нос и стал кривляться.
— Отдай! — закричал Димка.
На них строго посмотрела Ёлка:
— Климович! Оставь Бобрышева в покое.
Длинный, ехидно ухмыльнувшись, вернул очки. Не успела Ёлка уйти, как Валерка навел на Димку фотоаппарат:
— Бобрик! Щас я тебя на «красную пленку» сниму, а после проявки ты станешь голым.
  Димка застыл. Он догадывался, что «красная пленка» — всего лишь шутка, но в глубине души всё равно затаилась знакомая, щемящая тревога. Валерка был старше, хитрее — и почему-то всегда знал, куда нажать.
— Готовься!
  Димка хотел отвернуться, но его взгляд невольно прилип к чёрному объективу.

   В этот момент подошла Кирюша. Она шагнула между Валеркой и Димкой и спокойно закрыла объектив ладонью. Ремешок фотоаппарата щелкнул Валерку по груди.
— Хватит.
— Руку убери, — процедил Валерка. Он все ещё смотрел на Димку, но уши у него покраснели. Теперь уже все смотрели не на Бобрика, а на него. — А то и тебя снимем на «красную пленку»!
  Кирюша нахмурилась.  В глазах вспыхнула злая искра.
— Ври, да не завирайся. Нет такой плёнки.
  Кирюша перевела взгляд с фотоаппарата на Валерку.
— Ты ведь старше нас. А ведёшь себя как мелкий. И вообще, как ты здесь оказался? Ты ведь на год старше!
— Тебя дожидался, — скривился Валерка. — Принцессу московскую без меня в поле не выпускали.
Слово «мелкий» кольнуло сильнее, чем Валерка хотел показать. Когда-то она сама бегала за ним по двору и верила каждому его слову. А теперь стояла перед ним — чистая, московская, взрослая — и смотрела так, будто уже вынесла приговор.
Несколько ребят прыснули.
Кирюша почувствовала, как жар поднимается к щекам.
  Кирюша обернулась к Димке:
— Всё нормально, не бойся. Это просто дурацкие игры.
  Димка кивнул. Сердце у него все еще колотилось, но ледяной ком страха в груди начал понемногу таять.
Валерка медленно опустил фотоаппарат. На Кирюшу он не смотрел.  Только сжал ремешок так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Защитница нашлась, — буркнул он.
Кирюша хотела ответить, но промолчала. Валерка дернул плечом, будто ему было всё равно и отвернулся первым.

Тошниловка
— Строимся парами и идём в столовую, — скомандовала Ёлка. — И не шумим, школу не позорим.
  В столовой пахло пригорелой кашей и мокрыми тряпками. Сквозь окна било яркое солнце, от которого алюминиевые ложки на столах казались почти белыми. Девчонки вошли в зал и расселись за столами. По четыре за стол. Кирюша оглядывалась вокруг, надеясь найти хоть одно свободное место. Но свободных мест не было.
  Следом ворвались мальчишки. Валерка, Малой и Длинный, весело переговариваясь,  заняли столик у окна.
— Бойцова! Ну что ты там топчешься? — голос Елки прорезал общий шум. Она указала на единственный свободный стул рядом с ребятами. — Ты что, совсем ослепла?
   Кирюша вздрогнула и медленно подошла к столу, стараясь не смотреть по сторонам. Мальчишки болтали о чём-то своём и будто не замечали ее. Только Валерка заметил — Кирюша сразу это поняла. Он нарочно отвернулся к окну и сказал Малому что-то слишком громко, слишком весело, будто её за столом не было.
  Ложка дрожала у нее в пальцах. Кирюша пыталась сосредоточиться на еде, но мысли разбегались. Кто-то задел её локтем. Кирюша подняла глаза — Валерка.
— Кир, ты чего такая? — спросил он, наклоняясь ближе. — Или опять кого-то спасать собираешься?
   Кирюша хотела ответить, но слова застряли в горле. Она только кивнула и уткнулась в тарелку. Разговаривать с ним она не собиралась. Особенно после «принцессы московской».
Ребята снова заговорили о своем. Валерка что-то буркнул Малому, тот фыркнул в чашку, и какао чуть не пошло у него носом. Кирюша невольно улыбнулась и тут же опустила глаза в тарелку.
   На завтрак дали манную кашу, вареные яйца, сливочное масло и какао. Кирюша любила кашу,  поэтому ела с удовольствием. Она разломила хлеб пополам, намазала масло черенком ложки на один кусок, а второй отложила  в сторону. Потом покосилась на Валерку. Тот размазал масло тонким слоем сразу на два куска хлеба и теперь вяло ковырялся в тарелке.
— Ты чего? — спросила Кирюша.
— Блеватес. Манку не перевариваю, — скривился Валерка. — Не столовая, а тошниловка.
   Длинный пихнул Валерку локтем и кивнул на учительский стол, где стояли миски с творогом и сметаной. Мол, а нам почему нельзя?
Кирюша покосилась на Валеркину нетронутую кашу.
“Вот ещё. Сам виноват, — подумала она.
Но Валерка сидел такой насупленный и голодный, что злость вдруг стала какой-то глупой.
— Я наелась, — тихо сказала Кирюша. Потом взяла яйцо и, чуть помедлив, протянула ему. — Хочешь?
   Валерка взял яйцо так быстро, будто боялся, что она передумает. Черенком ложки разрезал его пополам и разложил по двум кускам хлеба с маслом. Бутерброды исчезли почти сразу.
— Спасибочки, — сказал он и тут же уставился в бутерброд,  будто там было что-то очень важное.
Потом покосился на неё и добавил:
— Ты это… про принцессу не бери в голову. Я ж не всерьез.
 Кирюша подняла глаза.
— А про Димку?
— А что Димка? — Валерка нахмурился. — Мы всегда так прикалываемся. Он же знает.
  Валерка покосился на Киру. С хлебом в руке, с чашкой какао она вдруг стала похожа на ту девчонку из двора — только уже без ссадины на коленке и без песка в волосах. Тогда, в коммуналке, они ссорились на пять минут. Максимум на десять.
  Валерка покрутил в руках ложку, потом вдруг перестал улыбаться.
— Слушай… насчет фотоаппарата. Ты руку на объектив положила.
Кирюша насторожилась.
— И что?
— Он от деда, — выдавил Валерка. — Поняла?
Он провел пальцем по потертому краю чехла.
— Я не люблю, когда его трогают.
— Тогда фотографируй, — сказала Кирюша. — А не пугай тех, кто слабее.
Валерка дернулся, будто она снова закрыла ему объектив.
— Бобрик не слабее. Он просто… ну, такой.
— Какой?
Валерка не нашёлся. Разозлился.
— Правильная ты очень.
— И что?
— Тебя трясёт? — спросил Валерка. Он хотел сказать это нормально. Почти по-доброму. Но после её «тех, кто слабее» внутри всё ещё скребло.
— Допустим, — Кирюша опустила голову.
Валерка сжал ложку в пальцах. Он хотел сказать что-нибудь нормальное. Например: “Ладно”. Или даже: “Понял”. Но от её спокойного взгляда стало совсем не по себе, и он ляпнул:
— Вынь пальцы из розетки.
— Дурак.
 Кирюша резко  встала и ушла.
  Валерка остался сидеть с ложкой в руке. Манка в тарелке успела покрыться противной пленкой. Он посмотрел на дверь, потом на фотоаппарат.
«Ну и чего я…» — пробормотал он себе под нос и машинально провел рукой по затылку.
Он хотел сказать “прости”, но слово было какое-то чужое, не его.
— Посуду относим, ставим на стол и выходим на улицу, — раздался голос  Елки.
   Валерка взял свою тарелку, потом Кирюшину. Поставил одну на другую, сверху положил чашки и грязные ложки.
  На раздаточном столике посуда звякнула слишком громко. Валерка поморщился и оглянулся на дверь, за которой уже исчезла Кирюша.
«Опять сморозил», — подумал он.
  Извиняться он не умел. Может, и умел бы — если  бы слова каждый раз не выходили колючими, дурацкими и совсем не теми.
Валерка сунул руки в карманы и вышел вслед за классом.


