Гринго, часть 17

Гринго, часть 17
ГЛАВА XVII

ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ У НАС БУДЕТ
Джек, развернув смятую бумагу, дважды прочитал записку от Дейда и при каждом прочтении слегка фыркал. Он сложил бумагу, развернул ее и прочел еще раз:
"Дорогой Джек,

"Если Джос хочет драться, послушай дурацкого совета и не дерись. Лучше
Покинь ранчо и на время вернись в город — Валенсия
доберется туда раньше Мануэля, — говорит он, — и ты успеешь уехать до того, как
появится Мануэль. Можно было бы проучить Джоса, но это
вызовет кучу проблем и переполох, так что лучше залечь на дно.
ты приходишь в себя. Я уволюсь, как только закончится родео, и встретимся в
городе. Теперь не будь упрямым. Дайте волю своим собственным чувствам
в кои-то веки откажитесь от этого и сделайте то, что лучше для всей долины.
Здесь все идет гладко. В Noah's dove нет ничего лучшего
мы с Джосом;, и ребята работают отлично.

«Дейд».
— По крайней мере, ваш мажордом с вами согласен, дон Андрес, — сказал он, рассеянно вертя записку в руках. — Дейд хочет, чтобы я тайком выбрался в город и спрятался в подвале у Билла Уилсона. — В его тоне было больше обиды, чем в самой записке, ведь спор, который невольно прервала Валенсия, грозил перерасти в ссору.
«Мой мажордом, — ответил дон Андрес, и его привычная учтивость не позволила этим словам прозвучать как колкость, — по-прежнему проявляет тот редкий здравый смысл, который меня в нем и привлек».
Се;ора беспокойно заерзала в кресле и виновато улыбнулась Джеку, а затем умоляюще посмотрела на мужа. Сегодня был день стирки, и эти нерадивые домочадцы не уследили бы за половиной белья, если бы она не была рядом и не следила за процессом. Но эти двое впервые проявили характер, и ее мужу не нравилось, когда она так упрямо игнорировала его желания. Она хорошо знала, о чем говорят эти едва заметные изменения на его лице. Когда его брови слегка приподнимались, а ноздри раздувались и подрагивали от дыхания, ей стоило оставаться рядом с ним. Се;ора прекрасно знала, что мужчины нашего вида никогда не разговаривают так грубо, когда рядом с ними их женщины. Поэтому, терзаясь душевными муками из-за беспечности пеонов, она все же отправила Тереситу за красивым льняным фартуком, с которого она собиралась снять целых два дюйма ткани, чтобы сделать из нее новый узор, присланный донной Люсией. Она хотела стать буфером между этими двумя, чьи взгляды были слишком суровыми.
«Жаль, что нынешние молодые люди не могут держать себя в руках и не ссориться», — вздохнула синьора, следуя теории о том, что гнев наиболее опасен, когда он не находит выхода, и тем самым подтолкнула разговор в нужное русло.
«Сеньор, неужели нет способа избежать этой беды? Мне очень грустно об этом думать, ведь Хосе был мне как родной сын. Мы с его матерью были как сестры-близнецы, сеньор, и она просила меня присмотреть за ним после ее смерти. «Мадре миа», — говорил он мне, когда я давала ему хороший совет. А теперь он больше не приходит и хочет драться на дуэли!» Неужели нет другого выхода, сеньор?
— с губ Джека слетела суровость, но не из глаз. Он переводил взгляд с нее на дона, невозмутимо покуривавшего сигару рядом с ней.
— Другого выхода нет, сеньора, разве что для труса. Я сделал все, что мог; я знаю, что Хос отлично владеет риятами, но выбор был за мной. Я мог бы предложить пистолеты, — мягко, но многозначительно напомнил он ей.
Пухлые руки сеньоры предательски взметнулись вверх, а серьги зазвенели от ужаса, охватившего ее пышное тело. «Только не пистолеты! Нет, нет — тогда Хосе точно убьют! Спасибо, сеньор! С риатами мой Хосе точно покажет себя с лучшей стороны. Он трижды выигрывал золотую медаль на честных состязаниях. Он мастерски владеет сыромятным ремнем». Я сам чуть не заплакал от гордости, когда увидел, как он бросает его на празднике...
— Матушка моя, Маргарита хочет, чтобы вы немедленно пришли, — перебила ее сеньорита. — Маленький Франсиско обжег ноги горячей водой, и Маргарита считает, что ваша припарка...
С испуганными возгласами две женщины поспешили к Франсиско, чтобы осмотреть его ноги, а Джек встал и выбросил сигарету. На его лице снова появилось упрямое выражение, которое Дейд так хорошо знал и которого так боялся.
«Прошу прощения за эту неприятность, — небрежно сказал он, остановившись перед доном Андресом. — Но, как я и сказал сеньоре, я сделал все, что мог. Я назвал имена. Не думаю, что даже вы, дон Андрес, могли бы потребовать от меня большего. Вряд ли вы хотели бы узнать, что под вашей крышей укрывался трус?»
Дон Андрес отмахнулся от вызова, который содержался в вопросе. «И все же жаль, что моя семья стала предметом сплетен из-за глупости двух молодых людей, — упрямо сказал он, возвращаясь к своему аргументу. — Они скажут, что вы деретесь из-за моей дочери, и многолетняя дружба сойдет на нет, пока два вспыльчивых юнца вымещают свою глупую злобу...»
— Не стоит. — Джек приподнял голову на дюйм. — Я могу в любой момент уйти от вас, дон Андрес. Вам не нужно разрываться между обязанностями хозяина и друга. Я могу сделать что угодно — я готов на все, — кроме того, чтобы забиться в угол, как советовал мне Дейд». Он выглядел очень решительно: стоял, сверкая глазами, напряженно выпрямив шею и стиснув зубы.
Дон Андрес посмотрел на него с нескрываемым одобрением. Он не любил трусов, а этот юноша, без сомнения, был храбрецом. И Джос с самого начала нарывался на ссору; справедливость обязывала его об этом помнить.
«Если бы это можно было устроить...» — дон обдумывал ситуацию и поведение этого человека. «Я почти ухватился за ниточку, которая поможет распутать все. Нет, нет! Я не имею в виду, что вы должны уехать, сеньор. Это только подстегнуло бы слухи, и, кроме того, я не отказываюсь от нашей дружбы. Человек должен быть очень ограничен, если не может хранить в душе больше одной дружбы».
