ГЛАВА XXI
ДЕНЬ ПРАЗДНИКА
Дейд, перевернувшись на кровати и одновременно неохотно открывая глаза навстречу новому дню, который он ненавидел, увидел Джека, полураздетого, бреющего левую щеку с таким видом, словно собирался убить врага. Дейд лениво наблюдал за ним. В то утро он мог позволить себе такую роскошь, как праздность: родео закончилось, и он лежал на настоящей кровати, застеленной льняным бельем, под крышей, а не под ветвями дерева. И если бы его разум отдыхал так же легко, как тело, он был бы почти счастлив.
Но сегодня был день фиесты, и вместе с воспоминанием об этом важном событии пришло осознание, что в этот день ранчо Пикардо станет Меккой, куда стекутся паломники со всей Калифорнии, и, как он опасался, полем битвы противоборствующих интересов и предрассудков самих паломников.
Дейд прислушивался к голосам, выкрикивавшим приказы и приветствия, пока вакеро сновали туда-сюда, возбужденно готовясь к предстоящему событию. Он прикинул, что в долине в этот момент не осталось ни одного человека, который не лежал бы в постели, разве что его удерживала там болезнь; и по этой самой причине он натянул одеяло до самых ушей и попытался убедить себя, что наслаждается своей ленью. Он это заслужил. И прошлая ночь была первой ночью глубокого, без сновидений, сна с той лунной ночи, когда Мануэль и Валенсия в спешке ехали навстречу этому угрюмому парню.
Джек не стал смывать с лица мыльную пену, и Дейд начал присматриваться к нему повнимательнее. Раньше у него не было такой возможности, потому что Джек возвращался на ранчо только тогда, когда Дейд уже спал.
"Послушай, ты же не хочешь, чтобы ребята на улице видели тебя в таком виде," заметил он, когда Джек принялся яростно расчесывать свои рыжевато-каштановые волосы.
— Почему? — раздраженно спросил Джек.
"Ну, ты очень похож на человека, который ждет взбучки. И я не вижу этому никакого оправдания; ты уверен в победе, старина. Я бы поставил на это свою последнюю рубашку ". Это был метод Дейда стереть хмурое выражение лица.
- Послушай, Дейд, - ни к чему не относящийся Джек, - я собираюсь использовать Сарри. Ты ведь не возражаешь? Это лучшая лошадь, с которой я когда-либо сбрасывал веревку, без каких-либо исключений. Я немного потренировал его, и вот что я вам скажу: Сарри будет иметь большое значение для этой дуэли ".
Дейд сел в постели, как будто его потянули вверх. "Джек, ты собираешься устроить настоящую дуэль?" он с тревогой спросил.
— Почему? — взгляд Джека заметно посуровел. — Этого хочет Джос.
— А ты этого хочешь? — Дейд рассеянно уставился в стену, почувствовал укол неприятной мысли и резко взглянул на Джека.
— Послушай, мне жаль Джоса, — прямо начал он. — Как мужчина, он мне бы понравился, если бы он мне позволил. А ты, Джек, у тебя все получается, и… ну, похоже, ты не будешь слишком усердствовать в этом бою, чего бы ни хотел Джос. Он, конечно, безумно ревнует, но не забывай, что у него есть на то причины. Ты встала между ним и девушкой, которую он знал всю жизнь. Они были практически помолвлены, пока...
«Я не интересуюсь любовными похождениями Джоса, — резко вставил Джек. — Тебе не все равно, если я буду использовать Сурри? Я как-то само собой решил, что все будет в порядке, и начал его тренировать, чтобы в случае чего на него положиться».
«Конечно, можешь его использовать». То, что Дэйд колебался не больше нескольких секунд, свидетельствовало о его абсолютной преданности Джеку. Ни один другой человек на свете не смог бы использовать Сюрри в такой схватке, где опасность грозила не только всаднику, но и лошади. Да и сам Дэйд не стал бы участвовать в таком состязании, потому что страх за Сюрри помешал бы ему действовать ловко и быстро. Но Джек хотел прокатиться на Сюрри, и Дейд с улыбкой согласился на эту жертву.
— Ну ладно. Эта лошадь — просто чудо, Дейд. Разумная? Ты никогда не видел ничего подобного! Я никогда не видел, чтобы лошадь была так чувствительна к... ну, наверное, это мышечные реакции, которые я не осознаю. Я пробовал ездить на нем без уздечки, и, Дейд, я могу совершенно неподвижно сидеть в седле, а он поворачивает туда, куда я захочу! Это факт. В следующий раз, когда будешь на нем ездить, попробуй сама. Так что в прошлом месяце я развил в нем эту способность.
«К тому же я научил его уворачиваться от лассо. Знаешь, я заставил Диего выйти со мной и попытаться накинуть на меня лассо. С этим индейцем пришлось повозиться, чтобы он осмелился бросить в меня веревку. Но Сарри вцепился в нее, как медведица в мед, и теперь он с точностью до волоска рассчитывает расстояние и уворачивается от лассо на каждом шагу». Сегодня я собираюсь прокатиться на нем верхом с хлыстом, а ты, старик, смотри, как он себя покажет! Я могу заставить его крутиться на месте, просто надавив коленями. Эта лошадь...
— Эй, ты меня переплюнул, — протянул Дейд, ухмыляясь. — Это моя привилегия — петь дифирамбы Сюрри. Разве я не говорил тебе, что он чудо?
— Что ж, хоть раз в жизни ты сказал правду. Вставай, ленивый дьявол, выходи и посмотри на него. Я попрошу Диего искупать его, как только станет достаточно тепло. У меня есть цветовая гамма, от которой у этих туземцев глаза на лоб полезут! А Сюрри должен быть белее снега...
«Хм!» — Дейд внимательно наблюдал за ним, пока тот говорил. Несмотря на то, что Джек был очень красноречив, в его глазах по-прежнему читалась жесткость, а между бровями появилась складка, которую Дейд раньше не замечал, разве что в моменты гнева. Дейд вспомнил, что Джек так и не сказал Джосу о своих намерениях, а это было на него не похоже: Джек был склонен говорить импульсивно и прямо. Кроме того, Дейду пришло в голову, что он ни разу не упомянул Тереситу, хотя до родео его речь изобиловала отсылками к девушке.
— Кстати, как поживает сеньорита? — нарочито небрежно спросил Дейд.
— Хорошо, — быстро ответил Джек с нарастающим раздражением. — Ты встанешь сам или мне тебя за ноги вытащить?
Дейд, заметив, что Джек тоже уклоняется от ответа, задумался, послушно натягивая одежду. Но он больше ни слова не сказал ни о дуэли, ни о любовной трагедии Хосе, ни о Тересите.
С первыми лучами рассвета унылый скрип повозок на деревянных колесах заглушил пение птиц по всей Королевской дороге, а щелканье бичей, которыми погонщики подгоняли неповоротливых быков, красноречиво свидетельствовало о спешке. Под навесами из ярких лоскутных одеял и еще более ярких серрапе, с отвисшими щеками, смуглые сеньоры покорно тряслись в повозках, пока их дочурки спорили о том, как вести себя в обществе, или лениво сплетничали о тех, кого они ожидали встретить на празднике.
Гасиенда Пикардо была вылизана до блеска, в ней царила уютная домашняя атмосфера, и все было готово к торжественным мероприятиям. Сама сеньора ходила с льняной тряпкой для пыли в руках и ругала слуг за то, что дым от костров, которые пеоны всю ночь поддерживали в ямах для барбекю, коварный западный ветер относил прямо к дому, и на закрытых окнах оставались зола и сажа. Патио было очищено от пыли и следов, и слуги едва осмеливались пересекать его, спеша по своим делам.
В саду расположились лагерем многие кабальеро, только что вернувшиеся с родео. Время ожидания они проводили в основном за разговорами о том, что собирались сделать или что надеялись увидеть, пока чистили шпоры и уздечки.
В загонах тщательно чистили лошадей, а вокруг медвежьего загона, где скулили два медвежонка, всегда толпились люди. Тощая медведица злобно сверкала маленькими налитыми кровью глазками на тех, кто наблюдал за ней, бросал камешки ей на возмущенный нос и, как трусливые люди, держался от нее подальше.