Морковное королевство
   Автобус остановился на пыльной проселочной дороге. Двери с шипением распахнулись, и на землю шумно высыпала разноцветная толпа школьников.
  Перед ними до самого горизонта тянулось рыже-зелёное поле. Морковные ряды уходили вдаль и там сливались с серо-голубым небом.
  К ребятам подошёл председатель совхоза — крепкий, коренастый мужчина. Широкие плечи чуть сутулились от привычной усталости, зато взгляд был спокойный и твердый. Он остановился перед подростками, и те быстро притихли.
— Овощи химикатами с вертолёта обрабатываем, — резко сказал председатель, будто разом сломал всю деревенскую идиллию. — Мне не жалко, морковки полно. Но грязную есть не советую.
  Девочки тут же начали поправлять головные уборы. Юлька одернула светлую панамку с надписью «Ейск». Ветка натянула на лоб потертую вельветовую шестиклинку — единственную память об отце. Остальные повязали платки, затянув узлы на затылках.
  Ребята быстро разбились по парам. Длинный привычно встал с Малым. Валерка замешкался, оглядывая новых одноклассников, и невольно поискал глазами Кирюшу. После столовой у него внутри всё ещё скребло. Он вроде бы хотел как лучше, а вышло опять по-дурацки.
  «Ну и пусть дуется»,  — решил Валерка. И тут же поймал себя на том, что  ищет ее глазами.
  Кирюша стояла в стороне и делала вид, что занята платком. На него она не смотрела.
   Только почему-то от этой мысли легче не стало.
— Квасов, не тяни резину. Иди к Бобрышеву, — скомандовала Ёлка.
  Валерка покосился на одиноко стоящего Димку и насупился. Димку было даже немного жалко, но сейчас совсем не время. «Фигушки», — упрямо решил он.
  Пока ребята спорили и расходились по грядкам, Кирюша вытащила из кармана белых спортивных брюк платок и осторожно промокнула заслезившийся от мошкары глаз. В голове вдруг всплыли бабушкины слова про мамину спецовку.
«Спецовка… Штормовка…»
  Эхо маминых рассказов о стройотрядах отозвалось смутными образами.
 Ветер трепал выбившиеся пряди волос, и Кирюша то и дело заправляла их за уши. Белая кепка, ещё утром сиявшая чистотой, теперь была украшена темным пятном земли.
  «Завтра точно надену джинсы», — подумала она.
  Вдруг среди грядок мелькнул знакомый силуэт. К ней приближался Валерка.
  Подойдя ближе, он остановился, потоптался на месте и неловко улыбнулся:
— Короче… хочешь дуйся, хочешь нет, а я с тобой.
— Не надо,  — сказала Кирюша.
Валерка моргнул.
— Это ещё почему?
— Вдруг я опять буду “правильная очень”.
Он насупился.
— Ну и будь. Мне-то что.
  Кирюша внимательно посмотрела на старого приятеля, кивнула.
— Слушай, а можно спросить? — не выдержала Кирюша.
— Давай, — ответил Валерка.
— Только без обид.
— Хорошо.
— Ты всегда сначала делаешь гадость, а потом проверяешь, простят  тебя или нет?
Валерка дернул морковь так резко, что ботва хрустнула.
— А ты всегда разговариваешь так, будто тебе за правильность медаль дали?
— Нет. Только  с теми, кто заслужил.
  Они принялись собирать морковь. Время от времени Валерка украдкой поглядывал на девочку, пытаясь поймать её взгляд.
  Неподалёку Марк наблюдал за учениками с лёгкой улыбкой. Кто-то уже держался своей пары, кто-то нарочно делал вид, что ему все равно, а кто-то явно не знал, куда себя деть.
  Заметив одинокого Димку, классный руководитель закатал рукава и пошёл помогать ему. Ёлка стояла неподалеку с недовольным видом; её строгий взгляд то и дело задерживался на учителе.
   
  Малой шустро дергал морковь из земли. Длинный же работал лениво и нехотя.
— Ну что ты копаешься? — ворчал Малой.
— Не все ж такие колхозники, как ты, — хмыкнул Длинный и нахлобучил приятелю кепку на нос. — Санёк-ек!
— Я не колхозник. Я, между прочим, дачник, — обиделся Малой. — А ты, Вован, резину тянешь. Быстрее закончим — быстрее свалим. Ежу понятно.
— Размечтался. Всё равно до часу торчать. Не торопись раньше батьки в пекло. Глянь лучше на москвичку с Квасом, — Длинный кивнул в сторону Кирюши и Валерки. — Они ещё до середины грядки не дошли.