— Присядьте, сеньор, пока я подумаю, — настаивал он. — Наверняка это можно устроить так, чтобы не запятнать доброе имя... любого из них. Риатас... а, теперь я понял, сеньор! Какой же я глупец, что не додумался до этого сразу! Должно быть, я совсем выжил из ума! — Конечно, он не имел этого в виду и был искренне рад, когда Джек улыбнулся и покачал головой.
«Послушайте, сеньор, и скажите, что мой план не хорош! Завтра Валенсия вернется на родео с посланием от меня, дона Андреса Пикардо. Я объявлю фиесту, сеньор, такую фиесту, какой не было даже в Монтеррее в старые добрые времена, когда мы подчинялись его величеству королю. Мы устроим фиесту, как только родео закончится». Там будут такие виды спорта, о которых вы, американцы, ничего не знаете, сеньор. И там, на глазах у всех, вы с Хосе сразитесь за приз, который я вручу, и за золотую медаль, если хотите. Ибо тебе будет оказана честь сразиться с Джосом, чемпионом, за медальон. И будет приз — я в этом не сомневаюсь... — Он подумал, что, скорее всего, призов будет два, но публично объявить можно будет только один.
«Я сам напишу Хосу и попрошу его вспомнить о чести своего отца и друга своего отца и согласиться на то, чтобы дуэль состоялась под видом спортивной состязания. Она не должна быть смертельной, сеньор. Я сам буду настаивать на том, чтобы она не была смертельной». Перед всеми этими людьми, женщинами и ni;os — и, кроме того, я не хочу, чтобы Джос... — тут он снова замолчал, и губы Джека дрогнули от того, что он уловил в этой паузе.
«А если случится что-то непредвиденное?» — взгляд Джека пытался проникнуть в душу старика, в истинную сущность испанского гранда, скрывающуюся за образом добродушного калифорнийского джентльмена. Он вглядывался в него и, как ему показалось, нашел то, что искал; ему показалось, что это на мгновение отразилось в его глазах и приподнятых белых усах.
«Несчастный случай был бы прискорбным, сеньор, — сказал он. — Будем надеяться, что ничего не случится. Но Хос — настоящий дьявол, когда над его головой свистит риата, и он несется сломя голову. Сеньор, позвольте вас предупредить, что Хос — демон в седле. Не зря он носит золотую медаль».
«Спасибо, дон Андрес». Я запомню, — сказал Джек и направился к конюшне.
Он чувствовал, что сердце дона Андреса Пикардо противостоит его разуму. Несмотря на то, что широта взглядов и терпимость дона Андреса позволяли ему дружить с гринго и новым правительством — и делать это совершенно искренне, — его сердце было истинно испанским, и судьба его кровных родственников заставляла его сердце биться чаще или замирать от сочувствия, в то время как его разум взвешивал этические аспекты борьбы. Джек не был склонен анализировать работу человеческого разума и сердца, но был уверен, что так оно и есть.
Он разыскал Диего и застал его за тем, что тот без всякой необходимости полировал серебряную отделку нового седла. Диего был тем самым пеоном, ради которого Джек прошлой зимой вступился за Перкинса, и в знак благодарности он тайком начищал до блеска великолепное седло, чистил ботинки Джека и оказывал ему другие добровольные услуги. Теперь серебряные полумесяцы, над которыми насмехалась Терезита, подмигивали ему, показывая, что ярче не станут, а он яростно атаковал «Млечный путь», раскинувшийся за высокой аркой. Диего смущенно ухмыльнулся, когда тень Джека упала на седло, возвещая о его приближении. Он встал и смиренно замер перед белым сеньором, который сражался за него, простого пеона, рожденного для побоев и проклятий, а не для доброты, и тем самым завоевал его сердце.
— Bueno, — покровительственно похвалил его Джек. — Теперь у меня для тебя настоящая работа, Диего, и ее нужно сделать быстро и хорошо.
— Gracias, se;or, — пробормотал Диего, смущенный такой милостью, и низко поклонился своему богу.
«Риату нужно обработать, Диего, и обрабатывать до тех пор, пока она не станет мягкой, как шелковый шнур, и гибкой, как зеленые змеи, что водятся в ручьях, и чтобы ни одна прядь не перетерлась и не ослабла. Sabe? Я слишком долго не уделяла этому должного внимания, а теперь нужно сделать все быстро — и хорошо». Диего, ты можешь сделать так, чтобы это была самая идеальная риата в Калифорнии? — В глазах Джека заблестели искорки, но Диего был слишком ослеплен благосклонностью своего бога, чтобы их заметить. Он поклонился еще ниже, чем в прошлый раз.
- С;, Се;ор, - пообещал он, затаив дыхание. - Никогда еще Риата не была одета так, как будет одета эта риата. Клянусь Пресвятой Богородицей.
"Bueno. Ибо послушай! Многое может зависеть от силы и мягкости этого. - Он сурово уставился на униженного. - Это может означать мою жизнь или мою смерть, Диего. Потому что я воспользуюсь им в состязании с доном Хосе Пачеко.
"Сеньор," — ахнул Диего, дрожа от страха. "Клянусь своей душой..."
— Не нужно. Прибереги силы для сыромятной кожи. Тебе понадобится все, что у тебя есть, прежде чем ты закончишь. — Джек, произведя впечатление, достаточное для того, чтобы удовлетворить самого взыскательного хозяина, перешел на свой обычный тон и манеру речи. — Позови кого-нибудь на помощь и пойдем со мной в сад.
Из седельного вьюка он достал шестипрядную риату из сыромятной кожи, которую купил для него Мануэль и которая из-за его небрежности так и осталась жесткой и неудобной, и медленно побрел в сад, критически осматривая каждую сплетенную прядь. Мануэль, решил он, был прав: риата была идеальной. Диего, волоча за собой две веревки из конского волоса и неся толстую гладкую дубовую палку, которую явно уже использовали для работы, бежал за Джеком, словно собирался потушить пожар. Позади него трусил здоровенный мускулистый пеон, который не понимал и половины причин спешки, охватившей Диего.