В небольшом загоне неподалеку быки хрипло ревели, чуя запах своего соседа-гризли, и угрожающе бросались грязью себе за спину, а над ними возвышались грубые ряды сидений, на которых пока не было людей, которые позже заполнят их до отказа. Поодаль, под раскидистым дубом рядом с кострищами, с горизонтальной ветки свисали за ноги три толстых молодых бычка, готовые отправиться на огромную вертел-сковородку, прислоненную к стволу позади них. Действительно, головы тех самых быков уже жарились в шкурах в небольшой яме, где еще тлел огонь, хотя его и погасили на ночь.
Не прошло и двух часов с тех пор, как взошло солнце, а дон Андрес уже появился на веранде в парадном костюме, чтобы по-испански поприветствовать первых гостей. Сеньора, учтиво объяснил он, все еще занята, а сеньорита, с нежностью добавил он, еще спит, потому что у нее еще много часов будет возможность поспать, но его дом и все, что в нем есть, наполовину принадлежит им, и они окажут ему величайшую честь, вступив в свои владения.
После чего сеньоры и сеньориты расположились в удобных креслах и стали ждать, осматривая дом этого хозяина долины, чья роскошь вызывала зависть. Некоторые из сеньор, когда бывали дома, ходили по земляному полу босиком, и их черные глаза жадно скользили по полированному темному дереву под ногами и коврам, привезенным из Испании вместе с картинами на стенах. Они смотрели, вытягивали шеи и перешептывались, пока не появилась се;ора, слегка запыхавшаяся после последней беседы с Маргаритой на кухне, и не переключила их внимание на праздник.
Дейд как раз заканчивал бриться и думал о том, что отдал бы все, что у него есть, включая Сюрри, лишь бы оказаться вместе с Джеком на прохладном сосновом склоне в горах Сьерра, где была их шахта. Каждый день ожидания и сплетен о дуэли только усиливал враждебность между жителями долины, и, каким бы ни был исход этой встречи, Дейд не видел надежды избежать открытого столкновения между сторонниками двух дуэлянтов. Валенсия, Панчо и еще двое-трое вакеро из племени пикардийцев, которые ненавидели Мануэля и, соответственно, не питали любви к Хосу, скорее всего, встанут на сторону него и Джека, хотя, по правде говоря, он бы предпочел, чтобы они этого не делали. Чем больше у них будет друзей, когда начнется проверка, тем сильнее будет волнение, тем более что вина хватит на всех, а вино никогда не помогало унять гнев или волнение.
Сам того не осознавая, Дейд во время бритья хмурился так же сильно, как и в тот момент, когда обратил внимание на настроение Джека. И, что еще важнее, не успел он закончить, как тут же заглянул в свою маленькую коробочку с пистолетными капсюлями, чтобы проверить, сколько их осталось, и осмотрел пистолет. Закон самосохранения сильнее большинства эмоций, а его жизнь по большей части прошла там, где людям часто приходится бороться за право на жизнь. В таких условиях боевой инстинкт пробуждается при малейшем намеке на противостояние.
«Моя риата пропала!» — запыхавшись, объявил Джек, врываясь в комнату, словно ожидал застать там вора. «Я вчера вечером оставил ее на седле, а теперь…»
«Должен сказать, это была глупая затея!» — резко заметил Дейд. Он сунул пистолет в кобуру и быстро застегнул ремень на своем мускулистом теле. «Что ж, моя риата в порядке — можешь ею пользоваться. Ты уже пользовался ею раньше».
— Мне не нужна твоя. Я привык к своей. Я до сантиметра знаю, куда она упадет — о, черт, как же не везет… Это были те, кто разбил лагерь у фруктового сада, и когда я узнаю, кто именно…
— В любом случае держи себя в руках, — более спокойно посоветовал Дейд. — У тебя, наверное, совсем нервы на пределе. Если тебя расстраивает такая мелочь, чего же ты ждешь...
"Это не мелочь!" - проскрежетал Джек, торопливо заряжая пистолеты. "У этой шестипрядной riata другое ощущение, другой вес - о, ты знаешь, что это изменит весь мир, когда я выйду туда с Джосом;. Тот, кто взял его, точно знал, что это значит! Кто—то...
«Где Сэрри?» — внезапный страх заставил Дэйда броситься к двери. «Клянусь лордом Гарри, если они причинили Сэрри вред...» — он рывком распахнул дверь и выбежал, а Джек последовал за ним по пятам.
«Я об этом не подумал», — признался Джек по дороге в конюшню, чем вызвал у Дейда гримасу крайнего отвращения, которую он несколько смягчил следующим замечанием. «Диего должен был спать в стойле прошлой ночью».
«А». Дейд немного сбавил темп. «Почему ты мне не сказал?»
— Думаю, — возразил Джек, слегка ухмыльнувшись, — у кого-то еще тоже не в порядке нервы. Я не хочу, чтобы ты беспокоился из-за моих дел, Дейд. Я не беспокоюсь, — заявил он с неубедительным напором. — Но все равно я бы хотел добраться до того, кто забрал мою риату!
Поскольку он сформулировал это желание уже после того, как добрался до двери просторного киоска, где жил Сарри, то, когда дверь распахнулась, он увидел перепуганного слугу.
"Сеньор, я... простите, сеньор! Но я боялся, что ночью с риатой может случиться беда. Здесь много гостей, сеньор, которые плохо отзываются о гринго, и я слышал, как кто-то шептал..."
Джек схватил Диего за плечи, прервав его нервные объяснения. «А как же риата?» — воскликнул он. «Ты знаешь, где она?»
— Сэр, сеньор. Я взял его с седла сеньора, потому что боялся, что с ним что-то случится, если оставить его там на потеху тем, кто будет смеяться, глядя, как сеньора сегодня тащат на верную смерть. Сеньор, такова цель Хосе. Я слышал об этом от одного вакеро из Сан-Винсенте, а он — от Мануэля. Хос; наденет лассо на сеньора, и лошадь убежит вместе с Хос;, а сеньор будет убит. Ах, сеньор! Хос; — мастер своего дела, и Мануэль клянется, что теперь он будет сражаться как демон, потому что молитвы сеньориты на стороне Хос;. Она прислала ему свою перчатку в качестве залога — Мануэль клянется, что это правда, и передает, что он должен убить вас, сеньор! — Но моя риата? — К удивлению Диего, его голубоглазого бога, казалось, ничуть не смутили ни заговор, ни сплетни.
— Ах, риата! Вчера вечером я хорошенько ее смазал, сеньор, чтобы сегодня она была мягкой. А сегодня утром, на рассвете, я растянул ее здесь, в стойле, и натирал до блеска. Теперь он здесь, сеньор, там, где ни один нож не сможет проникнуть в него и коварно перерезать спрятанные нити, чтобы сеньор не заметил и доверился ему, а в итоге был предан. — Диего приподнял свою свободную льняную рубашку и показал риату, обвивающую его талию.
Взгляд его бога, когда он смотрел на смуглое тело, обмотанное сыромятной кожей, от которой впоследствии зависела его жизнь, был мягче, чем когда-либо с тех пор, как много часов назад он жаждал поцелуя, в котором ему было отказано. Это было всего лишь слепое поклонение и преданность батрака, чьи ноги были босы, руки мозолисты от работы, а лицо изборождено суровыми годами крепостной жизни. Всего лишь преданность батрака. Но что-то жесткое, горькое и безрассудное, что-то, что могло бы стать более серьезным препятствием, чем странная риата, исчезло из настроения Джека, и он почти вернулся в прежнее состояние. Как будто тепло сыромятной кожи пробилось сквозь холод, который беспричинная злоба Тереситы посеяла в его сердце, и согрело его.
— Спасибо, Диего, — сказал он и улыбнулся так, что невозможно было его не полюбить. — Пусть она побудет у меня, пока не понадобится. Сегодня она точно сбудется, ведь ее согрела твоя дружба.