  Кирюша уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, но из земли вдруг вылезла морковь — толстая, с тремя сросшимися верхушками.
  Она не удержалась и рассмеялась.
— Валер, смотри — король!
  Валерка уже открыл рот, чтобы буркнуть что-нибудь вредное. Но морковь и правда была похожа на корону.
— Ага. Его величество Совхоз “Путь Ильича”.
  Валерка рассмеялся первым, и Кирюша не выдержала. Через минуту они уже оба хохотали, забыв про работу.
Солнце приятно грело спины. Ветер шуршал ботвой.
Они уже почти забыли, что ссорились. Валерка нашёл морковь, похожую на нос, Кирюша — на Кривую ногу, и оба хохотали так, что Малой с соседней грядки крикнул:
— Эй, королевская семья, работать будете?
— Завидуй молча, смерд! — отозвался Валерка.
  И вдруг Кирюша резко умолкла.
— Ай!
  Валерка вздрогнул:
— Что случилось?
  Кирюша застыла, глядя вниз широко раскрытыми глазами. На листе сидел маленький жук.
— Жук… — едва слышно прошептала она.
— Да он же крошечный, — хмыкнул Валерка. — Ты чего, серьезно?
Он уже почти улыбнулся, но улыбка сползла сама собой. Кирюша смотрела не на жука — сквозь него. Лицо у неё стало совсем белым.
  Кирюшу накрыло сразу. Она понимала: жук маленький, безвредный, даже смешной. Но тело уже не слушалось. Сердце колотилось, воздух застрял где-то в горле, пальцы стали чужими.
  Мир качнулся. Голоса стали глухими, будто кто-то опустил ее под воду.
  Кирюша судорожно сжала край футболки, заставляя себя вдохнуть.
— Всё хорошо… — выдавила она, пытаясь улыбнуться.
  Валерка сначала растерянно почесал затылок, собираясь вернуться к работе, но тут заметил, как Кирюша медленно оседает на траву.
  Он успел подхватить её под руки — быстро, ловко, будто заранее знал, как принять её вес и не сделать больно.
— Эй! Ты чего?!
  Губы девочки едва шевельнулись. Валерка наклонился ближе.
— Пить…
  Он сорвался с места, добежал до края поля, зачерпнул воды из металлического бидона и почти бегом вернулся обратно.
— На, попей.
  Кирюша сделала несколько глотков и тихо прошептала:
— Спасибо…
  Валерка растерянно смотрел на её бледное лицо.
— Ты как вообще? Это от жары? Или что?
    Кирюше хотелось провалиться сквозь землю.
— Понимаешь… — она сглотнула. — У меня инсектофобия.
— Инсекто… чего?
— Я насекомых боюсь, — сказала Кирюша, не глядя на него. — Очень.
Валерка молчал.
— Только никому, ладно? Ни Малому, ни Длинному. Особенно Длинному.
Валерка даже обиделся.
— Я что, крыса?
Кирюша посмотрела на него.
— Не знаю.
Валерка хотел оглянуться, но почему-то не смог.
— Да он сам всего боится, — проговорил он. — Просто выпендривается.
Кирюша невольно улыбнулась.
— Правда?
— Нет, — признался Валерка.
  К этому моменту рядом уже начали собираться любопытные. Послышались шепот и смешки.  Кирюша стиснула кулаки. Ей захотелось исчезнуть.
— Чего встали? — бросил Валерка, сам не ожидая, что голос выйдет таким злым. — Кино бесплатное?
  Смешки сразу стали тише.
  Кирюша посмотрела на него удивлённо. Валерка делал вид, что ничего особенного не произошло, только стоял чуть впереди —  будто закрывал её плечом.
   
    К ним подошёл Марк и осторожно коснулся плеча девочки.
— Кира, что случилось?
Она подняла на него растерянные глаза.
— Всё хорошо… правда.
  Марк внимательно посмотрел на её побелевшее лицо и мягко произнёс:
— Иди немного отдохни. У опушки прохладнее.
Потом перевёл взгляд на Валерку:
— Квасов, проводи Бойцову. Ты за неё отвечаешь.
— Хорошо, Александр Сергеевич, — серьёзно кивнул Валерка.
   Марк перехватил недовольный взгляд Ёлки и крикнул через всё поле:
— Под мою ответственность!
  После чего одобрительно кивнул уходящей паре.
  Длинный проводил их взглядом и хмыкнул.
— Везёт дуракам, — пробормотал он себе под нос.
Потом с силой дёрнул морковную ботву — и вдруг понял, что ему досадно. Сам не знал почему.   

***
  Валерка повёл Кирюшу к опушке, стараясь не оборачиваться. За спиной еще слышались смешки, шорох ботвы и резкий голос Ёлки, но с каждым шагом все это отдалялось. Тонкие солнечные лучи пробивались сквозь ветви и ложились на землю мягкими пятнами. Тишину нарушали только птицы да тихий шелест листвы.
Валерка шёл чуть медленнее обычного. Ничего не сказал —  просто подстроился под ее шаг. Кирюша заметила. И промолчала.
 Лес встретил их прохладой. Они медленно шли по узкой тропинке, и Кирюша чувствовала, как с каждым шагом отпускает дрожь.
    Она молчала, погруженная в свои мысли. Валерка хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова почему-то не находились. Вскоре они вышли на небольшую поляну.
— Ты откуда дорогу знаешь? — спросила она.
— Я тут раньше часто ошивался. Батя в совхоз ездил, а я его ждал. Сначала у машины сидел, а потом сюда стал бегать.
— Не страшно было?
— Мне? — он фыркнул. — Я тогда вообще ничего не боялся.
Кирюша с улыбкой посмотрела на него.
Валерка помолчал и добавил тише:
— Тут спокойно. Поэтому и запомнил. Давай присядем. 
Он кивнул на старый пень.
  Кирюша молча согласилась и осторожно села. Её плечи постепенно расслабились, а лицо стало спокойнее. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий лесной воздух.
— Поговорим? — спросил Валерка, присаживаясь рядом.
— О чем?
— Не знаю. Про жука не будем. Про фотоаппараты тоже.
Кирюша фыркнула.
— Тогда тем почти не осталось.
Валерка улыбнулся краешком  рта.
— Про морковного короля.
  Кирюша посмотрела на него чуть дольше обычного.
— Я лес люблю. — Валерка посмотрел куда-то в сторону. — Тут нормально. Не как в школе. Не как… ну, вообще.
  Кирюша чуть улыбнулась и провела пальцами по мягкой траве.
— Может быть...
Валерка помолчал, пнул носком сухую шишку.
— Тут, если молчишь, никто не лезет.
  Кирюша смотрела, как солнечные пятна дрожат на траве, и вдруг подумала что они похожи на шаги — лёгкие, быстрые, невозможные для неё.
  Вдруг она оживилась:
— Смотри, какие цветы!
  Валерка усмехнулся. Вот такая Кирюша ему нравилась больше — не бледная, не испуганная, а почти прежняя.
— Хочешь, я тебе... ну, венок сплету? — вдруг сказал Валерка и тут же пожалел: прозвучало совсем не по-пацански.
  Но Кирюша сразу просияла.
— Хочу.
  Они собирали цветы, и их пальцы то и дело встречались среди тонких стеблей. Валерка вплетал цветы один за другим, старательно хмурясь, будто занимался чем-то очень важным. Кирюша смотрела и едва сдерживала улыбку.
  Наконец венок был готов. Валерка осторожно надел его ей на голову. Цветы легли в ее волосы неровным, смешным, почему-то очень трогательным кругом. В глазах Кирюши вспыхнуло счастье — быстрое, почти детское. Она осторожно коснулась венка пальцами и вдруг вспомнила морковного короля. У того корона была смешная и кривая, вся в земле. А эта — настоящая. Почти настоящая.
— Ну как?
— Во. Теперь ты вообще как…
— Как кто?
— Да не знаю. Как из сказки. Типа лесная фея.
Он тут же отвел глаза.
— Только не ржи.
Девочка смущённо покраснела и отвела взгляд.
  Когда они вернулись, Валерка сразу заметил взгляд Длинного. Тот смотрел не на Кирюшу — на венок. И слишком внимательно. Слишком довольно.
  Валерке этот взгляд не понравился. Он уже знал: Вован просто так ничего не замечал. А если замечал — потом обязательно делал из этого гадость.