Так они втроем добрались до сада, где Джек выбрал две грушевые яблони, которые росли на расстоянии чуть большем, чем длина риаты. Диего продел веревку через хондо риаты и привязал ее к одной из яблонь. Другой конец он привязал ко второй веревке, натянул риату и надежно привязал ее ко второй яблоне. Он взял дубовую палку, в последний раз критически осмотрел ее, хотя и так знал, что она отполирована до зеркального блеска после работы с другими риатами, обернул вокруг нее риату и подал знак другому пиону.
Каждый хватался за конец палки и, налегая на нее всем весом, толкал ее перед собой по натянутой риате. Пока они тянулись к далекой груше, сыромятная кожа дымилась от трения палки о скрученную веревку. Это было изнурительное занятие — перетаскивать палку с дерева на дерево, но Диего радовался, служа своему голубоглазому богу. Что касается другого, Роберто, то он упорно тянул свою лямку, используя силу, принадлежавшую его хозяину, так же невозмутимо, как делал это с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы называться мужчиной.
Джек, прислонившись к удобному дереву в соседнем ряду, курил сигарету и наблюдал за их медленным, изнурительным продвижением. Работа была тяжелая, но после того, как они расправились с неподатливой тканью, следующая вылазка будет легче. Когда палка коснулась дна, они остановились и с минуту тяжело дышали, потом Диего взялся за свой конец палки и подал знак, что пора возвращаться. Им снова пришлось напрячь все силы, но теперь они двигались уверенно, а не судорожно дергались. Сыромятная кожа зашипела, обвиваясь вокруг палки. Они дошли до конца и остановились, и Джек велел им присесть и покурить, прежде чем идти дальше.
— Ничего страшного, сеньор. Мы можем продолжать, ведь сеньору нужно спешить, — выдохнул Диего, смахивая с глаз пот, стекавший с бровей.
— Не настолько спешить, чтобы убить себя, — ухмыльнулся Джек и пошел осматривать риату. Эти две поездки во многом способствовали тому, что риата стала податливой и живой в руках того, кто умел направлять ее извивы туда, куда нужно. Потребовалось бы много поездок, чтобы риата стала идеальной, а потом...
— Се;ор рано встает на молитву, — раздался за его спиной тихий насмешливый голос.
Джек бросил риату и повернулся, широко улыбаясь. Но Тересита была в одном из своих дурных настроений, и насмешка слышалась не только в ее голосе, но и в глазах, когда она переводила взгляд с него на растянутую риату.
«Севильянец мудр, раз рассказывает о своих узорах, как я рассказываю о своих четках — по одной молитве на каждую, — проворковала она. — Потому что, по правде говоря, ему понадобятся молитвы и узоры, которые сами по себе творят чудеса, если он сразится с Джосом с помощью сыромятной кожи». После этих слов она слегка улыбнулась, и Джек узнал эту улыбку, как бык узнает красную серую накидку матадора.
— Сеньор, — внушительно добавила она, откидывая волосы с лица и глядя на него широко раскрытыми глазами с напускной наивностью, — в миссии Сан-Хосе есть очень старая и очень мудрая женщина. Она живет в хижине из пальмовых листьев прямо за стенами миссии, и индейцы приходят к ней по ночам, когда сны предупреждают их о надвигающейся смерти. Она ужасно мудрая старуха, сеньор, потому что может заглянуть в прошлое и приоткрыть завесу, скрывающую будущее. За золото она приоткроет ее. А за золото она наложит проклятие или благословение там, где оно нужнее всего. Сходи к старухе, пусть она наложит благословение на риату, когда ты ее оденешь и помолишься над ней, сеньор! За пять песо она благословит ее и прикажет лететь прямо туда, куда пожелает сеньор. Тогда ты сможешь встретить Хосе и не дрожать так, что звенят шпоры."
Джека бросило в жар, но он заставил себя улыбнуться в ответ на шутку, ведь так храбрые мужчины пытаются скрыть свои страдания, будь то огонь, наводнение или язык любимой женщины.
«Ладно», — сказал он. — И я думаю, что судьи постановили бы, что бой будет проходить на расстоянии пятидесяти шагов, как если бы мы дрались на пистолетах. — Он старался не выдавать своего раздражения, но, видимо, ему это не удалось.
Тересита довольно улыбнулась и отправила еще один стилет. «Это было бы разумно. Потому что, по правде говоря, равных Хосесу еще не было, и я знавала кабальеро, которые поклялись бы, что риата Хосеса может разлететься на пятьдесят шагов и даже больше, прежде чем найдет свою цель».
«Неужели ты так беспокоишься за меня?» — спросил Джек, понизив голос, чтобы слуги не услышали.
«Возможно… а может, это гордость, ведь я хорошо знаю мастерство и храбрость моего Джоса». И снова она поджимает свои пухлые, кроваво-красные и манящие губы.
Ее Хос! На мгновение перед его гневным взором смутно проступило лицо Тереситы.
«Когда будете снова перебирать четки, сеньорита, — резко сказал он, — прочтите пару молитв и за своего Хоса. Потому что я обещаю вам, что опозорю его у вас на глазах, и если он после этого останется в живых, чтобы искать вашего сочувствия, то только по моей милости!»
«Санта-Мария, какой же ты свирепый, сеньор!» — насмехалась она над ним. «Я буду молиться за тебя до самой фиесты!» — сказала она, развернулась и убежала, то и дело оглядываясь через плечо, чтобы посмеяться над ним.
Раньше, когда она дразнила его, насмехалась над ним и убегала, смеясь, Джек догонял ее размашистым шагом и в первом же укромном уголке заставлял ее губы расплачиваться за дерзость. Но на этот раз он остановился и отпустил ее, что, должно быть, очень озадачило сеньориту и, возможно, задело ее гордость. Ведь девушка, которая насмехается над тобой, а потом убегает, смеясь, напрашивается на погоню и неумолимое наказание. И если она сможет спастись бегством, то тот, кто ее оскорбил, должен будет заплатить за свою глупость, и заплатить сполна монетой любви.
ГЛАВА XVIII

Чего стоит любовь?
Валенсия спрыгнул с взмыленной лошади так легко, словно не провел в седле семь часов и не преодолел за это время больше миль, чем ему предстояло прожить за всю жизнь. Его широкая улыбка была так же искренна, как и чувства, которые он испытывал, а в голосе звучала ликующая нотка ребенка, которому не терпится поделиться радостной новостью. Он протянул Дейду письмо, и сам его жест был полон триумфа, а глаза жадно следили за тем, как его мажордом читает письмо. Он хотел сказать так много, но сдерживался.