Он сказал это по наитию, из дружеской заботы, хотя его и тронуло беспокойство пеона о его благополучии. Но сердце Диего было готово разорваться от благодарности и гордости; он не променял бы эти два последних слова даже на золотую медаль. Чтобы его голубоглазый бог обращался к нему, простому пеону, на «ты» — ласковое, интимное местоимение, которое используют только друзья! Когда Диего услышал это, в его черных глазах заблестели слезы; А Диего был не слабаком, а суровым индейцем с прямой спиной, почти таким же высоким, как сам сеньор Джек, и способным повалить на землю взрослого быка, свернув ему шею. Он низко поклонился и повернулся, чтобы подложить в кормушку для Сурри сладкую сухую траву; и под его грубой рубахой кожа была нежнее объятий любимой женщины.
— Ты должен хорошенько позаботиться об этом моем маленьком скакуне, — ни к селу ни к городу заметил Дейд, задумчиво поглаживая пальцами курчавую гриву. — Второго такого в мире не найти. А если бы и был, то это был бы не он.
— По-моему, с твоей стороны это большая наглость — вообще подумывать о том, чтобы его использовать. — Джек впервые осознал свой эгоизм. — Я не буду, Дейд, если ты хочешь, чтобы я этого не делал.
— Не будь идиотом. Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты его использовал, но… мне бы не хотелось, чтобы он пострадал.
Дейду казалось, что эти слова разрывают его дружбу на части. Он любил эту лошадь больше, чем, как ему казалось, он мог любить какое-либо другое животное, и мысленно приносил ее в жертву ради Джека.
Джек подошел и игриво потер нос Сарри, и Дейд с ревностью наблюдал за тем, как лошадь отреагировала на это прикосновение.
«С ним ничего не случится». Я научил его заботиться о себе, не так ли, Диего? — и он повторил свои слова по-испански, чтобы пеон понял.
— Сэр, он никогда не позволит, чтобы его схватили, сеньор. Воистину, хорошо, что он откликнулся на зов, иначе его бы больше никогда не поймали! — Диего ухмыльнулся, удержался от очередного комментария и вместо этого склонил голову набок, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам фиесты.
— Слушайте, сеньоры! Я слышу не только скрип повозок. Это карета с колесами из маленьких палочек, которая сильно дребезжит при движении. Американцы идут, сеньоры.
«Американцы!» Дейд быстро взглянул на Джека, безмолвно спрашивая, что он думает по этому поводу. «Интересно, может ли...» Он торопливо хлопнул Сарри по плечу на прощание и вышел на залитую солнцем улицу, где раздавались голоса и смех, а сквозь них проступал скрип повозок. К ним приближался слабый, но безошибочно узнаваемый грохот быстро катящейся повозки. Пока они стояли и прислушивались, до них донеслась беспорядочная какофония голосов, издававших звуки, которые, как они догадались, были частью песни. Чуть позже, перекрывая пронзительный грохот колес фургона, они услышали хриплое протяжное "Янки-и-ду-у-дле да-а-энди!", которое подтвердило их подозрения и без сомнения опознало в пришедших гринго.
— Должно быть, это толпа из Сан-Франциско, — без всякой необходимости сказал Джек. — Я написал Биллу о фиесте, когда отправил ему кое-какую одежду. Я попросил его приехать и забрать ее — и, похоже, он собирается.
Билл был в их числе, и он ехал с размахом, напористо и с помпой. В его повозке было полно его близких друзей, в том числе Джим. За ним следовала половина Комитета бдительности и все люди такого же склада, которые смогли найти лошадь или мула. Даже краснокожий с римским носом, о котором ходили зловещие слухи, был в авангарде процессии, которая поднималась по склону со всей возможной скоростью после путешествия из города на оконечности полуострова.
В повозке были барабан, две флейты, корнет и множество голосов, слившихся в какофонию. Билл, восседавший на переднем сиденье рядом с кучером, запряженным четверкой лошадей, энергично размахивал руками и снова запел, так что им пришлось петь очень быстро, чтобы успеть закончить к тому моменту, когда они подъехали к патио и остановились.
Билл неуклюже спрыгнул с повозки и пожал руки тем двоим, которые без слов поприветствовали его. «Ну вот мы и на месте, — объявил он, широким жестом обводя всю кавалькаду. — Выехали еще до рассвета, чтобы ничего не пропустить». Он наклонился к уху Дейда и ткнул большим пальцем в повозку. «Слышь! Я взял с собой мальчиков на всякий случай... — его левое веко лениво опустилось и тут же взлетело вверх, когда дон Андрес с сомбреро в руке вышел во внутренний дворик и с достоинством поприветствовал их.
Дейд ничего не ответил, но его глаза засияли. Опасность никуда не делась, и масштабы ее были как никогда велики. Но было приятно осознавать, что рядом с ним стоит Билл Уилсон. Билл умел справляться с буйными толпами лучше всех, кого когда-либо видел Дейд.
Они задержались, приветствуя знакомых среди прибывших, пока Билл не освободился.
«Есть тут кто-нибудь, кто говорит на языке белых и кому можно доверять?» — так Билл деликатно намекал на то, что ему нужен переводчик, когда толпа на фиесте разрослась до таких размеров, что гудела, как гигантские пчелы на дереве со спелыми инжирами.
«Зачем? Что тебе от него нужно? Думаю, тебе поможет Валенсия». — нерешительность Дейда была вызвана скорее невнимательностью, чем нежеланием помочь. Он наблюдал за жестикулирующими группами калифорнийцев, как игрок наблюдает за лицами своих соперников, и маленькие указатели погоды его не успокаивали.
— Что ж, из этой толпы можно выловить тех, кто готов заплатить хорошие деньги, — сказал Билл, глубоко засунув руки в карманы. — Я не понимаю их жаргона, но лица говорят на одном языке, и мне плевать, какого они цвета. Я читаю по глазам и по тому, что написано у них на лицах. Я могу получить хорошие деньги за Джека, если найду кого-нибудь, кто будет говорить за меня. Как тебе такое, Джек? Я слышал, что в этой игре с лариатом можно выиграть не только золотую медаль и лошадь. Я слышал, что вы двое поставили на кон свои шеи. А что, по-твоему, ты собираешься делать с этим смазчиком?
Джек перевел взгляд на лицо Дейда, напряженное от беспокойства, пока тот ждал. Он посмотрел на склон, густо усеянный людьми, коротко и невесело рассмеялся, а затем пристально посмотрел на Билла.
"Думаю, я собираюсь убить его", - сказал он очень тихо.
Большой Билл вытаращил глаза. "Скажи! Я рад, что я не смазчик, - сухо сказал он, отвечая на что-то в глазах Джека и уголках его губ. Биллу и раньше приходилось слышать, как люди угрожают смертью, но он не думал об этом как об угрозе. Ему это показалось смертным приговором.
- Джек, ты пожалеешь об этом, - тихо предупредил Дейд. - Не уходи и...
«Я не хочу слышать никаких замечаний на эту тему». — Никогда за все годы их дружбы Джек не говорил с ним таким резким тоном. «Даже сам Господь Бог не смог бы меня переубедить. Я собираюсь его убить. На этом все». Он резко развернулся и пошел в сторону конюшни, а они двое стояли неподвижно и смотрели ему вслед.
«Он тоже это сделает, — с отчаянием сказал Дейд. — Я чего-то не понимаю, но он это сделает».
ГЛАВА XXII
Битва зверей
Потные, нетерпеливые люди, теснящиеся на скамьях по периметру большого глинобитного загона, ждали, когда быки ворвутся через ворота и их начнут подначивать, доводя до исступления, которое доставит зрителям удовольствие. Тем временем зрители жевали сладости и сплетничали, курили сигареты и сплетничали, изнывали от жары под палящим солнцем и сплетничали, и все это время они говорили о гринго, которых было сто человек и среди них не было ни одной женщины; Их было сто человек, и у каждого на бедре висели пистолеты — пистолеты, которые могли выстрелить шесть раз, прежде чем их нужно было перезарядить, и при этом поражали цель с поразительной точностью. Их было сто человек, и каждый из них делал ставку на то, что гринго с рыжевато-каштановыми волосами выиграет золотую медаль у дона Хосе, который трижды участвовал в боях и носил ее на груди, так что теперь ни один вакеро не осмеливался даже взглянуть на нее!