 
Тихий час
  После обеда Ёлка показала ученицам дверь в их спальню. Несколько коек стояли в три ряда. Постели манили чистотой и прохладой. Девочки готовились ко сну.
  Кирюше досталась кровать у самой двери, рядом со стеной. Она аккуратно сняла венок и положила его на тумбочку. Она натянула мягкую трикотажную пижаму с медвежатами — и вдруг загрустила. Дом нахлынул сразу: московская квартира, удобная кровать, Ромкины озорные глаза, его вечно растрепанные волосы.
  Она закрыла глаза и увидела лицо сводного брата, с которым провела почти три года под одной крышей. Все это вдруг стало таким далеким, будто произошло в другой жизни.
 Она легла на кровать. Где-то вдали слышался голос Елки, медленно удалявшейся по коридору. Взгляд скользил по потолку, а в голове вспыхивали воспоминания — словно кадры старого фильма. Мама улыбалась рядом с новым мужем, Андреем Викторовичем. Он быстро стал своим — тем взрослым, рядом с которым становилось спокойно.
  Об отце Кирюша вспоминала редко. Его образ расплывался в памяти, будто стертый дождем рисунок. Скандалы и ссоры остались где-то далеко, как неприятный сон, который не хочется пересказывать вслух. Мама почти не говорила о нем, а Кирюша не спрашивала. Зачем? Дома теперь было по-другому — шумно, тепло, спокойно. Конечно, иногда вспыхивали конфликты, но Андрей Викторович умел разрядить обстановку шуткой так, что вскоре все начинали смеяться.
  Каждый день приносил что-то хорошее, и казалось, что так будет всегда. А сейчас, лежа на жесткой сетчатой койке, Кирюша вдруг почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она тосковала по своей удобной кровати в московской квартире, по школе, по домашним заданиям и даже по привычному шуму за окном.
  Раздалось шуршание, и на одеяло что-то упало. Кирюша с удивлением обнаружила конфету в яркой обертке. Прислушавшись к смеху и шепоту, она поняла, что всех угощает добродушная Ира: у нее сегодня был день рождения. Ира переходила от кровати к кровати босиком, в растянутой ночнушке, прижимая к животу кулек с карамельками, и счастливо улыбалась. Кирюша развернула конфету и сунула в рот.
  Спустя время на ее одеяле лежали уже ириски и несколько карамелек. Конфеты таяли во рту, оставляя сладкое послевкусие, и настроение понемногу улучшалось.
 В спальне девочек царило оживление. Юлька начала рассказывать какую-то забавную историю, от которой все прыснули в ладоши, стараясь сдержать смех. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошла сердитая Ёлка. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо:
— Тишина! Всем спать!
Девочки мгновенно притихли. В комнате воцарилась тишина. За окном сонно гудела муха, где-то вдалеке звякнуло ведро, и снова все стихло.Теплый августовский день будто распластался над лагерем: пахло нагретой травой, пылью и деревянными стенами корпуса.
Кирюша закрыла глаза, чувствуя на губах сладкий вкус карамели. Она подумала, что забыла почистить зубы после сладкого, но вставать и идти во двор, где стояли умывальники, совсем не хотелось. Девочка едва заметно улыбнулась и незаметно для себя заснула.
Лагерь затих. Послеобеденный сон вступил в свои права.
В корпусе поскрипывали койки, за открытыми окнами лениво трещали кузнечики, а солнце все еще стояло высоко, слепя белую дорожку между корпусом и столовой.

  Ёлка решила сходить в сельпо и оставила физрука Ивана Иваныча за старшего. Тот подумал, что ничего не случится, если он прогуляется до озера с удочкой и оставит ребят на молодого учителя. Математик прилёг на кровать почитать книгу и сам не заметил, как задремал.

  Тишина повисла в спальне мальчиков. Валерка, как всегда, уснул первым — его дыхание было ровным и глубоким. Длинный никак не мог угомониться: ворочался на койке, отбрасывая одеяло то в одну, то в другую сторону.
— Сань, слышь, — прошипел он, толкая Малого локтем, — давай что-нибудь устроим!
Малой лениво приоткрыл глаза и зевнул:
— Да тихо ты… Ёлка же рядом.
— Какая Елка? Ушла она, — Длинный перекатился к нему и зашептал что-то на ухо. — Есть идея.
«Опять что-то затевают», — подумал Димка, сильнее вжимаясь в подушку.
  Длинный и Малой осторожно поднялись с коек, стараясь никого не разбудить. Сняли со спинок штаны и связали их в подобие веревки.
  Димка, притворявшийся спящим, наблюдал за ними через прищуренные веки. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что бы еще придумать? — почесал затылок Малой.
— Давай кого-нибудь из девчонок вытащим во двор вместе с кроватью.
— Ага! — загорелся Саня. — Вот это будет номер.

Длинный тем временем подошел к Костику, который невозмутимо листал журнал.
— Костян, дело есть, — наклонился к нему Длинный. — Поможешь?
Тот даже глаз не поднял, только губы едва заметно дрогнули.
— Да, — ответил он и, кивнув в сторону Димки, добавил: — Бобрышев тоже не спит.
— Бобрик, давай с нами! — прошипел Малой.
— Куда? — Димка приподнялся на локте, стараясь говорить как можно тише.
— Увидишь, — подмигнул Малой.
По спине у Димки пробежали мурашки. Он быстро натянул штаны и встал рядом с остальными, незаметно сжимая пальцы, чтобы скрыть дрожь. Пацаны крадучись вышли в коридор. Доски под ногами тихонько постанывали, и каждый скрип казался Димке таким громким, будто сейчас распахнутся все двери сразу.