— Значит, ты все-таки не успел, — заметил Дейд, отрываясь от характерной подписи Джека, в которой хвостик буквы «к» обвился вокруг всей буквы, как спящая мышь. — Мануэль вернулся сегодня утром, и весь лагерь только и говорит, что о дуэлях. А я думал, ты говорил...
«Сеньор, святые не позволили бы мне прийти первым, — добродетельно объяснил Валенсия. — Ночес споткнулся о палку, упал и сломал шею. Сеньор прекрасно знает, что святые тут ни при чем, ведь сотни лошадей каждый день падают и не получают травм. Никогда в жизни я не видел, чтобы лошадь умирала вот так, сеньор!» Мне пришлось идти пешком и нести седло на себе, но я так торопился, что Мануэль встретил меня у каменной стены, когда уходил. Я прошел пешком не меньше двенадцати миль...
"О, ладно", - Дейд отмахнулся от дальнейших извинений. "Я думаю, ты сделал все, что мог; теперь уже ничего не поделаешь. Мануэль говорит, что они собираются драться с риатас. Это верно?"
"Но не на дуэли, Сэ; или — нет, но на состязании. Ради забавы, чтобы все могли стать свидетелями и выбрать, кто станет чемпионом, после боя быков и...
«О чем ты говоришь, чувак?» — рука Даде тяжело опустилась на плечо Валенсии, заставив его покачнуться от удара. «Ты что, с ума сошел, раз болтаешь о корриде?»
«Это фиеста, сеньор! Сам патрон объявил о грандиозной фиесте, такой же, как в Монтеррее, только эта будет еще масштабнее; а потом эти двое устроят дуэль с риатами, да, но не на смерть, сеньор. Так объявил сам патрон. Они будут сражаться за золотую медаль и приз; а что касается приза — как вы думаете, сеньор?»
Валенсия, дрожа от нетерпения, положила тонкую руку на плетеную переднюю часть приталенной куртки из оленьей кожи.
«Призом будет Солано! Этот прекрасный конь — прекрасный, как твоя Сурри, — которого патрон не позволил трогать даже сыромятной плети, кроме как для клеймения. Он подобен солнечному свету, с его золотистой гривой, а хвост, развевающийся до самых копыт, похож на рябь на воде в заливе на рассвете. Тот, кто победит в дуэли, получит Солано в свое владение и будет скакать на нем перед всеми людьми, ибо таково слово патрона. Я слышал это из его собственных уст!» Я думаю, что это будет самое захватывающее зрелище, потому что он дикий, как олень на горных склонах, — этот желтый мустанг, — и сильный, как бык, которого хозяин выберет для схватки с гризли, которого он приведет с гор.
«Послушай, сеньор! Мать Солано была дьяволицей под седлом и убила двух мужчин, набросившись на них; а ее отцом был Сатанас, о котором рассказывают истории у костров даже на юге, в Сан-Луис-Обиспо.
Ах, он мудр, наш покровитель! Тогда пусть они докажут свою храбрость и в других делах». Пусть победитель помолится святым и оседлает Солано, которому пять лет и который ни разу не чувствовал риаты с тех пор, как покинул свою мать — дьяволицу. Я слышал, как душа покровителя говорила со мной, а уста покровителя сказали мне:
"'Возвращайтесь на родео, Валенсия, и объявите всем, что я устрою грандиозную фиесту со спортивными состязаниями на радость всем. Скажите им, что уже двое согласились сразиться в риатах за приз — 'Смотрите, сеньор, какой хитрец наш патрон!' — и что в качестве приза я назначаю мерина Солано, который никогда не знал тяжести седла. Скажите им, Валенсия, что победитель проскачет на своем призе на глазах у всей толпы. А если его сбросят, то Солано достанется другому, который тоже должен будет на нем прокатиться. Будут и другие виды спорта, и другие призы, Валенсия, и другие могут соревноваться в верховой езде, в набрасывании лассо и ловле диких быков, в беге. Но говорят, что дон Хосе Пачеко и сеньор Джек Аллен будут соревноваться в риатах за обладание Солано. Ах, сеньор...
«Ах, Валенсия, почему бы тебе не поделиться своим энтузиазмом с другими кострами?» — насмешливо перебил его Дейд. «Иди и объяви об этом. Расскажи об этом людям из Сан-Винсенте, Лас-Уваса и всем остальным вакеро».
Валенсия ухмыльнулся и ушел, оставив на рыхлом песке следы на расстоянии более метра друг от друга, чтобы показать, насколько рьяно он выполняет приказ. Дейд сел на поваленное дерево, которое притащили к костру пикардийцев, и задумался о том, как этот новый поворот событий повлияет на людей с такими горячими сердцами и вспыльчивыми характерами.
Фиеста, на которой дуэль велась открыто под видом состязания за медаль и приз, который стоил всех усилий, — конечно, дон Андрес был хитрецом, как и говорила Валенсия. Но что, если все жители долины, разгоряченные праздничным вином и азартом от самих состязаний, будут на стороне его противника?
Дейд задумчиво скрутил самокрутку из кукурузной шелухи и попытался заглянуть в будущее. Как ему казалось, они с Джеком оказались между молотом и наковальней. Если бы Джека победили, их бы подняли на смех, растоптали и унизили так, что они бы этого не вынесли. Ни он, ни Джек не из тех, кто может долго это терпеть, и, скорее всего, они бы влипли по самые уши. И он признавал, что такой исход вполне вероятен. Он не был слепым, и Джос... Он не отсиживался в сторонке, когда на арене родео нужно было работать с веревкой и скакать на лошади. Дейд ревностно следил за ним, как и было ему свойственно, а глаза ревности действительно зоркие. Он видел, как Джос много раз бросал веревку и ни разу не промахнулся. Если вы хоть что-то смыслите в работе с веревкой, то знаете, что это выдающееся достижение для любого человека. Так что у Джоса были все шансы выиграть этот бой. В глубине души Дейд знал это, хотя никогда бы не признался в этом вслух.
Что ж, допустим, Джос; потерпел поражение; допустим, Джек победил! Что тогда? Дейд выпустил колечко дыма в сторону костра, у которого не было никого, кроме него, пока его вакеро развлекались с соседними отрядами, и покачал головой. У него было неплохое воображение; возможно, даже лучше, чем у большинства людей его типа. Он мог представить себе грандиозный скандал, если бы Джос; потерпел поражение. В целом это было бы хуже, чем если бы он победил.