Воистину, эти гринго — безумцы, говорили сплетники. Они увидят, как голубоглазый рухнет замертво на землю, и тогда — захотят ли гринго драться? При упоминании такой возможности люди инстинктивно хватались за ножи, спрятанные под кушаками. Ножи быстры и остры, но эти ружья, которые могут выстрелить шесть раз с одной перезарядкой... Сплетники предпочитали жадно обсуждать подробности ссоры между молодым доном Хосе и его соперником-гринго.
Ходили слухи о ссоре между сеньоритой и ее любовником-гринго, а еще говорили, что юная сеньорита прошлой ночью молилась о том, чтобы Джос победил. Но были и другие слухи: например, о том, что горничная сеньориты не час назад передала розу и записку сеньору Аллену и снова пошла к своей хозяйке, напевая и улыбаясь. Воистину, не похоже, чтобы сеньорита молилась за Джоса! Сеньор Аллен сохранил розу. Смотри! Это был талисман, и он, несомненно, носил бы его на груди во время боя, где, как он надеялся, позже наденет золотую медаль, но вместо этого сложил бы руки на груди, пока падре служили бы за него мессу — если, конечно, над мертвым гринго вообще можно служить мессу! Это тщеславное заявление вызвало смех. Так они болтали, и время ожидания тянулось не так мучительно.
Опоздавшие искали свободные места, но не находили и были вынуждены довольствоваться тем, что могли занять на окрестных деревьях и крышах хозяйственных построек. Пеонов, которые первыми забрались на ненадежную крышу ближайшей конюшни, прогнали, чтобы освободить место для группы кабальеро из Салинаса, прибывших с опозданием. Это была всего лишь коррида, но коррида никогда не надоедает, даже если впереди ждут события посерьезнее. Ведь всегда есть вероятность, что лошадь может быть затоптана до смерти или что человек может погибнуть ужасной смертью. Такое случалось и может случиться снова. Так что опоздавшие карабкались, спешили и в конце концов обессиленно замерли на месте.
Наступил сезон неистовых криков, напряженных моментов, от которых перехватывало дыхание, и топот ног, грозивший обернуться катастрофой. В загон один за другим выпускали двух быков, которые ревели под градом острог и падали, отважно сражаясь до последнего.
Жаждущая крови толпа требовала продолжения. «Выводите медведя!» — кричали они. «Давайте посмотрим, как медведица сразится с большим быком, которого приберегли для боя!»
Теперь перед пикаро-вакеро, которые устраивали представление, стояла непростая задача. С верхней части загона над медвежьей клеткой они сдвинули дубовые ворота, закрывавшие вход в глинобитный загон. Через решетчатый потолок загона они выманили медведицу из берлоги и выпустили ее, злобную и угрюмую, на арену. (Сеньоры подоткнули яркие юбки, прикрыв коренастые лодыжки, и шепотом воззвали к своим святым покровителям, а сеньориты взвизгнули от страха, который был по меньшей мере наполовину искренним. Это была очень большая медведица, и выглядела она действительно свирепо, как будто ей ничего не стоит взобраться на глинобитную стену и сожрать целое переднее сиденье, полное трепещущей женственности! Роза вскрикнула и тут же успокоилась, когда Тересита напомнила ей, что у этих свирепых гринго в загоне много оружия.)
Медведица лишь бросила один полный ненависти взгляд на колышущуюся листву над головой. С обвисшей кожей и вялыми суставами, она проковыляла через загон, подняла свой заостренный нос, с отвращением втянула воздух, пропитанный запахом врагов, до которых она не могла дотянуться своими огромными лапами, и пошла дальше. Она обошла загон, ступая своими огромными, похожими на руки лапами так же бесшумно, как тени от листьев, которые отбрасывали целый угол и плясали по ее спине, когда она проходила мимо. Она вернулась в загон, где два ее детеныша скулили у решетки и с вожделением смотрели на нее, игриво склонив головы. (Тересита делилась с Розой, стоявшей рядом, что после того, как медведицу убьют, у каждой из них будет по медвежонку в качестве домашнего питомца).
Валенсия, Панчо и еще один мужчина изо всех сил пытались сдвинуть ворота другого загона. Это было непросто, потому что им приходилось работать сверху, а глинобитный загон был похож на пасть льва, в которой кружил медведь, и загон, который они пытались открыть, был не безопаснее: снизу на них сверкали налитые кровью глаза большого черного быка. Его дразнили комьями земли и мелкими камнями. Он сотрясал сами столбы в их гнездах, пытаясь дотянуться до своих мучителей, пока те не отступили, испугавшись, что он в ярости сломает себе рога и лишит их возможности увидеть алую кровь медведицы. Теперь он был в отличной боевой форме, и у него были оба рога, которыми он мог сражаться. Из его пасти текла пена гнева, он выгнул свою огромную шею и зарычал, бросая вызов всему миру. Дважды, когда ворота сдвигались на дюйм или два и скрипели от натуги, он так яростно на них набрасывался, что они снова заклинивали. На самом деле открыть дверь было так сложно из-за того, что ее так сильно трясло.
Валенсия, ухватившись за деревянную перекладину, потянул ее на себя. Ворота внезапно поддались и распахнулись, когда он потянул за перекладину. Бык, находившийся в дальнем конце загона, откуда он готовился к новому рывку, выскочил наружу и успел пробежать половину глинобитного загона, прежде чем понял, что свободен.
Медведица, остановившаяся в своем кружении и принюхивавшаяся к решетке, отделявшей ее от медвежат, развернулась и неуклюже приподнялась на задних лапах, угрожающе выставив вперед узкую морду. В двух-трех прыжках от нее остановился бык и уставился на медведицу, слегка раздосадованный тем, что она вдруг превратилась из врага-человека в седого великана с холма, которого инстинкт заставлял его бояться. В детстве он много раз убегал от гризли и, возможно, помнил об этом. Как бы то ни было, он напряг передние лапы, резко остановился и уставился на меня.
Все, кто затаил дыхание, разом выдохнули. Все, кто видел эту заминку, кричали быку, чтобы он продолжал и доказал свою храбрость. А бык, когда первый шок от удивления и отвращения прошел, угрожающе попятился, опустив голову и судорожно дергая хвостом из стороны в сторону. Медведица выпрямилась, демонстрируя свое неповиновение, и на дюйм подалась вперед. Больше она не двигалась, потому что ее тактика заключалась не в том, чтобы нападать, а в том, чтобы выжидать и использовать всю свою чудовищную силу.
Шея быка раздулась и изогнулась, глаза налились кровью. Его спина вздыбилась, и он ринулся вперед, словно валун, скатывающийся с горного склона, и ничто не могло его остановить.
Медведь мог бы увернуться и отбросить быка к стене. Люди надеялись, что он так и сделает, чтобы продлить зрелище. Но он этого не сделал. Он стоял и ждал, раскинув передние лапы, словно для объятий.
Голова быка, словно пуля, попавшая точно в цель, столкнулась с худощавой, неуклюжей серой фигурой; столкнулась и рухнула, кончик одного острого рога вонзился в жесткую шерсть на ее спине, а тело безвольно обмякло, придавив шею, которую она сломала одним мощным ударом сбоку. Какое-то время она тщетно пыталась вырваться, а потом затихла, как и сам бык. Так быстро и внезапно закончилось это зрелище.
После десяти секунд напряженного ожидания зрители заворчали, что все закончилось так быстро. Но, поразмыслив, они пришли к выводу, что именно эта быстрота приближает дуэль, и, облегченно вздохнув, стали вытягивать шеи, высматривая тех двоих, кто сразится насмерть на риатах.
Вместо этого вошел гринго, которого дон Андрес по глупости выбрал на роль мажордома, и встал посреди загона, спокойно ожидая, пока вакеро с помощью лошадей и риаты утащат туши быка и медведя.
Когда главные ворота захлопнулись за ними, Дейд поднял глаза на ту сторону загона, где калифорнийцы сбились в кучку, и поднял руки, призывая к тишине. Постепенно шум стих, как затихает грохот прибоя, превращаясь в едва различимый шепот, и Дейд начал говорить на звучном кастильском языке, который был привезен из Испании в чистом и нетронутом виде и еще не успел сильно исказиться под влиянием диалекта, на котором сегодня говорят потомки испанцев и который называют испанским.