У двери женской спальни они остановились. Малой заглянул внутрь и хищно блеснул глазами:
— Кого берем?
  В комнате было полутемно и душно. На подоконнике дрожала полоска солнца, занавеска чуть шевелилась от слабого ветра. Девчонки спали: кто отвернувшись к стене, кто раскинув руки поверх простыни.
— Москвичку, — сразу предложил Длинный, указывая на ближайшую к двери койку, где спала Кирюша, укрывшись простыней с головой.
«Она со мной говорила в автобусе… и конфету предложила», — мелькнуло у Димки.
— Давайте не ее? — вырвалось у него.
Малой медленно повернулся.
— О, защитник нашелся, — усмехнулся Малой. — Может, хочешь на ее место лечь?
Жар ударил Димке в лицо.
«Сейчас они решат, что я слабак. Опять. Всегда так…»
— Я просто…
— Димон прав, — неожиданно поддержал его Костик. — Квас, кажется, к ней подкатывает.
— А что ей будет-то?
— Ну, не знаю… — хмуро заметил Костик.
Длинный и Малой переглянулись.
— Так, вы с нами или как?
У Димки скрутило живот.
«Если откажусь — вечером опять будут ржать. Если соглашусь…»
Он понял, что спорить бесполезно, и молча кивнул.
— Только тихо, — напомнил Костик.
— Все, тащим, — скомандовал Длинный. — Двое у изголовья, двое — в ногах.
  Димка машинально ухватился за металлическую спинку. Холодное железо неприятно легло в ладони. Он стиснул его так, что пальцы побелели.
«Я не хочу этого. Не хочу…»
  Кровать дрогнула, когда они подняли её. Кирюша что-то пробормотала во сне и беспокойно повернулась. Простыня сползла с её плеча, открыв край пижамы с медвежатами.
Димка задержал дыхание.
«Пусть она не проснется. Пусть не видит, что это я…»
Они двинулись к выходу. Кровать оказалась тяжелее, чем казалось. Металлическая ножка задела порог, и все четверо замерли.
В спальне кто-то сонно вздохнул.
— Пацаны, тише, — прошипел Костик.
У Димки вспотели ладони. Спинка начала выскальзывать, но он стиснул ее еще крепче. Если отпустит — грохот будет на весь корпус. Если не отпустит — придется идти до конца.
Они протащили кровать через коридор и вывалились на крыльцо. Солнце ударило в глаза сразу — бело и резко.
 После душной спальни воздух показался горячим и живым: пахло травой, речной водой и чем-то сладким из столовой.
Во дворе было пусто. Только умывальники поблескивали на солнце, да над дорожкой лениво кружили мошки.
Они вынесли кровать на середину двора и остановились, переглядываясь и едва сдерживая смех.
— Ну что, Бобрик, поздравляю, — Малой хлопнул Димку по плечу, — теперь ты с нами.
Димка посмотрел на спящую Кирюшу. Она лежала тихо, поджав ладонь под щеку, совсем не похожая на “москвичку” или чужую девчонку — просто спящая, беззащитная, ничего не знающая.
Где-то за спиной трещали кузнечики. Солнце грело макушку. А внутри у Димки странно ныло и теплело одновременно: он сделал что-то плохое — и впервые почувствовал себя не пустым местом.

   
 «Не как пустое место»
   Елена Борисовна возвращалась из магазина, едва удерживая  набитые сумки. Дышала тяжело, плечи ломило, пальцы ныли от ручек.
И вдруг во дворе она увидела кровать.
А на ней — маленькую фигурку под тонким одеялом.
Ёлка остановилась как вкопанная. Несколько секунд смотрела молча, не веря глазам.
На кровати лежала Бойцова.
Елена Борисовна бросила сумки прямо на землю и поспешила к девочке. Осторожно тронула её за плечо.
— Бойцова… ты почему здесь? — спросила она тише, чем собиралась.
  Кирюша вздрогнула и открыла глаза. Взгляд был мутный, сонный — она будто ещё не понимала, где находится.
— Не знаю… — прошептала она и растерянно огляделась.
   В этот момент из корпуса хрипло взвыл горн — тот самый, записанный на магнитофонную ленту. Звук прокатился по лагерю, цепляясь за стены корпусов, мокрые дорожки и пустые лавочки.
  Кирюша медленно приходила в себя. Последнее, что она помнила, — как лежала в своей кровати. А теперь под ней была чужая железная сетка, над головой — серое небо, а рядом стояла Ёлка с таким лицом, будто сейчас кого-нибудь разорвет.
— Вставай, — коротко сказала Елена Борисовна. — Быстро в корпус.
Кирюша послушно села, всё ещё не до конца понимая, что случилось.
Ёлка уже шла к корпусу — быстро, зло, почти не чувствуя усталости. В голове мелькали фамилии. Квасов. Смоловский. Климович. Может, ещё кто-то.
Горн всё хрипел и хрипел. Значит, скоро полдник. Значит, весь лагерь сейчас высыплет наружу. Значит, надо разобраться немедленно, пока виновные не растворились среди остальных.
  В корпусе уже шумели. Кто-то бегал по коридору, кто-то хлопал дверцами тумбочек, кто-то торопливо натягивал сандалии.
  Елена Борисовна вошла в спальню ребят и сразу начала спрашивать:
— Кто вынес Бойцову во двор?

Ответ был один: никто не видел, никто не слышал.
Или очень старательно делал вид.
С каждым ответом голос Ёлки становился суше. Ребята переглядывались, опускали глаза, прятали улыбки — и от этого она злилась ещё больше.
— Если виновные не признаются, — сказала она наконец, — наказаны будут все.
   Стало тихо. Никто не осмеливался смотреть ей в глаза.
Ёлка резко повернулась и пошла к комнате, где жили учителя-мужчины. Без стука распахнула дверь.
— Александр Сергеевич, что у вас тут творится?
Математик сидел на кровати — помятый, сонный, виноватый уже одним своим видом.
— Ничего… Задремал, — пробормотал он, явно выигрывая секунды.
— Задремал, — повторила Ёлка хмуро, глядя ему прямо в глаза. — Ты здесь для чего? А где Иван Иванович?
— Не знаю, — Марк замялся и опустил глаза.
Он и правда не знал, что отвечать.
— Посмотри на это безобразие! — Елена Борисовна махнула рукой в сторону двора. — Ребёнка вместе с кроватью вынесли на улицу, а вы тут спите!
После её слов в комнате стало тихо и тесно.
— Я всё равно найду виновного, — сказала она и вышла.
Из спальни мальчишек донёсся приглушённый смех.
Ёлка замерла. Потом резко открыла дверь.
Ребята торопливо развязывали длинную веревку, сплетенную из брюк. Руки ловко расправляли узлы, кто-то пытался запихнуть штанины под матрас, кто-то уже сделал вид, что просто стоит рядом.
— Квасов! Смоловский! Климович!
Голос Елены Борисовны резанул спальню, как свисток.
Она стояла в дверях, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками.
— Кто связал брюки? Кто вынес Бойцову? Опять вы?
Ребята затихли. Никто не смотрел ей в глаза.