«А она достаточно непостоянна, чтобы отвернуться от Джека, если он проиграет, — проворчал Дейд, думая об одной se;orita. — А если он проиграет, вся эта шайка набросится на нас. По мне, так это худшее сочетание для Джека, чем тот скандал с «Виджилансом». Если он выиграет, его убьют, если проиграет — ему достанется по полной». И я единственный, кто его поддерживает! Хотел бы я быть на месте сорока семиметровых мужчин, вооруженных...
- Прошу прощения, Сэ; или. СЭ; или, конечно, слышал новости? Джозеф вышел из тени и встал, свет костра плясал на его лице, выделяя блестящие места на куртке, где была тесьма. "У меня письмо от дона Андреса. Будет ли se; или потрудитесь прочитать это? Нет? SE; или можете почитать. У меня нет желания скрывать что-либо, касающееся этого вопроса. Я принёс письмо и хочу сказать, что желания моего друга дона Андреса будут исполнены. Кроме того, — добавил он, подходя ближе, — я буду сражаться до последнего. Я хочу, чтобы сеньор Аллен понял это, хотя это должно остаться тайной для всех нас троих. Для тех, кто будет наблюдать, это должно выглядеть как несчастный случай, потому что дуэль будет объявлена спортивным состязанием; но я буду сражаться до смерти и верю, что сеньор Аллен будет сражаться так же, как и я. Сеньор понимает?
— Да, но я ничего не могу обещать за Джека. — Дейд спокойно разглядывал Джоса сквозь дым от сигареты. — Джек будет бороться, чтобы добиться своего, и никто не может сказать, чем это закончится, кроме того, что ничего хорошего ждать не стоит. Он может захотеть тебя убить, а может и нет. Я не знаю. Но если он захочет, то приложит все усилия, можешь не сомневаться.
— Но вы, сеньор, разве не понимаете, что бороться за приз — значит принижать... — Джос красноречиво взмахнул рукой.
«Я вижу, ты относишься к жизни довольно серьезно», — возразил Дейд, продвигаясь дальше по бревну. «Присядь, Джос, и будь общительным. Нет ничего лучше, чем понять, в чем суть шутки, если таковая вообще есть. Как думаешь, стоит ли что-то того, чтобы из-за этого так переживать? Некоторые вещи даются нелегко, я и сам в этом убедился». Но нет ничего, с чем нельзя было бы справиться со временем и при наличии здравого смысла, кроме трусости — и смерти. На мой взгляд, одно так же плохо, как и другое, разве что смерть предпочтительнее. Ты не трус, и я не понимаю, почему ты так жаждешь смерти. За что ты хочешь сражаться до последнего?HAPTER XVII

A FIESTA WE SHALL HAVE
Jack, unfolding the crumpled paper, read twice the note from Dade, and at each reading gave a little snort. He folded the paper, unfolded it and read again:
   "Dear Jack,

   "If Jos; wants to fight, take a fool's advice and don't. Better
   quit the ranch and go back to town for a while—Valencia will
   get there ahead of Manuel, he says, and you can pull out before
   Manuel shows up. A licking might do Jos; good, but it would stir
   up a lot of trouble and raise hell all around, so crawl into any hole
   you come to. I'll quit as soon as rodeo is over, and meet you in
   town. Now don't be bull-headed. Let your own feelings go into
   the discard for once, and do what's best for the whole valley.
   Everything's going smooth here. Noah's dove ain't got any the best of
   me and Jos;, and the boys are working fine.

   "Dade."
"At least your majordomo agrees with you, Don Andres," he said, twisting the note unthinkingly in his fingers. "Dade wants me to sneak off to town and hide in Bill Wilson's cellar." There was more resentment in his tone than the note itself had put there; for the argument which Valencia had unwittingly interrupted had been threatening to become acrimonious.
"My majordomo," replied Don Andres, his habitual courtesy just saving the words from becoming a retort, "continues to show that rare good sense which first attracted me to him."
The se;ora moved uneasily in her chair and smiled deprecatingly at Jack, then imploringly at her husband. This was washing day, and those shiftless ones within would overlook half the linen unless she was on the spot to watch and direct. But these two had come to their first clash of wills, and her husband had little liking for such firm defiance of his wishes. Well she knew the little weather-signs in his face. When his eyebrows took just that tilt, and when the nostrils were drawn in and quivered with his breathing, then was it wise that she should remain by his side. The se;ora knew well that words are never so harsh between the male of our species when their women are beside them. So, suffering mental torment because of the careless peonas, she, nevertheless, sent Teresita after the fine, linen apron from which she meant to remove a whole two inches of woof for the new pattern of drawnwork which the Donna Lucia had sent her. She would remain as a buffer between these two whose eyes were too hard when they looked at each other.
"It seems a pity that young men nowadays cannot contain themselves without quarreling," sighed the se;ora, acting upon the theory that anger is most dangerous when it is silent, and so giving the conversational ball a push.
"Is there no way, Se;or, in which you might avert this trouble? Truly it saddens me to think of it, for Jos; has been as my own son. His mother and I were as twin sisters, Se;or, and his mother prayed me to watch over him when she had gone. 'S;, madre mia' would he tell me, when I gave him the good counsel. And now he comes no more, and he wants to fight the duelo! Is there no way, Se;or?"
The hardness left Jack's lips but not his eyes, while he looked from her to the don, smoking imperturbably his cigar beside her.
"There is no way, Se;ora, except for a coward. I have done what I could; I know that Jos;'s skill is great with riatas, and the choice was mine. I might have said pistols," he reminded her gently, but with meaning.
The plump hands of the se;ora went betrayingly into the air and her earrings tinkled with the horror that shook her cushiony person. "Not pistols! No, no—for then Jos; would surely be killed! Gracias, Se;or! With riatas my Jos; can surely give good account of himself. Three times has he won the medalla oro in fair contest. He is a wizard with the rawhide. Myself, I have wept with pride to see him throw it at the fiestas—"
"Mother mine, Margarita would have you come at once," the se;orita interrupted her. "Little Francisco has burned his legs with hot water, and Margarita thinks that your poultice—"
With twittering exclamations of dismay over the, accident the two women hurried away to minister to the burned legs of Francisco, and Jack rose and flung away his cigarette. His mouth had again the stubborn look which Dade knew so well, and dreaded also.
