Письмо солнца

Позже, когда костры в лагере догорали, приятный запах мяса, жарившегося на длинных ивовых ветках, воткнутых в угли, свидетельствовал о том, что даже пегий бычок в конце концов оправдал свое существование в каждом лакомом кусочке.
Жизнь в те времена была похожа на картину, написанную широкими мазками ярких красок. Хотя клеймение телят в этом сезоне было чисто деловым вопросом, то, как выполнялась эта работа, представляло собой зрелище, ради которого мы, нынешнее поколение, готовы были бы многое отдать.
Когда солнце разогнало туман и с любопытством заглянуло вниз, вся долина запульсировала жизнью, заиграла красками. Начиналась первая настоящая часть родео, словно антракт в какой-то масштабной, захватывающей пьесе, а за кулисами стояла сама Природа, творец цветовой гармонии. Темная, блестящая зелень живого дуба, нежная зелень молодых ивовых листьев, бледно-зеленая горчица, наполовину утопающая в бледно-желтых цветках, то тут, то там разбавлялись оранжевыми и синими вкраплениями там, где маки отказывались уступать место люпинам, которые апрель хотел приберечь для мая, когда она, улыбаясь, придет, чтобы на один сладкий месяц поселиться в долине. Маки отцвели. Март принес их, а потом ушел, оставив их на растерзание апрельским дождям. И вот теперь, когда секвойи на склонах гор пели о том, что май уже не за горами, целый склон, усыпанный маками, упрямо кивал, выглядывал из-за кустов и прихорашивался, любуясь красотами долины внизу. Люпины сокрушенно качали своими голубыми головками, возмущаясь такой дерзостью, но тут прискакали вакеро, и даже люпины и маки забыли о своем споре, наблюдая за весельем.
Подобно тому, как современные скотоводы «объезжают круг», эти всадники в бархатных камзолах и с серебряными косицами на шляпах скакали парами от общего центра, который был выбран для родео. Словно следуя по невидимым спицам огромного колеса, проложенного по долине от одного горного хребта до другого, они скакали до тех пор, пока не достигали примерно очерченного края круга. Затем, развернувшись, они уже медленнее возвращались к месту проведения родео, подгоняя перед собой найденный скот.
Не только крупный рогатый скот: то тут, то там в круг попадало стадо антилоп, которые в недоумении бежали к центру. Эти прекрасные создания с большими глазами умоляли людей быть добрыми, даже когда над их дрожащими спинами свистели риаты. Многие всадники возвращались в лагерь с окороком антилопы, привязанным к их роскошным красно-черным седлам. В тот вечер на деревянных вертелах жарились аппетитные кусочки мяса антилопы, а вакеро пели старые испанские песни о любви, чтобы скоротать время.
Галантная компания, вот они кто. Беззаботная, смешливая, храбрая компания, где каждый мужчина — наездник, заставляющий своих женщин хвастаться его мастерством перед всеми, кто готов слушать; где каждый мужчина — любитель любви, жизни и простых радостей бытия. Они работали, и работа была для них игрой, в которую каждый из них любил играть. И Дейд, любя то, что любили они, и живя той жизнью, которой жили они, быстро забыл, что под этой пеленой работы, игр, шуток, песен и импровизированных состязаний по верховой езде и перетягиванию каната (в которых участвовал Джос; Пачеко в шутку не пускали из-за его мастерства, а самого Дейда почему-то никогда не приглашали). Он и забыл о том, что между ними была вражда, — до тех пор, пока не столкнулся лицом к лицу с Мануэлем или не увидел на лице Хоса задумчивое выражение недовольства и не догадался, что тот думает о Джеке и Тересите.

************
Later, when the camp-fires burned low, the pleasant odor of meat broiling upon the forked ends of long, willow branches over the red coals, proved how even a brindle steer may, at the last, in every savory morsel have justified his existence.
Life in those days was painted upon a big canvas, with broad sweep of brushes dipped in vivid colors. Although the branding of the season's calves was a matter of pure business, the manner in which that work was accomplished was a spectacle upon which we of the present generation would give much to look.
When the sun parted the fog and looked down inquisitively, the whole valley was pulsing with life, alight with color. The first real work of the rodeo was beginning, like the ensemble of some vast, spectacular play; and the stage was managed by Nature herself, creator of the harmony of colors. The dark, glossy green of live oak, the tender green of new willow leaves, the pale green of the mustard half buried in the paler yellow of its blossoms, had here and there a splash of orange and blue, where the poppies were refusing to give place to the lupines which April wished to leave for May, when she came smiling to dwell for one sweet month in the valley. The poppies had had their day. March had brought them, and then had gone away and left them for the April showers to pelt and play with; and now, when the redwoods on the mountainsides were singing that May was almost here, a whole slope of poppies lingered rebelliously to nod and peer and preen over the delights of the valley just below. The lupines were shaking their blue heads distressfully at the impertinence; and then here came the vaqueros galloping, and even the lupines and poppies forgot their dispute in the excitement of watching the fun.
As the roundups of our modern cattlemen "ride circle," so did those velvet-jacketed, silver-braided horsemen gallop forth in pairs from a common center that was the chosen rodeo ground. As if they were tracing the invisible spokes of a huge wheel laid flat and filling the valley from mountain range to mountain range, they rode out until they had reached the approximate rim of the circle. Then, turning, they rode more slowly back to the rodeo ground, driving before them the cattle they found there.
Not cattle only; here and there an antelope herd was caught in the circle and ran bewilderedly toward the common center; beautiful creatures with great eyes beseeching the human things to be kind, even while riatas were hissing over their trembling backs. Many a rider rode into camp with an antelope haunch tied to his gorgeous red and black saddle; and the wooden spits held delicious bits of antelope steak that night, broiling over the coals while the vaqueros sang old Spanish love-songs to lighten the time of waiting.
A gallant company, they. A care-free, laughter-loving, brave company, with every man a rider to make his womenfolk prate of his skill to all who would listen; with every man a lover of love and of life and the primitive joys of life. They worked, that company, and they made of their work a game that every man of them loved to play. And Dade, loving the things they loved and living the life they lived, speedily forgot that there was still an undercurrent of antagonism beneath that surface of work and play and jokes and songs and impromptu riding and roping contests (from which Jos; Pacheco was laughingly barred because of his skill and in which Dade himself was, somehow, never invited to join). He forgot that the antagonism was there—except when he came face to face with Manuel, perhaps, or when he chanced to see on the face of Jos; a brooding look of dissatisfaction, and guessed that he was thinking of Jack and Teresita.