«Сеньоры и сеньориты» (так он начал), «сейчас полдень, и многие из вас проделали долгий путь и устали. В саду вы найдете угощение для всех. Ваш хозяин, дон Андрес Пикардо, просит меня передать, что он будет вам очень признателен, если вы сочтете, что все это — для вашего удобства и удовольствия».
«Через два часа на открытом пространстве за этим загоном пройдут другие состязания, так что места, которые вы сейчас занимаете, будут удобны и для того, чтобы хорошо видеть поле. Будут проводиться соревнования по верховой езде, в которых смогут принять участие все желающие кабальеро, а призом станет красивая уздечка с серебряной отделкой, которую можно увидеть в конюшне». После скачек состоится состязание по набрасыванию лассо и связыванию диких быков, за победу в котором дон Андрес Пикардо, ваш хозяин, вручит приз — серебряную ленту для шляпы и шпоры. Также будут устроены скачки на быках; А призом для самого умелого наездника станет скирто с серебряным покрытием и красивым дизайном.
«Сразу после этих состязаний, — Дейд видел, как нарастает интерес в глазах слушателей, — состоится состязание с риатами между доном Хосе Пачеко и сеньором Джеком Алленом, американским вакеро из Техаса. В качестве приза за это состязание дон Андрес предлагает мерина Солано, четырехлетнего и необъезженного. Но дон Андрес ставит условие: победитель должен заарканить свой приз в этом загоне и объехать его у вас на глазах». Если его сбросят, приз достанется другому участнику, который также должен будет оседлать лошадь на ваших глазах. Если и он не сможет объездить этого жеребца, то конь вернется к дону Андресу, который оставит его себе в качестве верховой лошади!» Он подождал, пока аплодисменты, вызванные этим тонким юмором, постепенно стихли, и жестом попросил тишины, чтобы снова заговорить.
«Мне также поручено сообщить вам, что борьба будет вестись не только за приз, предложенный доном Андресом. Мне поручено объявить, что техасский вакеро, сеньор Джек Аллен, публично бросает вызов дону Хосе Пачеко в борьбе за золотую медаль, которая сейчас находится у дона Хосе». Сеньоры и сеньориты, я благодарю вас за то, что вы с таким вниманием отнеслись к моим словам, и прошу вас не отвлекаться, пока я рассказываю о видах спорта этим американцам, которые не понимают по-испански и которые также являются гостями дона Андреса Пикардо, вашего хозяина.
Он низко поклонился им, повернулся и рассказал торжественно внимающей толпе Билла Уилсона о том, что произойдет после пира. Он говорил кратко, чтобы не злоупотреблять вежливостью собравшихся. Закончив, он хотел было сказать еще что-то, но передумал и, полагаясь на то, что почти никто из испанцев не говорит по-английски, добавил предостережение.
«Надеюсь, вы все понимаете, — сказал он, — что мы заинтересованы в том, чтобы все прошло мирно. Мы рассчитываем на вас, чтобы, что бы ни случилось, не было никаких беспорядков. Такие вещи легче начать, чем остановить, и в качестве намека на то, что лучше всего поможет сохранить мир, я хочу сообщить, что вода на этом ранчо превосходная и ее можно спокойно пить!»
«Вода уходит, сынок, или я узнаю, в чем причина», — крикнул Билл Уилсон, и его сторонники энергично захлопали в ладоши в знак согласия.
«Это самое разумное из всего, что ты сказал, Билл, — одобрил Джерри Симпсон, стоявший рядом с Биллом. — Мы с близнецами при необходимости встанем на страже и проследим, чтобы намек был понят». Билл Уилсон одобрительно похлопал его по плечу.
Пока голодные искали место, где можно приготовить барбекю, в воздухе витала напряженная атмосфера. Дейд, на лице которого, несмотря на некоторые обнадеживающие обстоятельства, застыло мрачное предчувствие, медленно направился в свою комнату, где Джек, не проявлявший никакого интереса к происходящему, развалился на кровати с потухшей сигаретой в зубах и уставился в потолок.
Дейд окинул его взглядом, чтобы оценить степень его неприступности, устало вздохнул и раздраженно швырнул свое расшитое серебром сомбреро в угол.
«Черт!» — злобно выругался он, как будто его словарный запас был настолько скуден, что единственное ругательство могло передать все его эмоции, и тяжело опустился в мягкое кресло.
Прошло, наверное, две минуты в полной тишине, пока он по привычке сворачивал сигарету, которая была ему не нужна.
Затем Джек повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на Дейда.
«Мне бы хотелось, чтобы ты не принимала мои дела так близко к сердцу, — сказал он, и апатия боролась в нем с пониманием и признательностью к такому другу. — Мне было бы гораздо легче, если бы я не знал, что ты переживаешь за меня до смерти. И не стоит переживать, Дейд». Некоторые вещи просто сваливаются на человека, и их нужно принять, если мы хотим снова смотреть людям в глаза. — Он нетерпеливо повел головой и снова уставился в потолок. — Лучше уж умереть, чем быть трусом, — тихо сказал он.
"О, я знаю. Но ... мужчины — это просто звери в одежде на спине. Ты слышал, как они кричали некоторое время назад? Это было тогда, когда звери, такие же человеческие, какими они являются под кожей, дрались и убивали друг друга, чтобы эти орущие маньяки могли получить пару острых ощущений ". Он порылся в карманах в поисках спичек, нашел одну и мрачно чиркнул ею о подошву своего ботинка из телячьей кожи на высоком каблуке с вышитым верхом из желтого шелка на красном сафьяне.
«Вот от чего меня тошнит, — продолжил он. — Они будут сидеть и смотреть на вас двоих, злорадствуя над этим зрелищем…»
Его остановила резкая дробь костяшек пальцев по дубовой двери. Вошел Билл, довольно ухмыляясь.
— Слушай, я принимаю ставки пять к одному и шесть к одному на этого жирного борова, — ликовал он. — Иди и приведи его в порядок, Джек, и мы с них три шкуры сдерем! Все ребята приняли все ставки, какие только были, а старый дон, похоже, единственный из всех, кто не поставил все, что у него есть. Ставлю три к одному, что Джос даст тебе третий пас, сынок! Я, конечно, ни черта не смыслю в этом лассо, но я поставил на это, как и многие ребята, и теперь ставлю шесть к одному, что он тебя достанет! Хочешь сделать пару ставок вместе с Дейдом? Вот что я и хочу выяснить.
Дейд в ужасе отмахнулся обеими руками, его неожиданно возмутила мысль о том, что его могут обвинить в том, что он не подкрепляет свою дружбу не только верностью, но и деньгами, и он с кислой миной повернулся к Биллу. «У меня есть что-то вроде шестисот или восьмисот долларов, — сказал он. — Одолжите мне столько, чтобы получилось тысяча, и поставьте на кон. Берите любые ставки, черт бы их побрал». Это будут кровавые деньги, выиграешь ты или проиграешь, но — держись. Пусть не думают, что я боюсь дать ему отпор.
«Вот это разговор по душам! — одобрил Билл. — Пусть-ка они все выпьют, свиньи! А потом ребята посмотрят, как они будут кашлять. Думаю...» — он осекся и вышел, все еще ухмыляясь.
ГЛАВА XXI
ДЕНЬ ПРАЗДНИКА
Дейд, перевернувшись на кровати и одновременно неохотно открывая глаза навстречу новому дню, который он ненавидел, увидел Джека, полураздетого, бреющего левую щеку с таким видом, словно собирался убить врага. Дейд лениво наблюдал за ним. В то утро он мог позволить себе такую роскошь, как праздность: родео закончилось, и он лежал на настоящей кровати, застеленной льняным бельем, под крышей, а не под ветвями дерева. И если бы его разум отдыхал так же легко, как тело, он был бы почти счастлив.
Но сегодня был день фиесты, и вместе с воспоминанием об этом важном событии пришло осознание, что в этот день ранчо Пикардо станет Меккой, куда стекутся паломники со всей Калифорнии, и, как он опасался, полем битвы противоборствующих интересов и предрассудков самих паломников.