"I am sorry for this unpleasantness," he said perfunctorily, stopping before Don Andres. "But as I told the se;ora, I have done all that I can do. I have named riatas. I don't think even you, Don Andres, could ask more of me. Surely you wouldn't want to know that your roof had sheltered a coward?"
Don Andres waved away the challenge which the question carried. "Still, it seems a pity that my family must be made the subject of gossip because of the foolishness of two young men," he said doggedly, returning to his argument. "They will say that it is because of my daughter that you fight; and the friendship of years must be set aside while two hot-heads vent their silly spite—"
"It need not." Jack's head went up an inch. "I can leave your employ, Don Andres, at any moment. There is no need for you to be caught between the duties of hospitality and those of friendship. I can do anything—I am willing to do anything—except crawl into a hole, as Dade wrote for me to do." A fine, spirited picture he made, standing there with the flames of wrath in his eyes and with neck stiff and his jaws set hard together.
Don Andres looked up at him with secret approval. He did not love a coward, and truly, this young fellow was brave. And Jos; had deliberately sought the quarrel from the first; justice compelled him to remember that.
"If it might be arranged—" The don was studying the situation and the man together. "Almost have I grasped the thread that will unravel the whole. No, no! I do not mean your going, Se;or. That would but limber the tongue of scandal; and besides, I do not mean that I withdraw my friendship from you. A man must be narrow, indeed, if he cannot carry more than one friendship in his soul.
"Sit you down, Se;or, while I think a moment," he urged. "Surely it can be arranged without hurt to the fair name of—of any. Riatas—ah, now I have it, Se;or! Dullard, not to have thought of it at once! Truly must I be in my dotage!" He did not mean that, of course, and he was quite openly pleased when Jack smiled and shook his head.
"Listen, Se;or, and tell me if the plan is not a good one! To-morrow Valencia shall ride back to the rodeo, with a message to all from me, Don Andres Picardo. I shall proclaim a fiesta, Se;or—such a fiesta as even Monterey never rivaled in the good old days when we were subject to his Majesty, the King. A fiesta we shall have, as soon as may be after the rodeo is over. There will be sports such as you Americanos know nothing of, Se;or. And there openly, before all the people, you shall contest with Jos; for a prize which I shall give, and for the medalla oro if you will; for you shall have the privilege of challenging Jos;, the champion, to contest for the medalla. And there will be a prize—and I doubt not—" He was thinking that there would probably be two prizes, though only one which he could proclaim publicly.
"Myself, I shall write to Jos; and beg him to consider the honor of his father's name and of the name of his father's friend, and consent that the duelo shall take place under the guise of sport. It must not be to the death, Se;or. Myself, I shall insist that it shall not be to the death. Before all the people, and women, and ni;os—and besides, I do not wish that Jos; should—" There again he checked himself, and Jack's lips twitched at the meaning he read into the break.
"But if there should be an accident?" Jack's eyes probed for the soul of the old man; the real soul of the Spanish grandee under the broad-minded, easy-natured, Californian gentleman. He probed, and he thought he found what he was seeking; he thought it showed for just an instant in his eyes and in the upward lift of his white mustache.
"An accident would be deplorable, Se;or," he said. "We will hope that there will be no accident. Still, Jos; is a very devil when the riata is hissing over his head, and he rides recklessly. Se;or, permit me to warn you that Jos; is a demon in the saddle. Not for nothing does he hold the medalla oro."
"Gracias, Don Andres. I shall remember," said Jack, and walked away to the stables.
He felt that the heart of Don Andres Picardo was warring with his intelligence. That although his wide outlook and his tolerance would make friends of the gringos and of the new government—and quite sincerely—still, the heart of him was true Spanish; and the fortunes of his own blood-kin would send it beating fast or slow in sympathy, while his brain weighed nicely the ethics of the struggle. Jack was not much given to analyzing the inner workings of a man's mind and heart, but he carried with him a conviction that it was so.
He hunted up Diego, and found him putting a deal of gratuitous labor upon the silver trimmings of the new saddle. Diego being the peon in whose behalf Jack had last winter interfered with Perkins, his gratitude took the form of secret polishings upon the splendid riding-gear, the cleaning of Jack's boots and such voluntary services. Now the silver crescents which Teresita ridiculed were winking up at him to show they could grow no brighter, and he was attacking vigorously the "milky way" that rode behind the high cantle. Diego grinned bashfully when Jack's shadow flung itself across the saddle and so announced his coming, and stood up and waited humbly before the white se;or who had fought for him, a mere peon, born to kicks and cursings rather than to kindness, and so had won the very soul of him.
"Bueno," praised Jack patronizingly. "Now I have some real work for you, Diego, and it must be done quickly and well."
"Gracias, Se;or," murmured Diego, abashed by such favor, and bowed low before his god.
"The riata must be dressed now, Diego, and dressed until it is soft as a silken cord, sinuous as the green snakes that live in the streams, and not one strand must be frayed and weakened. Sabe? Too long have I neglected to have it done, and now it must be done in haste—and done well. Can you dress it so that it will be the most perfect riata in California, Diego?" A twinkle was in Jack's eyes, but Diego was too dazzled by the graciousness of his god to see it there. He made obeisance more humble than before.
"S;, Se;or," he promised breathlessly. "Never has riata been dressed as this riata shall be. By the Holy Mother I swear it."
"Bueno. For listen! Much may hang upon the strength and the softness of it." He fixed his eyes sternly upon the abject one. "It may mean my life or my death, Diego. For in a contest with Don Jos; Pacheco will I use it."
"S;, Se;or," gasped Diego, awed into trembling. "By my soul I swear—"
"You needn't. Save some of your energy for the rawhide. You'll want all you've got before you're through." Jack, having made an impression deep enough to satisfy the most exacting of masters, dropped to his natural tone and speech. "Get some one to help, and come with me to the orchard."
From the saddle-house he brought the six-strand, rawhide riata which Manuel had bought for him and which his carelessness had left still stiff and unwieldy, and walked slowly into the orchard, examining critically each braided strand as he went. Manuel, he decided, was right; the riata was perfect. Diego, trailing two horsehair ropes and carrying a stout, smooth stick of oak that had evidently been used before for the work, came running after Jack as if he were going to put out a fire. Behind him trotted a big, muscular peon who saw not half the reason for haste that blazoned itself across the soul of Diego.