Ёлка выпрямилась и окинула спальню тяжёлым взглядом. Она устала. Сначала магазин, тяжёлые сумки, потом кровать посреди двора, теперь — эти молчаливые лица. Ей хотелось одного: чтобы кто-нибудь признался, и можно было наконец закончить этот цирк.
— Если виновные не признаются, — сказала она уже устало, почти без угрозы, — наказаны будут все.
Валерка стоял с каменным лицом. На этот раз он и правда был ни при чём — и от этого злился ещё сильнее. Щёки горели. Он знал: сейчас всё равно подумают на него.
Всегда думают.
— А что сразу Квасов? — буркнул он. — Нашли крайнего. Я спал.
— Первое предупреждение, — устало сказала Ёлка.
Валерка сжал кулаки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но не успел.
Потому что вперёд вышел Димка.
Он вышел странно: не гордо и не дерзко — будто сам себя вытолкнул вперёд. Ноги словно не слушались, но он всё равно заставил их сделать шаг.
Димка Бобрышев.
Бобрик.
Тот самый мальчишка, которого обычно никто не замечал.
Ёлка подняла бровь.
— Это я придумал, — сказал Димка чуть дрожащим голосом. — Они просто помогали. Я виноват.
  Он сам не понял, зачем вышел. Просто увидел Валерку — красного, сжатого, готового взорваться, — и вдруг вспомнил себя. Он тоже так стоял. Только за него никто никогда не выходил. Никто не говорил: «Это я».
Может, сейчас он делал это не столько для Валерки, сколько для себя. Чтобы доказать: он не трус. Или просто чтобы всё закончилось. Чтобы Ёлка ушла и оставила их в покое.
— Бобрышев? — Елена Борисовна даже растерялась. — Ты?
Из всех — этот тихий, незаметный мальчишка?
— Но… почему?

Кирюша, стоявшая в стороне, посмотрела на Димку с искренним непониманием. Она знала его совсем мало, но ей показалось: он берёт на себя чужую вину.
Зачем?
— Зачем ты… — одними губами прошептала она.
Димка не ответил.
Ветка резко взяла его под руку — не нежно, а властно, словно заявляя: свой.
— Да, он! — громко сказала она. — Мы поспорили, сможет он или нет. Я, между прочим, проспорила.
  Ёлка посмотрела на неё, потом на Димку. Лицо у неё было такое, будто она не верила до конца, но сил вытаскивать правду клещами уже не оставалось.
— Ладно, — махнула она рукой. — После полдника разберёмся. Сейчас — все в столовую.
Она повернулась и вышла, не оборачиваясь.
  Тишина продержалась три секунды.
— Ты чего, дурак? — спросил Длинный без злости, почти растерянно. — Она бы ничего не доказала. Мы бы отмазались.
— Отмазались? — переспросила Ветка, не отпуская Димкину руку. — Это тебя бы, Вовочка, она и не тронула.
Длинный промолчал. Отвёл взгляд.
Малой хмыкнул, полез в карман и вытащил завернутый в салфетку кусок сахара — ещё с завтрака.
— Держи, Бобрик.
Он сунул сахар Димке в свободную руку.
— Ты это… нормально сделал.
  Валерка стоял у окна, отвернувшись к стеклу. Спина напряжённая, плечи подняты. Димка видел его отражение: губы сжаты, глаза бегают.
— Валер, — тихо позвал он.
Валерка не обернулся.
— Забери, — Димка протянул сахар в его сторону. — Я не голоден.
Малой хотел возмутиться — всё-таки это был его сахар, — но передумал.

Валерка медленно повернулся. Посмотрел сначала на сахар, потом на Димку.
— Оставь себе, — буркнул он. — Ты сегодня…
Он замялся, подбирая слово.
— Классно выступил.
Никто не засмеялся. Потому что от Валерки это прозвучало почти как извинение.
Кирюша сделала шаг к Димке.
— Я не знаю, зачем ты это сделал, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Но спасибо.
Она улыбнулась.
Димка покраснел.
И вдруг сзади раздался голос Длинного — негромкий, будто сказанный через силу:
— Ладно, Бобрик. Ты это… молодец.
Димка не обернулся. Но плечи его чуть расправились.
В голове пронеслось: никогда раньше он не слышал от Длинного ничего хорошего. А теперь — «молодец». И кусок сахара. И рука Ветки на его локте. И Кирюшина улыбка.
Может, больших чудес и не бывает. Но сегодня что-то всё-таки сдвинулось.
Совсем немного.
Зато по-настоящему.
Ветка отпустила его руку.
— Пойдём на полдник, — сказала она просто. — Ты сегодня герой. А герои обязаны есть.
Все потянулись к выходу. Девчонки перешептывались, поглядывая на Димку. Уже по-другому. Не как на пустое место.

***
  Сырость висела в воздухе, пахло хлоркой. Где-то монотонно капала вода.
Ветка и Димка молча мыли полы в душевой. Димка тёр плитку слишком усердно — так, будто от этого зависело что-то важное. Смотреть на Ветку он не решался.
Он всё ещё был под впечатлением от собственного признания. От того, как все вдруг посмотрели на него иначе. От Валеркиного неловкого «классно выступил». От Длинного, который через силу назвал его молодцом.
И сильнее всего — от Ветки.
От того, как она взяла его под руку. Будто он был не Бобрик, не пустое место, не мальчишка сбоку, а кто-то свой.
— Спасибо, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Что поддержала. Я думал, все смеяться будут, а ты…
Он замолчал. Слова путались и становились глупыми.
Ветка бросила тряпку в ведро и выпрямилась.
— Да ладно. Главное, Ёлка поверила.
Она сделала шаг ближе.
Димка замер со шваброй в руках.
— А знаешь, что самое смешное? — спросила Ветка тише.
— Что?
— Пацаны правда обалдели. Особенно Длинный. А Малой вообще сказал: «Во даёт Бобрик».
У Димки загорелись уши.
Ветка смотрела на него внимательно, почти ласково, но в этом взгляде было что-то слишком точное. Будто она уже поняла, куда нажать, чтобы он снова сделал всё, что нужно.
— Ты сегодня был не как обычно, — сказала она. — Настоящий.
Димка не знал, куда деть глаза.
Ветка легко поправила ему воротник. Движение было короткое, почти обычное, но Димка всё равно перестал дышать.
— Не бойся быть таким чаще, Димка, — сказала она почти шёпотом.
И вдруг быстро поцеловала его в щёку. Совсем легко. Почти несерьёзно. Так, будто это ничего не значило.
А для Димки — значило всё.
Ветка тут же отступила, подняла тряпку и снова принялась за пол.
— Ладно, хватит стоять. Доделываем.
Она говорила так, будто ничего не случилось.
  Димка остался посреди мокрого кафеля. Щека горела. В голове шумело. Он не мог понять: это была благодарность? Шутка? Обещание? Или Ветка просто так умеет — сказать одно слово, сделать один жест, и весь мир уже крутится вокруг неё.
   «Она поцеловала меня. Меня».
Он снова взялся за швабру, но руки слушались плохо.
  Слова Ветки звенели в голове: «Не бойся быть таким чаще».
И Димка вдруг понял, что хочет услышать их снова. Очень хочет.
Даже если ради этого придётся сделать что-нибудь ещё.