Дейд прислушивался к голосам, выкрикивавшим приказы и приветствия, пока вакеро сновали туда-сюда, возбужденно готовясь к предстоящему событию. Он прикинул, что в долине в этот момент не осталось ни одного человека, который не лежал бы в постели, разве что его удерживала там болезнь; и по этой самой причине он натянул одеяло до самых ушей и попытался убедить себя, что наслаждается своей ленью. Он это заслужил. И прошлая ночь была первой ночью глубокого, без сновидений, сна с той лунной ночи, когда Мануэль и Валенсия в спешке ехали навстречу этому угрюмому парню.
Джек не стал смывать с лица мыльную пену, и Дейд начал присматриваться к нему повнимательнее. Раньше у него не было такой возможности, потому что Джек возвращался на ранчо только тогда, когда Дейд уже спал.
"Послушай, ты же не хочешь, чтобы ребята на улице видели тебя в таком виде," заметил он, когда Джек принялся яростно расчесывать свои рыжевато-каштановые волосы.
— Почему? — раздраженно спросил Джек.
"Ну, ты очень похож на человека, который ждет взбучки. И я не вижу этому никакого оправдания; ты уверен в победе, старина. Я бы поставил на это свою последнюю рубашку ". Это был метод Дейда стереть хмурое выражение лица.
- Послушай, Дейд, - ни к чему не относящийся Джек, - я собираюсь использовать Сарри. Ты ведь не возражаешь? Это лучшая лошадь, с которой я когда-либо сбрасывал веревку, без каких-либо исключений. Я немного потренировал его, и вот что я вам скажу: Сарри будет иметь большое значение для этой дуэли ".
Дейд сел в постели, как будто его потянули вверх. "Джек, ты собираешься устроить настоящую дуэль?" он с тревогой спросил.
— Почему? — взгляд Джека заметно посуровел. — Этого хочет Джос.
— А ты этого хочешь? — Дейд рассеянно уставился в стену, почувствовал укол неприятной мысли и резко взглянул на Джека.
— Послушай, мне жаль Джоса, — прямо начал он. — Как мужчина, он мне бы понравился, если бы он мне позволил. А ты, Джек, у тебя все получается, и… ну, похоже, ты не будешь слишком усердствовать в этом бою, чего бы ни хотел Джос. Он, конечно, безумно ревнует, но не забывай, что у него есть на то причины. Ты встала между ним и девушкой, которую он знал всю жизнь. Они были практически помолвлены, пока...
«Я не интересуюсь любовными похождениями Джоса, — резко вставил Джек. — Тебе не все равно, если я буду использовать Сурри? Я как-то само собой решил, что все будет в порядке, и начал его тренировать, чтобы в случае чего на него положиться».
«Конечно, можешь его использовать». То, что Дэйд колебался не больше нескольких секунд, свидетельствовало о его абсолютной преданности Джеку. Ни один другой человек на свете не смог бы использовать Сюрри в такой схватке, где опасность грозила не только всаднику, но и лошади. Да и сам Дэйд не стал бы участвовать в таком состязании, потому что страх за Сюрри помешал бы ему действовать ловко и быстро. Но Джек хотел прокатиться на Сюрри, и Дейд с улыбкой согласился на эту жертву.
— Ну ладно. Эта лошадь — просто чудо, Дейд. Разумная? Ты никогда не видел ничего подобного! Я никогда не видел, чтобы лошадь была так чувствительна к... ну, наверное, это мышечные реакции, которые я не осознаю. Я пробовал ездить на нем без уздечки, и, Дейд, я могу совершенно неподвижно сидеть в седле, а он поворачивает туда, куда я захочу! Это факт. В следующий раз, когда будешь на нем ездить, попробуй сама. Так что в прошлом месяце я развил в нем эту способность.
«К тому же я научил его уворачиваться от лассо. Знаешь, я заставил Диего выйти со мной и попытаться накинуть на меня лассо. С этим индейцем пришлось повозиться, чтобы он осмелился бросить в меня веревку. Но Сарри вцепился в нее, как медведица в мед, и теперь он с точностью до волоска рассчитывает расстояние и уворачивается от лассо на каждом шагу». Сегодня я собираюсь прокатиться на нем верхом с хлыстом, а ты, старик, смотри, как он себя покажет! Я могу заставить его крутиться на месте, просто надавив коленями. Эта лошадь...
— Эй, ты меня переплюнул, — протянул Дейд, ухмыляясь. — Это моя привилегия — петь дифирамбы Сюрри. Разве я не говорил тебе, что он чудо?
— Что ж, хоть раз в жизни ты сказал правду. Вставай, ленивый дьявол, выходи и посмотри на него. Я попрошу Диего искупать его, как только станет достаточно тепло. У меня есть цветовая гамма, от которой у этих туземцев глаза на лоб полезут! А Сюрри должен быть белее снега...
«Хм!» — Дейд внимательно наблюдал за ним, пока тот говорил. Несмотря на то, что Джек был очень красноречив, в его глазах по-прежнему читалась жесткость, а между бровями появилась складка, которую Дейд раньше не замечал, разве что в моменты гнева. Дейд вспомнил, что Джек так и не сказал Джосу о своих намерениях, а это было на него не похоже: Джек был склонен говорить импульсивно и прямо. Кроме того, Дейду пришло в голову, что он ни разу не упомянул Тереситу, хотя до родео его речь изобиловала отсылками к девушке.
— Кстати, как поживает сеньорита? — нарочито небрежно спросил Дейд.
— Хорошо, — быстро ответил Джек с нарастающим раздражением. — Ты встанешь сам или мне тебя за ноги вытащить?
Дейд, заметив, что Джек тоже уклоняется от ответа, задумался, послушно натягивая одежду. Но он больше ни слова не сказал ни о дуэли, ни о любовной трагедии Хосе, ни о Тересите.
С первыми лучами рассвета унылый скрип повозок на деревянных колесах заглушил пение птиц по всей Королевской дороге, а щелканье бичей, которыми погонщики подгоняли неповоротливых быков, красноречиво свидетельствовало о спешке. Под навесами из ярких лоскутных одеял и еще более ярких серрапе, с отвисшими щеками, смуглые сеньоры покорно тряслись в повозках, пока их дочурки спорили о том, как вести себя в обществе, или лениво сплетничали о тех, кого они ожидали встретить на празднике.
Гасиенда Пикардо была вылизана до блеска, в ней царила уютная домашняя атмосфера, и все было готово к торжественным мероприятиям. Сама сеньора ходила с льняной тряпкой для пыли в руках и ругала слуг за то, что дым от костров, которые пеоны всю ночь поддерживали в ямах для барбекю, коварный западный ветер относил прямо к дому, и на закрытых окнах оставались зола и сажа. Патио было очищено от пыли и следов, и слуги едва осмеливались пересекать его, спеша по своим делам.
В саду расположились лагерем многие кабальеро, только что вернувшиеся с родео. Время ожидания они проводили в основном за разговорами о том, что собирались сделать или что надеялись увидеть, пока чистили шпоры и уздечки.
В загонах тщательно чистили лошадей, а вокруг медвежьего загона, где скулили два медвежонка, всегда толпились люди. Тощая медведица злобно сверкала маленькими налитыми кровью глазками на тех, кто наблюдал за ней, бросал камешки ей на возмущенный нос и, как трусливые люди, держался от нее подальше.
В небольшом загоне неподалеку быки хрипло ревели, чуя запах своего соседа-гризли, и угрожающе бросались грязью себе за спину, а над ними возвышались грубые ряды сидений, на которых пока не было людей, которые позже заполнят их до отказа. Поодаль, под раскидистым дубом рядом с кострищами, с горизонтальной ветки свисали за ноги три толстых молодых бычка, готовые отправиться на огромную вертел-сковородку, прислоненную к стволу позади них. Действительно, головы тех самых быков уже жарились в шкурах в небольшой яме, где еще тлел огонь, хотя его и погасили на ночь.
Не прошло и двух часов с тех пор, как взошло солнце, а дон Андрес уже появился на веранде в парадном костюме, чтобы по-испански поприветствовать первых гостей. Сеньора, учтиво объяснил он, все еще занята, а сеньорита, с нежностью добавил он, еще спит, потому что у нее еще много часов будет возможность поспать, но его дом и все, что в нем есть, наполовину принадлежит им, и они окажут ему величайшую честь, вступив в свои владения.