Thus the three reached the orchard, where Jack selected two pear trees that happened to stand a few feet more than the riata length apart; and Diego, slipping a hair rope through the hondo of the riata, made fast the rope to a pear tree. The other end he tied to the second hair rope, drew the riata taut and tied the rope securely to the second tree. He picked up the oaken stick, examined it critically for the last time, although he knew well that it was polished smooth as glass from its work on other riatas, twisted the riata once around it and signed to the other peon.
Each grasping an end of the stick and throwing all their weight against it, they pushed it before them along the stretched riata. As they strained toward the distant pear tree the rawhide smoked with the friction of the stick in the twist. It was killing work, that first trip from tree to tree, but Diego joyed in thus serving his blue-eyed god. As for the other, Roberto, he strained stolidly along the line, using the strength that belonged to his master the patron just as matter-of-factly as he had used it since he was old enough to be called a man.
Jack, leaning against a convenient tree in the next row, smoked a cigarette and watched their slow, toilsome progress. Killing work it was, but the next trip would be easier after that rendering of the stiff tissue. When the stick touched the hondo, the two stopped and panted for a minute; then Diego grasped his end of the stick and signaled the return trip. Again it took practically every ounce of strength they had in their muscular bodies, but they could move steadily now, instead of in straining, spasmodic jerks. The rawhide sizzled where it curled around the stick. They reached the end and stopped, and Jack commanded them to sit down and have a smoke before they did more.
"It is nothing, Se;or. We can continue, since the se;or has need of haste," panted Diego, brushing from his eyes the sweat that dripped from his eyebrows.
"Not such haste that you need to kill yourselves at it," grinned Jack, and went to examine the riata. Those two trips had accomplished much towards making it a pliable, live thing in the hands of one skilled to direct its snaky dartings here and there, wherever one willed it to go. Many trips it would require before the riata was perfect, and then—
"The se;or is early at his prayers," observed a soft, mocking voice behind him.
Jack dropped the riata and turned, his whole face smiling a welcome. But Teresita was in one of her perverse moods and the mockery was not all in her voice; her eyes were maddeningly full of it as she looked from him to the stretched riata.
"The se;or is wise to tell the twists in his riata as I tell my beads—a prayer for each," she cooed. "For truly he will need the prayers, and a riata that will perform miracles of its own accord, if he would fight Jos; with rawhide." There was the little twist of her lips afterward which Jack had come to know well and to recognize as a bull recognizes the red serape of the matador.
"Se;or," she added impressively, holding back her hair from blowing across her face and gazing at him wide-eyed, with a wicked assumption of guileless innocence, "at the Mission San Jos; there is a very old and very wise woman. She lives in a tule hut behind the very walls of the Mission, and the Indians go to her by night when dreams have warned them that death threatens. She is a terribly wise old woman, Se;or, for she can look into the past and part the curtain which hides the future. For gold will she part it. And for gold will she put the curse or the blessing where curse or blessing is needed most. Go you to the old woman and have her put a blessing upon the riata when it is dressed and you have prayed your prayers upon it, Se;or! For five pesos will she bless it and command it to fly straight wherever the se;or desires that it shall fly. Then can you meet Jos; and not tremble so that the spur-bells tinkle."
Jack went hot inside of him, but he made his lips smile at the jest; for so do brave men try to make light of torment, whether it be fire or flood or the tongue of the woman they love.
"All right," he said. "And I think I'll have the judges rule that the fight shall be at fifty paces, as I would if we were to fight with pistols." He tried to keep his irritation out of his voice, but there must have been enough to betray him.
For Teresita smiled pleasedly and sent another barb. "It would be wise. For truly, Jos;'s equal has never been seen, and caballeros I have known who would swear that Jos;'s riata can stretch to fifty paces and more to find its mark."
"Is it anxiety for me that makes you so solicitous?" demanded Jack, speaking low so that the peons could not overhear.
"Perhaps—and perhaps it is pride; for I know well the skill and the bravery of my Jos;." Again the twist of her pretty, pouting lips, blood-red and tempting.
Her Jos;! For just a minute the face of Teresita showed vague to him before his wrathful eyes.
"When you tell your beads again, Se;orita," he advised her crisply, "say a prayer or two for your Jos; also. For I promise you now that I will shame him before your face, and if he lives afterward to seek your sympathy, it will be by grace of my mercy!"
"Santa Maria, what a fierce se;or!" Her laughter mocked him. "Till the fiesta I shall pray—for you!" Then she turned and ran, looking over her shoulder now and again to laugh at him.
Always before, when she had teased and flouted and fled laughing, Jack had pursued her with long strides, and in the first sequestered nook had made her lips pay a penalty. But this time he stood still and let her go—which must have puzzled the se;orita very much, and perhaps piqued her pride as well. For the girl who flouts and then flees laughing surely invites pursuit and an inexorable exaction of the penalty. And if she is left to flee in safety, then must the flouted one pay for his stupidity, and pay high in the coin of love.
CHAPTER XVIII

WHAT IS LOVE WORTH?
Valencia swung down from his belathered horse as lightly as though he had not spent seven hours in the saddle and during those seven hours had covered more miles than he would have years to live. His smile was wide and went as deep as his emotions had thus far plumbed his nature, and his voice had the exultant note of a child who has wonderful news to tell. He gave Dade a letter, and his very gesture was triumphant; and the eyes were eager that watched his majordomo read. He bubbled with words that he would like to say, but he waited.
"So you didn't get there in time, after all," Dade observed, looking up from Jack's characteristic signature, in which the tail of the "k" curled around the whole like a mouse lying asleep. "Manuel came back this morning, and the whole camp is talking nothing but duelo. I thought you said—"
"Se;or, the saints would not permit that I should arrive first," Valencia explained virtuously. "A stick tripped Noches and he fell, and broke his neck in the fall. The se;or knows well the saints had a hand in that, for hundreds of horses fall every day thus without hurt. Never before in my life have I seen a horse die thus, Se;or! I was compelled to walk and carry the saddle, yet such haste I made that Manuel met me by the stone wall as he was leaving. And at least twelve miles I walked—"
"Oh, all right," Dade waved away further apology. "I reckon you did your best; it can't be helped now. They're going to fight with riatas, Manuel says. Is that right?"
