4-9. Сеанс материализации насекомого в армии

Вам представлен небольшой рассказик о каком-то этапе моей жизни.
Я назвал такие рассказики вспоминашками. В них всё правда.
Они относительно хронологичны и, соответственно, пронумерованы.
В принципе каждая вспоминашка имеет свой особый сюжет и имеет смысл сама по себе.
Но иногда в рассказе может быть что-то не совсем понятно, если вы не знакомы с предыдущими.
Всего имеется пять разделов:
1. 1956-1964. До школы. Школа № 10;
2. 1965-1973. Школа № 4. Школа № 2;
3. 1973-1977. Учёба в институте;
4. 1978-1980. Армия;
5. Школа. Институт (1980-1982).
   Стажировка (1982-1984).
   Аспирантура (1984-1987)
   Институт (1987-1994).
   Сибирь (1994-1999).
В названии вспоминашки первая цифра - номер раздела,
второе число - номер вспоминашки в разделе.
Пока общее число вспоминашек - 77.
---------------------------------------------------
            
                4-9. Сеанс материализации насекомого в армии

Речь пойдёт о пчеле. Точнее о «Пчёлке»! Ещё точнее о самолёте Ан-14. Но начну я с краткого описания одного лётного происшествия, случившегося весной 1979 года на каких-то очередных военных учениях. На этих учениях, где-то вблизи озера Байкал, в горах, разбился самолёт Миг-23. Лётчик, к счастью, катапультировался и остался жив. На поиски самолёта и лётчика отправили лёгкий транспортный самолёт Ан-14, который его создатели ласково назвали «Пчёлкой», наверное, потому что он действительно по форме чем-то напоминает пчелу.

Разбившийся Миг они нашли, но при этом «Пчёлка» зацепилась то ли за дерево, то ли за скалу и рухнула рядом. Человеческих жертв не было, но два самолёта были разбиты, и это был уже перебор. Намечался большой шухер с соответствующими оргвыводами со стороны высокого московского начальства. И вот авиационное руководство нашего военного округа, которое отвечало за учения и дислоцировалось в славном городе Омске, придумало оригинальный ход конём, точнее пчелой.
 
Разбившейся Миг утаить невозможно, но потерю «Пчёлки» от Москвы они решили скрыть. Где-то на омском аэродроме они нашли не новый, но целый корпус Ан-14. Кроме этого, пометя по амбарам и поскребя по сусекам военного округа, они нашли полный комплект оборудования для этого самолёта. Кое-что было снято с разбившейся «Пчелы».

Ну, а нашему славному ДАРМу (напомню, что ДАРМ — это дивизионная авиаремонтная мастерская, где я служил в Семипалатинске)  была поручена ответственная задача — материализовать исчезнувший самолёт, то есть, поставив на старый корпус имеющиеся запчасти, получить новый, а точнее, якобы тот самый разбившийся самолёт.  Типа: «Что вы, что вы, у нас ничего и не разбивалось! Оп-ля!».
 
Из Омска прилетела куча начальства, которое провело с нашими офицерами установочную беседу. После этой беседы, видимо по её результатам, один из наших офицеров, начальник радиолаборатории и известный балагур, прикрепил к стенду, где висели всякие приказы, интересную бумагу. На ней было написано большими буквами:
                «10 АВГУСТА!!!
                НАГРАДА или ДЫНЯ!!!»

Коротко и ясно. Как говорил, а точнее писал, Антон Павлович: «Краткость — сестра таланта». А была в это время где-то середина июня. И вот, конечно же, не ради славы и наград, работа закипела.  Сначала на гигантском транспортном самолёте нам привезли из Омска списанный фюзеляж в разобранном виде.  Мы всё это дело разгрузили и перевезли на стоянку к нашему ангару. Несколько дней собирали корпус по чертежам, коих была толстая стопка больших альбомов формата А2. Потом мы мыли «Пчёлку» керосином, вскрывали все лючки, которые можно вскрыть, чтобы подготовить всё это к дальнейшей работе.
 