После чего сеньоры и сеньориты расположились в удобных креслах и стали ждать, осматривая дом этого хозяина долины, чья роскошь вызывала зависть. Некоторые из сеньор, когда бывали дома, ходили по земляному полу босиком, и их черные глаза жадно скользили по полированному темному дереву под ногами и коврам, привезенным из Испании вместе с картинами на стенах. Они смотрели, вытягивали шеи и перешептывались, пока не появилась се;ора, слегка запыхавшаяся после последней беседы с Маргаритой на кухне, и не переключила их внимание на праздник.
Дейд как раз заканчивал бриться и думал о том, что отдал бы все, что у него есть, включая Сюрри, лишь бы оказаться вместе с Джеком на прохладном сосновом склоне в горах Сьерра, где была их шахта. Каждый день ожидания и сплетен о дуэли только усиливал враждебность между жителями долины, и, каким бы ни был исход этой встречи, Дейд не видел надежды избежать открытого столкновения между сторонниками двух дуэлянтов. Валенсия, Панчо и еще двое-трое вакеро из племени пикардийцев, которые ненавидели Мануэля и, соответственно, не питали любви к Хосу, скорее всего, встанут на сторону него и Джека, хотя, по правде говоря, он бы предпочел, чтобы они этого не делали. Чем больше у них будет друзей, когда начнется проверка, тем сильнее будет волнение, тем более что вина хватит на всех, а вино никогда не помогало унять гнев или волнение.
Сам того не осознавая, Дейд во время бритья хмурился так же сильно, как и в тот момент, когда обратил внимание на настроение Джека. И, что еще важнее, не успел он закончить, как тут же заглянул в свою маленькую коробочку с пистолетными капсюлями, чтобы проверить, сколько их осталось, и осмотрел пистолет. Закон самосохранения сильнее большинства эмоций, а его жизнь по большей части прошла там, где людям часто приходится бороться за право на жизнь. В таких условиях боевой инстинкт пробуждается при малейшем намеке на противостояние.
«Моя риата пропала!» — запыхавшись, объявил Джек, врываясь в комнату, словно ожидал застать там вора. «Я вчера вечером оставил ее на седле, а теперь…»
«Должен сказать, это была глупая затея!» — резко заметил Дейд. Он сунул пистолет в кобуру и быстро застегнул ремень на своем мускулистом теле. «Что ж, моя риата в порядке — можешь ею пользоваться. Ты уже пользовался ею раньше».
— Мне не нужна твоя. Я привык к своей. Я до сантиметра знаю, куда она упадет — о, черт, как же не везет… Это были те, кто разбил лагерь у фруктового сада, и когда я узнаю, кто именно…
— В любом случае держи себя в руках, — более спокойно посоветовал Дейд. — У тебя, наверное, совсем нервы на пределе. Если тебя расстраивает такая мелочь, чего же ты ждешь...
"Это не мелочь!" - проскрежетал Джек, торопливо заряжая пистолеты. "У этой шестипрядной riata другое ощущение, другой вес - о, ты знаешь, что это изменит весь мир, когда я выйду туда с Джосом;. Тот, кто взял его, точно знал, что это значит! Кто—то...
«Где Сэрри?» — внезапный страх заставил Дэйда броситься к двери. «Клянусь лордом Гарри, если они причинили Сэрри вред...» — он рывком распахнул дверь и выбежал, а Джек последовал за ним по пятам.
«Я об этом не подумал», — признался Джек по дороге в конюшню, чем вызвал у Дейда гримасу крайнего отвращения, которую он несколько смягчил следующим замечанием. «Диего должен был спать в стойле прошлой ночью».
«А». Дейд немного сбавил темп. «Почему ты мне не сказал?»
— Думаю, — возразил Джек, слегка ухмыльнувшись, — у кого-то еще тоже не в порядке нервы. Я не хочу, чтобы ты беспокоился из-за моих дел, Дейд. Я не беспокоюсь, — заявил он с неубедительным напором. — Но все равно я бы хотел добраться до того, кто забрал мою риату!
Поскольку он сформулировал это желание уже после того, как добрался до двери просторного киоска, где жил Сарри, то, когда дверь распахнулась, он увидел перепуганного слугу.
"Сеньор, я... простите, сеньор! Но я боялся, что ночью с риатой может случиться беда. Здесь много гостей, сеньор, которые плохо отзываются о гринго, и я слышал, как кто-то шептал..."
Джек схватил Диего за плечи, прервав его нервные объяснения. «А как же риата?» — воскликнул он. «Ты знаешь, где она?»
— Сэр, сеньор. Я взял его с седла сеньора, потому что боялся, что с ним что-то случится, если оставить его там на потеху тем, кто будет смеяться, глядя, как сеньора сегодня тащат на верную смерть. Сеньор, такова цель Хосе. Я слышал об этом от одного вакеро из Сан-Винсенте, а он — от Мануэля. Хос; наденет лассо на сеньора, и лошадь убежит вместе с Хос;, а сеньор будет убит. Ах, сеньор! Хос; — мастер своего дела, и Мануэль клянется, что теперь он будет сражаться как демон, потому что молитвы сеньориты на стороне Хос;. Она прислала ему свою перчатку в качестве залога — Мануэль клянется, что это правда, и передает, что он должен убить вас, сеньор! — Но моя риата? — К удивлению Диего, его голубоглазого бога, казалось, ничуть не смутили ни заговор, ни сплетни.
— Ах, риата! Вчера вечером я хорошенько ее смазал, сеньор, чтобы сегодня она была мягкой. А сегодня утром, на рассвете, я растянул ее здесь, в стойле, и натирал до блеска. Теперь он здесь, сеньор, там, где ни один нож не сможет проникнуть в него и коварно перерезать спрятанные нити, чтобы сеньор не заметил и доверился ему, а в итоге был предан. — Диего приподнял свою свободную льняную рубашку и показал риату, обвивающую его талию.
Взгляд его бога, когда он смотрел на смуглое тело, обмотанное сыромятной кожей, от которой впоследствии зависела его жизнь, был мягче, чем когда-либо с тех пор, как много часов назад он жаждал поцелуя, в котором ему было отказано. Это было всего лишь слепое поклонение и преданность батрака, чьи ноги были босы, руки мозолисты от работы, а лицо изборождено суровыми годами крепостной жизни. Всего лишь преданность батрака. Но что-то жесткое, горькое и безрассудное, что-то, что могло бы стать более серьезным препятствием, чем странная риата, исчезло из настроения Джека, и он почти вернулся в прежнее состояние. Как будто тепло сыромятной кожи пробилось сквозь холод, который беспричинная злоба Тереситы посеяла в его сердце, и согрело его.
— Спасибо, Диего, — сказал он и улыбнулся так, что невозможно было его не полюбить. — Пусть она побудет у меня, пока не понадобится. Сегодня она точно сбудется, ведь ее согрела твоя дружба.
Он сказал это по наитию, из дружеской заботы, хотя его и тронуло беспокойство пеона о его благополучии. Но сердце Диего было готово разорваться от благодарности и гордости; он не променял бы эти два последних слова даже на золотую медаль. Чтобы его голубоглазый бог обращался к нему, простому пеону, на «ты» — ласковое, интимное местоимение, которое используют только друзья! Когда Диего услышал это, в его черных глазах заблестели слезы; А Диего был не слабаком, а суровым индейцем с прямой спиной, почти таким же высоким, как сам сеньор Джек, и способным повалить на землю взрослого быка, свернув ему шею. Он низко поклонился и повернулся, чтобы подложить в кормушку для Сурри сладкую сухую траву; и под его грубой рубахой кожа была нежнее объятий любимой женщины.
— Ты должен хорошенько позаботиться об этом моем маленьком скакуне, — ни к селу ни к городу заметил Дейд, задумчиво поглаживая пальцами курчавую гриву. — Второго такого в мире не найти. А если бы и был, то это был бы не он.
— По-моему, с твоей стороны это большая наглость — вообще подумывать о том, чтобы его использовать. — Джек впервые осознал свой эгоизм. — Я не буду, Дейд, если ты хочешь, чтобы я этого не делал.