"But not the duelo, Se;or—no, but in the contest. For sport, that all may witness, and choose who is champion, after the bull-fighting, and the—"
"What are you talking about, man?" Dade's hand fell heavily upon the shoulder of Valencia, swaying his whole body with the impact. "Are you loco, to talk of bull-fightings?"
"It is the fiesta, Se;or! The patron himself has proclaimed the grand fiesta, such as they have in Monterey, only this will be greater; and then those two will fight their duelo with riatas, yes; but not to the death, Se;or. The patron himself has declared it. For the medalla oro and also for a prize will they fight; and the prize—what think you, Se;or?"
Valencia, a-quiver with eagerness, laid a slim hand upon the braided front of Dade's close-fitting buckskin jacket.
"The prize will be Solano! That beautiful caballo—beautiful even as thy Surry—which the patron has not permitted rawhide to touch, except for the branding. Like the sunshine he is, with his hair of gold; and the tail that waves to his heels is like the ripples on the bay at sunrise. Who wins the duelo shall have Solano for his own, and shall ride him before all the people; for such is the patron's word. From his own lips I heard it! Me, I think that will be the greatest sport of all, for he is wild as the deer on the mountain slopes—that yellow caballo, and strong as the bull which the patron will choose to fight the grizzly he will bring from the mountains.
"Listen, Se;or! The mother of Solano was a she-devil under the saddle, and killed two men by throwing herself upon them; and the sire was Satanas, of whom stories are told around the camp-fires as far south as San Luis Obispo.
"Ah, he is wise, the patron! 'Then let them also prove their courage in other ways. Let the victor pray to the saints and ride Solano, who is five years old and has never felt the riata since he left his mother's side—who was a devil.' Me, I heard the soul of the patron speak thus, while the lips of the patron said to me:
"'Go back to the rodeo, Valencia, and proclaim to all that I will give the grand fiesta with sports to please all. Tell them that already two have agreed to contest with riatas for a prize—' Look you, Se;or, how wily is the patron!—'And for the prize I name the gelding, Solano, who has never known weight of saddle. Tell them, Valencia, that the victor shall ride his prize for all the crowd to see. And if he is thrown, then Solano will be forfeit to the other, who must ride him also. There will be other sports and other prizes, Valencia, and others may contest in riding, in the lassoing and tying of wild steers, in running. But say that Don Jos; Pacheco and the Se;or Jack Allen will contest with riatas for the possession of Solano.' Ah, Se;or—"
"Ah, Valencia, why not scatter some of your enthusiasm over the other camp-fires?" Dade broke in quizzically. "Go and proclaim it, then. Tell the San Vincente men, and the Las Uvas, and all the other vaqueros."
Valencia, grinned and departed, leaving behind him in the loose sand tracks more than three feet apart to show how eager was his obedience; and Dade sat down upon a dead log that had been dragged to the Picardo camp-fire, to consider how this new phase of the affair would affect the temper of the people who owned such warm hearts and such hot heads.
A fiesta, with the duelo fought openly under the guise of a contest for the medal and a prize which was well worth any man's best efforts—surely, Don Andres was wily, as Valencia said. But with all the people of the valley there to see, their partisanship inflamed by the wine of festivity and the excitement of the sports themselves—what then?
Dade thoughtfully rolled a corn-husk cigarette, and tried to peer into the future. As it looked to him, he and Jack were rather between the devil and the deep sea. If Jack were beaten, they would be scorned and crowed over and humiliated beyond endurance. Neither was made of the stuff to stand much of that, and they would probably wind up with both hands and their hats full of trouble. And to himself he admitted that there was a fair chance of that very result. He had not been blind, and Jos; had not shrunk into the background when there was riata-work and riding to be done on the rodeo ground. Dade had watched him as jealously as it was in his nature to do, and the eyes of jealousy are keen indeed; and he had seen Jos; make many throws, and never a miss. Which, if you know anything of rope-work, was a remarkable record for any man. So there was a good chance of Jos; winning that fight. In his heart Dade knew it, even if his lips never would admit it.
Well, supposing Jos; was beaten; suppose Jack won! What then? Dade blew a mouthful of smoke towards the camp-fire, deserted except for himself, while his vaqueros disported themselves with their neighbors, and shook his head. He had a little imagination; perhaps he had more than most men of his type. He could see a glorious row, if Jos; were beaten. It would, on the whole, be more disastrous than if he won.
"And she's just fickle-minded enough to turn up her nose at Jack if he got beat," Dade grumbled, thinking of a certain se;orita. "And if he don't, the whole bunch will pile onto us. Looks to me like a worse combination than that Vigilance row, for Jack. If he wins, he gets knifed; if he don't, he gets hell. And me the only one to back him up! I'll wish I was about forty men seven foot high and armed with—"
"Pardon, Se;or. The se;or has of course heard the news?" Jos; came out of the shadows and stood with the firelight dancing on his face and picking out the glittery places on his jacket, where was the braid. "I have a letter from Don Andres. Would the se;or care to read it? No? The se;or is welcome to read. I have no wish to keep anything hidden which concerns this matter. I have brought the letter, and I want to say that the wishes of my friend, Don Andres, shall be granted. Except," he added, coming closer, "that I shall fight to the death. I wish the Se;or Allen to understand this, though it must he held a secret between us three. An accident it must appear to those who watch, because the duelo will be proclaimed a sport; but to the death I will fight, and I trust that the Se;or Allen will fight as I fight. Does the se;or understand?"
"Yes, but I can't promise anything for Jack." Dade studied Jos; quietly through the smoke of his cigarette. "Jack will fight to please himself, and nobody can tell how that will be, except that it won't be tricky. He may want to kill you, and he may not. I don't know. If he does, he'll try his damnedest, you can bank on that."
"But you, Se;or—do you not see that to fight for a prize merely is to belittle—" Jos; waved a hand eloquently.
"I see you're taking life pretty serious," Dade retorted, moving farther along the log. "Sit down, Jos;, and be sociable. Nothing like seeing the point of a joke, if there is one. Do you reckon anything's worth all the heart-burnings you're indulging in? Some things are tough; I've waded kinda deep, myself, so I know. But there's nothing you can't get over, with time and lots of common sense, except being a sneak—and being dead. To me, one's as bad as the other, with maybe first choice on death. You aren't a sneak, and I don't see why you hanker to be dead. What do you want to fight to the death for?"