Кто-то из ребят занимался моторами, кто-то электрическим оборудованием, словом, дел хватало всем. Сначала нашей группе, точнее, лаборатории авиавооружения, возглавляемой капитаном Фаустовым, временно поручили заниматься отнюдь не авиавооружением, а системой управления самолёта, то есть всякими рычагами и тросиками для управления самолётом в полёте.
 
Мне как-то один товарищ рассказывал, что после того, как он побывал на мясокомбинате и узнал некоторые детали технологии получения мясопродуктов, которые простым людям знать не надо, он перестал есть колбасу.  После того, как я узнал, как реально осуществляется управление всякими там рулями высоты и направления, закрылками и элеронами самолёта, летать на самолётах мне стало раз в десять страшнее. А тогда нужно было ещё и понять, чем эти элероны и рули друг от друга отличаются, и где они находятся. Нормальному человеку без бутылки не разобраться. Ну и разбираться нечего. Это я вам, нормальным людям, говорю. А нам-то тогда, к сожалению, разбираться пришлось.
 
Минут пять тупо глядя в чертёж и водя по нему пальцем, постепенно начинаешь понимать, откуда и куда идёт этот тросик. Потом нужно этот несчастный тросик по номеру найти в куче других тросиков среди запчастей, распакованным по разным коробкам.  После этого лезешь в самолёт, закрепляешь тросик и, подглядывая в чертежи, тащишь его в нужное место, цепляя за необходимые блоки. При этом рукой иногда нужно забираться в такое место, в которое по законам физики забраться просто невозможно.  А капитан Фаустов стоит рядом, ласково улыбается, и утверждает, что это место, в которое забраться невозможно, в авиации ещё считается легкодоступным.  В конце концов совместными усилиями изобретается какая-то проволочно-металлическая загогулина, которая помогает всё-таки доставить необходимую деталь в необходимое недоступное место и её там закрепить.

Вообще, нашу группу бросали на всякие узкие места. Помню, на неделю нам пришлось переквалифицироваться в радистов. Мы занимались проверкой и монтажом так называемого гироиндукционного компаса, который сняли с разбившегося самолёта. Маленькая коробочка, а мучались мы с ней долго.  Сначала прибором проверяли целостность проводов, то есть, как говорят люди, работающие с электричеством, «прозванивали» их.  Прозвонив провода, начали их маркировать  — сличать со схемой и писать на них соответствующие номера.  Потом на эти провода я напаивал наконечники.  И, наконец, нужно было их хорошенько заизолировать и, в соответствии с маркировкой, привинтить туда, куда нужно, а не в какое-либо другое место.  Хоть всё это и интересно, но тянулось довольно долго, да ещё на фоне изнуряющей семипалатинской жары.

Я уже говорил, что капитан Фаустов, являлся парторгом ДАРМа.  И вот как-то он приказал мне отложить на время возню с этими проводами, рычагами, блоками и тросиками, выдал набор плакатных перьев, и велел заняться крайне полезным для партийной и комсомольской организации делом в виде изготовления наглядной агитации. Ведь без неё в армии никак.

Известно, что без наглядной агитации и мата армия попросту не боеспособна. Любой захудалый враг расколошматит такую армию за полчаса. За мат в нашем подразделении отвечали другие, а мне нужно было заняться наглядной агитацией — нарисовать или точнее написать пару плакатов, призывающих всех нас к ударному труду по восстановлению самолёта. Так что, поддерживая боеспособность армии, пришлось осваивать работу и с плакатными перьями.

После создания плаката, перед нами была поставлена другая задача. Нужно было изготовить провод длиной метров тридцать. Почему, уже не помню. То ли не было готового провода нужного сечения и длины, то ли ещё что. Процесс выглядел так. Сначала мы взяли кембрик нужной длины и растянули его вдоль ангара. Напомню, что кембрик – трубка определенного диаметра, чаще всего из полихлорвинила, надеваемая на провода для изоляции. Этакая пластиковая макаронина. Потом через этот кембрик, постепенно проталкивая, протянули тонкую стальную упругую проволоку. При этом проволоку немного смазывали маслом, чтобы она хорошо скользила внутри вытянутого прямого кембрика.  Протянув проволоку, мы зацепили за неё провода, и потащили проволоку обратно. За собой она и потянула провода. То есть в итоге мы получили два провода внутри кембрика длиной тридцать метров. Что, собственно, и требовалось.
 