Наступил вечер. Костёр
  Солнце уже спустилось за горизонт, оставив на облаках тонкий розовый след. Небо над лагерем переливалось  оранжевым, сиреневым, густо-синим — таким цветом, какой бывает только в конце длинного летнего  дня.
Ребята стояли на вечерней линейке кто как: кто переминался с ноги на ногу, кто шептался, кто едва сдерживал смех. За день все устали, но усталость была приятная — поле, жара, дорога, столовая, пыль на кедах и чувство, что день прожит не зря.
  Учителя держались  чуть в стороне. Лица у них были серьёзные: и от этого сразу становилось понятно:  вечерняя линейка сегодня не просто для порядка.
Марк поднял руку. Шум постепенно стих.
— После завтрака Бойцова с Квасовым остаются в лагере, — объявил он громко. — Помогут на кухне. Повар заболел, так что надо будет поддерживать порядок. Возможно, послезавтра их сменят другие ребята.
  По рядам прошел легкий гул. Кто-то завистливо посмотрел на Валерку: не ехать с утра на поле казалось почти счастьем. Кто-то наоборот скривился — кухня представлялась душной, липкой  и бесконечной.
  Валерка сделал вид, что ему все равно, но по лицу было видно: новость ему скорее понравилась.
  Елена Борисовна шагнула вперед. Она оглядела ребят внимательным, строгим взглядом и заговорила медленно, чтобы никто ничего не пропустил:
— А после обеда Бойцова, Квасов, Смоловский, Климович и Бобрышев будут оформлять стенгазету. Надеюсь, вы справитесь.
  На это раз гул был уже другим —  недоуменным.
— Какая ещё стенгазета? — тихо спросил Длинный, наклоняясь к Валерке.
— Да кто ее знает, — пожал плечами Валерка. — Может, про наши трудовые подвиги.
— Про мои пусть крупным шрифтом, — буркнул Малой.
  Но тут Елена Борисовна снова подняла руку.
— И еще. После ужина будет костёр.
  Вот это подействовало мгновенно. Кто-то заулыбался, кто-то толкнул соседа локтем, кто-то мечтательно протянул: “О-о-о!” Все мысли о кухне, стенгазете и завтрашнем поле куда-то исчезли. Костер обещал совсем другое: темноту, искры, гитару, песни, шутки, возможность сидеть рядом с тем, с кем днем никак не получалось даже нормально поговорить.
  Линейка закончилась и ребята потянулись к столовой.