Далее нужно было и на этом, сделанном нами, и на множестве других имеющихся проводов, аккуратно убрать сантиметра полтора изоляции, а потом концы проводов залудить, то есть покрыть тонким слоем припоя. Для того, чтобы подрезать изоляцию, мне Фаустовым был выдан острый сапожный нож.
 
 Так как внутри ангара было жарко и душновато, а снаружи в этот день дул приятный освежающий ветерок, я вытащил из лаборатории табуретку и рядом поставил ящик, на который положил провода, готовые к обрезанию.

Всё подготовив, я сел на табуретку, и, не торопясь, приступил к работе. Подрезал изоляцию провода я аккуратно, очень стараясь не надрезать медные жилы, идущие посередине провода, по которым, собственно, и будет протекать ток. Но я успел подрезать только пару-тройку проводов. Неожиданно ко мне подрулил полный солидный мужчина с погонами полковника  — «полкан», как мы ласково таких называли. Он потребовал, чтобы я прекратил своё занятие и спросил, что это я делаю, и кто мне это приказал. Я сказал, что готовлю концы проводов к покрытию припоем (облужению?, облудению?, облудке?), а приказал мне это делать капитан Фаустов.
 
— А подать сюда капитана Фаустова! – рыкнул полкан, показывая своё знакомство с русской классической литературой, и я помчался в лабораторию. Фаустов был там. Назад к полковнику мы вместе с капитаном бежали рысцой.
 
 — Это что за безобразие? – обрушился на моего капитана пришлый омский полкан, когда мы к нему подбежали, и капитан представился полковнику. – Разве вы не знаете, что в авиационной технике недопустимо подрезать провода острыми предметами? При удалении изоляции с провода можно использовать только терморезак!

Фаустов слегка изменился в лице. Потом строго посмотрел на меня.
— Рядовой Леонтьев, я ведь вам сказал, чтобы вы использовали терморезак. Почему вы работаете ножом!

Теперь уже я слегка изменился в лице, вспомнив, как он вручал мне этот нож. Но намёк я уловил.
— Виноват, товарищ капитан, я неверно вас понял. Разрешите исправить ошибку?
— Изготовить терморезак, и всё, что сделано неправильно,  – переделать!
— Есть!
 
Полкан уже довольно благосклонно слушал наш диалог, и буркнув что-то по его окончании, пошел смотреть, как работают другие.
— Ну, пойдём терморезак делать, — вздохнув, устало сказал Фаустов, когда этот представитель руководства отошел на приличное расстояние. И я понимал капитана и не был на него в обиде за перевод стрелок на меня, и он понимал, что я его понимаю. Словом, тема была исчерпана.
 
 А терморезак действительно был нужен. Когда изоляция снимается при помощи ножа, при любой степени аккуратности, немного или даже очень немного, но подрезается внутренняя токоведущая жила. В быту на это можно не обращать внимания, но в авиации, а тем более в военной авиации это недопустимо. Там требуется абсолютная надёжность.
 
В качестве терморезака мы использовали прикрепленный к небольшой деревянной ручке нихромовый провод длиной сантиметров пять. На него подавалось небольшое напряжение от выпрямителя, провод слегка разогревался, и подплавлял изоляцию провода. Кстати, это легко можно делать и паяльником или прибором для выжигания по дереву. Правда не так удобно, как терморезаком. Потом эта изоляция легко снималась пальцами или (о, ужас!) зубами. Этот эпизод на меня так сильно повлиял, что с тех пор я всегда снимаю изоляцию с проводов только при помощи паяльника, и ни в коем случае не ножом. Армейская выучка.
 
Уже и июль потихоньку катился к завершению, и наша, ставшая уже родной «Пчёлка», с каждым днём приобретала всё более законченные и форму и содержание. И вот, наконец, сбылось! 9 августа 1979 года, на день раньше установленного нам крайнего срока,  материализованное нами насекомое, разбежавшись по взлётной полосе, на глазах у всех обитателей ДАРМа взмыло в воздух и, дружелюбно, как бы в благодарность, помахав нам крыльями, полетело в Омск, где его уже ждали, чтобы написать на нём старый бортовой номер.