  После ужина лагерь изменился. Днем он был шумный, пыльный, обычный, а теперь стал таинственным.  В окнах корпуса вспыхивал свет, гд-то хлопали двери, кто-то искал фонарик, кто-то бегал за курткой, кто-то спорил, кому нести дрова.
  К костровому месту шли почти всей толпой. Впереди учителя, за ними ребята. Трава темнела под ногами, воздух пах дымом. влажной землей и остывающим днем.
Когда костер наконец разгорелся, все сразу притихли. Огонь жил отдельно от всех. Трещал, вздыхал, выкидывал в темноту золотистые искры. Его свет то выхватывал лица, руки, колени, бревно, траву, то  снова отдавал все темноте.
  Валерка сел рядом с Кирюшей. Не вплотную, конечно. Так, будто случайно. Но все-таки достаточно близко, чтобы она заметила.
Подул ветер. Кирюша поежилась.
Валерка секунду помедлил, потом снял олимпийку и неловко набросил ей на плечи.
— Не мёрзни, москвичка, — буркнул он.
  Кирюша поправила воротник и улыбнулась.
— Спасибо, Валер.
— Не за что, — сказал он и сразу отвернулся к костру, как будто ничего не произошло.
  Недалеко от них Малой всё кружил возле Юльки. То садился, то вставал, то зачем-то поправлял ветки в костре, хотя его об этом никто не просил. Наконец он все-таки опустился рядом с ней на бревно, уперся локтями в колени и стал смотреть в огонь с таким видом, будто просто случайно оказался именно здесь. Через минуту он  незаметно придвинулся плечом к её плечу. Юлька повела бровью, но не отодвинулась.
  Ветка сидела чуть поодаль, обхватив колени руками. Время от времени она бросала быстрые взгляды на Длинного. Тот вместе с физруком таскал дрова к огню. Физрук — большой, широкоплечий, в тренировочных штанах — хлопнул его по плечу:
— Молодец, Климович. Из тебя бы хороший турист вышел.
Длинный расправил плечи. Бросил в огонь хворост. Искры взлетели вверх.
Ветка улыбнулась почти незаметно. Ей хотелось, чтобы он обернулся. Просто посмотрел. Пусть даже случайно.
Но Длинный не обернулся.
Физрук тем временем потянулся к гитаре, лежавшей на траве.
— Ну что, Климович, сыграешь чего-нибудь?
Длинный отмахнулся:
— Я не умею.
— Дрова таскаешь, а петь боишься? — усмехнулся физрук. Потом повернулся к Валерке: — А ты, Квасов?
— Я лучше снимаю, чем играю, — развёл руками Валерка. — И фотоаппарат в корпусе забыл. Вот досада. Так бы вас всех заснял.
Физрук посмотрел на него с интересом:
— Ты правда фотограф?
— Ну… учусь, — смутился Валерка.
— Учится он, — хмыкнул Малой. — Он нас всех скоро в газету сдаст.
— Тебя — только в раздел “Происшествия”, — быстро ответил Валерка.
Ребята засмеялись.
  Гитара перешла к Костику. Он взял её уверенно, даже слишком уверенно, и сразу ударил по струнам громким веселым боем. Песня получилась лихая, шумная, немного сбивчивая, зато все сразу оживились. Кто-то стал подпевать, кто-то хлопал в ладоши, Малой даже изобразил что-то вроде танца, не вставая с бревна. юлька смеялась, прикрывая рот ладонью.
  Когда Костик закончил,  физрук покачал головой.
— Ну кто так играет? Бой есть, а культуры нет.
  Костик зажал струны ладонью.
— Зато с душой.
— Душа у тебя есть, — согласился физрук. — А вот с ритмом беда. Получше-то нет никого?
Наступила пауза.
Ребята переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то стал прятать глаза. Слушать гитару хотелось всем. Оказаться следующим — никому.
И тут из полумрака раздался тихий голос:
— Можно я… попробую?
  Все обернулись. У края кострового света стоял Бобрышев. Димка. Тот самый Бобрик, которого обычно почти не замечали. Который всегда держался чуть сбоку. Говорил редко, смеялся негромко и будто заранее извинялся за то, что занимает место среди остальных.
Костик удивленно поднял брови.
Малой шепнул:
— Бобрик?
Кто-то тихо фыркнул, но тут же замолчал: физрук посмотрел строго.
— Давай, Бобрышев, — сказал он и протянул гитару. — Удиви.
Димка взял ее осторожно, как берут чужую  дорогую вещь. Сел на свободное место, провел пальцами по струнам, прислушался. Подтянул один колок. Потом другой.
Ребята сначала переглядывались. Ждали неловкости. Ждали, что он собьется, что струна звякнет не туда, что можно будет тихонько хихикнуть и потом вспоминать: “Помнишь, как Бобрик играть полез?”
Но Димка не торопился. Он закрыл глаза на секунду — и взял первый аккорд.
Мелодия полилась тихая, щемящая, почти прозрачная. Не лагерная, не шумная, не для хохота. Совсем другая.
Ребята постепенно затихли.
Даже Малой перестал ерзать. Юлька повернула голову к Димке. Валерка смотрел на него так, будто пытался навести резкость. Кирюша прижала к себе олимпийку.
Димка пел негромко, но голос у него оказался удивительный  — чистый, чуть глуховатый, с какой-то взрослой грустью. Он не пытался перекричать костёр, не изображал артиста, не кривлялся. Он просто пел. И от этого песня становилась ближе, будто звучала не для всех сразу, а для каждого отдельно.
  Ветка сначала все еще искала глазами Длинного. Он сидел чуть в стороне, что-то говорил физруку и смеялся. Не на нее смотрел. Не для нее смеялся. Просто был  рядом с огнем, красивый и совершенно недосягаемый.
Ветка отвела взгляд. И сама не заметила, как стала слушать Димку.
Когда он закончил, несколько секунд никто не хлопал. Не потому что не понравилось — наоборот. Просто после песни осталась тишина, которую не хотелось сразу ломать.
Потом кто-то все-таки захлопал. За ним другой. Третий.
— Ничего себе, Бобрик, — сказал Валерка. И в голосе у него не было ни капли  насмешки.
Димка смущенно опустил глаза.
Малой в это время осторожно, как бы между делом, взял Юльку за руку. Юлька удивилась, покосилась на него, но руку не отдернула. Только  улыбнулась краешком губ.
Димка перехватил гитару удобнее и тихо сказал:
— Я ещё… могу.
Физрук кивнул.
— Давай.
На этот раз песня была другой. Медленнее, тяжелее. В ней будто говорилось о том, что все и так знают, но почти никогда не произносят вслух: что день заканчивается, что огонь когда-нибудь гаснет, что все проходит — даже самое теплое.
Кирюша замерла. Она узнала эту песню. Ромка, ее сводный брат, часто играл её дома. Сидел на кухне у окна, закинув ногу на ногу, держал гитару чуть боком, а волосы все время падали ему на лоб. Потом он уехал в армию, и дома стало тихо. Слишком тихо.
Кирюша вдруг остро почувствовала, как скучает. По Ромке. По запаху коридора, когда в духовке пекутся пироги. По своей комнате. По московскому двору. По дому, где все  еще недавно казалось обычным, а теперь стало далеким и почти невозможным.
А здесь были чужие ребята. Чужой лагерь. Поле, линейки, кухня, стенгазета. Ветка, которая всё время смотрела на Длинного. Валерка со своей неловкой заботой. И этот странный, незаметный Бобрик, который пел так, будто откуда-то знал  про нее все.
Про дом. Про тоску. Про этот костёр, который тоже когда-нибудь  догорит.
  Кирюша сглотнула комок в горле и крепче запахнула на плечах  Валеркину олимпийку.  Потом благодарно посмотрела на Валерку. Но Валерка ничего не заметил. Он смотрел на Димку, открыв рот.
  А Димка пел. Сначала кто-то подхватил совсем тихо. Потом второй. Потом третий. Малой запел, глядя на Юльку. Валерка подтянул уже увереннее.  Даже Длинный, вполголоса, но тоже запел.
  Кирюша оглянулась. Ребята вокруг пели хором. Негромко, нестройно, но дружно. Так, будто песня давно была их общей, школьной, дворовой, своей.
  Кирюша не знала, что многие слышали ее раньше — на концертах, на пленке, у старших ребят во дворе, от соседей, из открытых окон летними вечерами. Не знала, что для них эта песня тоже была чем-то вроде дома — только у каждого своего.
И вдруг Кирюша, москвичка, чужая здесь еще утром,   почувствовала себя удивительно тепло среди этих ребят. Ей захотелось остаться. Просто сидеть так, пока костер не догорит.
  Ветка не пела. Она слушала. Сначала она ещё косилась на Длинного. Он стоял у костра и голосил вместе со всеми — громко, весело,  не глядя на неё. Потом Ветка вдруг поняла, что уже давно не следит за ним. Она смотрела на Димку. На Бобрика.
  На того самого тихоню, над которым смеялись, которого не звали первым, не ждали, не замечали. А он сидел с гитарой у огня, закрывал глаза на трудных местах и пел так, что у нее по спине бежали мурашки.
  Ветка выпрямилась. Откинула волосы со лба. И вдруг ей тслао странно оттого, что раньше она проходила мимо него, будто его вовсе не было.
  Последний аккорд замер в ночи. Снова наступила тишина. Потом кто-то крикнул:
— Бобрик, ты гений!
— А ну не ори, — лениво бросил физрук, но беззлобно. — И так слышно, что молодец.
  Валерка долго смотрел на Димку, будто видел его впервые. Потом встал, подошёл и протянул руку:
— Дай пять, Бобрик. Ты это… клёво.
Димка несмело стукнул своей ладонью по его ладони.
  Малой шепнул Юльке на ухо что-то. Та рассмеялась и легонько толкнула его плечом.
  А Ветка сидела и смотрела на Димку. Уже не отводя глаз.
Димка поднял голову. Встретился с ней взглядом — и сразу смутился.
— Спой ещё, — тихо попросила Ветка.
Он помолчал секунду. Потом улыбнулся краем губ.
— Ладно, — сказал. — Только одну. Последнюю.
  И снова взял аккорд. А костёр всё горел, разбрасывая искры в темное летнее небо.


Начало


ЧАСТЬ 1. НЕИЗВЕСТНОЕ ЗА СКОБКАМИ
http://proza.ru/2026/05/22/1300

ЧАСТЬ 2. ОГОНЕК В КАБИНЕ
http://proza.ru/2021/09/19/470