— Не будь идиотом. Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты его использовал, но… мне бы не хотелось, чтобы он пострадал.
Дейду казалось, что эти слова разрывают его дружбу на части. Он любил эту лошадь больше, чем, как ему казалось, он мог любить какое-либо другое животное, и мысленно приносил ее в жертву ради Джека.
Джек подошел и игриво потер нос Сарри, и Дейд с ревностью наблюдал за тем, как лошадь отреагировала на это прикосновение.
«С ним ничего не случится». Я научил его заботиться о себе, не так ли, Диего? — и он повторил свои слова по-испански, чтобы пеон понял.
— Сэр, он никогда не позволит, чтобы его схватили, сеньор. Воистину, хорошо, что он откликнулся на зов, иначе его бы больше никогда не поймали! — Диего ухмыльнулся, удержался от очередного комментария и вместо этого склонил голову набок, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам фиесты.
— Слушайте, сеньоры! Я слышу не только скрип повозок. Это карета с колесами из маленьких палочек, которая сильно дребезжит при движении. Американцы идут, сеньоры.
«Американцы!» Дейд быстро взглянул на Джека, безмолвно спрашивая, что он думает по этому поводу. «Интересно, может ли...» Он торопливо хлопнул Сарри по плечу на прощание и вышел на залитую солнцем улицу, где раздавались голоса и смех, а сквозь них проступал скрип повозок. К ним приближался слабый, но безошибочно узнаваемый грохот быстро катящейся повозки. Пока они стояли и прислушивались, до них донеслась беспорядочная какофония голосов, издававших звуки, которые, как они догадались, были частью песни. Чуть позже, перекрывая пронзительный грохот колес фургона, они услышали хриплое протяжное "Янки-и-ду-у-дле да-а-энди!", которое подтвердило их подозрения и без сомнения опознало в пришедших гринго.
— Должно быть, это толпа из Сан-Франциско, — без всякой необходимости сказал Джек. — Я написал Биллу о фиесте, когда отправил ему кое-какую одежду. Я попросил его приехать и забрать ее — и, похоже, он собирается.
Билл был в их числе, и он ехал с размахом, напористо и с помпой. В его повозке было полно его близких друзей, в том числе Джим. За ним следовала половина Комитета бдительности и все люди такого же склада, которые смогли найти лошадь или мула. Даже краснокожий с римским носом, о котором ходили зловещие слухи, был в авангарде процессии, которая поднималась по склону со всей возможной скоростью после путешествия из города на оконечности полуострова.
В повозке были барабан, две флейты, корнет и множество голосов, слившихся в какофонию. Билл, восседавший на переднем сиденье рядом с кучером, запряженным четверкой лошадей, энергично размахивал руками и снова запел, так что им пришлось петь очень быстро, чтобы успеть закончить к тому моменту, когда они подъехали к патио и остановились.
Билл неуклюже спрыгнул с повозки и пожал руки тем двоим, которые без слов поприветствовали его. «Ну вот мы и на месте, — объявил он, широким жестом обводя всю кавалькаду. — Выехали еще до рассвета, чтобы ничего не пропустить». Он наклонился к уху Дейда и ткнул большим пальцем в повозку. «Слышь! Я взял с собой мальчиков на всякий случай... — его левое веко лениво опустилось и тут же взлетело вверх, когда дон Андрес с сомбреро в руке вышел во внутренний дворик и с достоинством поприветствовал их.
Дейд ничего не ответил, но его глаза засияли. Опасность никуда не делась, и масштабы ее были как никогда велики. Но было приятно осознавать, что рядом с ним стоит Билл Уилсон. Билл умел справляться с буйными толпами лучше всех, кого когда-либо видел Дейд.
Они задержались, приветствуя знакомых среди прибывших, пока Билл не освободился.
«Есть тут кто-нибудь, кто говорит на языке белых и кому можно доверять?» — так Билл деликатно намекал на то, что ему нужен переводчик, когда толпа на фиесте разрослась до таких размеров, что гудела, как гигантские пчелы на дереве со спелыми инжирами.
«Зачем? Что тебе от него нужно? Думаю, тебе поможет Валенсия». — нерешительность Дейда была вызвана скорее невнимательностью, чем нежеланием помочь. Он наблюдал за жестикулирующими группами калифорнийцев, как игрок наблюдает за лицами своих соперников, и маленькие указатели погоды его не успокаивали.
— Что ж, из этой толпы можно выловить тех, кто готов заплатить хорошие деньги, — сказал Билл, глубоко засунув руки в карманы. — Я не понимаю их жаргона, но лица говорят на одном языке, и мне плевать, какого они цвета. Я читаю по глазам и по тому, что написано у них на лицах. Я могу получить хорошие деньги за Джека, если найду кого-нибудь, кто будет говорить за меня. Как тебе такое, Джек? Я слышал, что в этой игре с лариатом можно выиграть не только золотую медаль и лошадь. Я слышал, что вы двое поставили на кон свои шеи. А что, по-твоему, ты собираешься делать с этим смазчиком?
Джек перевел взгляд на лицо Дейда, напряженное от беспокойства, пока тот ждал. Он посмотрел на склон, густо усеянный людьми, коротко и невесело рассмеялся, а затем пристально посмотрел на Билла.
"Думаю, я собираюсь убить его", - сказал он очень тихо.
Большой Билл вытаращил глаза. "Скажи! Я рад, что я не смазчик, - сухо сказал он, отвечая на что-то в глазах Джека и уголках его губ. Биллу и раньше приходилось слышать, как люди угрожают смертью, но он не думал об этом как об угрозе. Ему это показалось смертным приговором.
- Джек, ты пожалеешь об этом, - тихо предупредил Дейд. - Не уходи и...
«Я не хочу слышать никаких замечаний на эту тему». — Никогда за все годы их дружбы Джек не говорил с ним таким резким тоном. «Даже сам Господь Бог не смог бы меня переубедить. Я собираюсь его убить. На этом все». Он резко развернулся и пошел в сторону конюшни, а они двое стояли неподвижно и смотрели ему вслед.
«Он тоже это сделает, — с отчаянием сказал Дейд. — Я чего-то не понимаю, но он это сделает».
ГЛАВА XXII
Битва зверей
Потные, нетерпеливые люди, теснящиеся на скамьях по периметру большого глинобитного загона, ждали, когда быки ворвутся через ворота и их начнут подначивать, доводя до исступления, которое доставит зрителям удовольствие. Тем временем зрители жевали сладости и сплетничали, курили сигареты и сплетничали, изнывали от жары под палящим солнцем и сплетничали, и все это время они говорили о гринго, которых было сто человек и среди них не было ни одной женщины; Их было сто человек, и у каждого на бедре висели пистолеты — пистолеты, которые могли выстрелить шесть раз, прежде чем их нужно было перезарядить, и при этом поражали цель с поразительной точностью. Их было сто человек, и каждый из них делал ставку на то, что гринго с рыжевато-каштановыми волосами выиграет золотую медаль у дона Хосе, который трижды участвовал в боях и носил ее на груди, так что теперь ни один вакеро не осмеливался даже взглянуть на нее!
Воистину, эти гринго — безумцы, говорили сплетники. Они увидят, как голубоглазый рухнет замертво на землю, и тогда — захотят ли гринго драться? При упоминании такой возможности люди инстинктивно хватались за ножи, спрятанные под кушаками. Ножи быстры и остры, но эти ружья, которые могут выстрелить шесть раз с одной перезарядкой... Сплетники предпочитали жадно обсуждать подробности ссоры между молодым доном Хосе и его соперником-гринго.
Ходили слухи о ссоре между сеньоритой и ее любовником-гринго, а еще говорили, что юная сеньорита прошлой ночью молилась о том, чтобы Джос победил. Но были и другие слухи: например, о том, что горничная сеньориты не час назад передала розу и записку сеньору Аллену и снова пошла к своей хозяйке, напевая и улыбаясь. Воистину, не похоже, чтобы сеньорита молилась за Джоса! Сеньор Аллен сохранил розу. Смотри! Это был талисман, и он, несомненно, носил бы его на груди во время боя, где, как он надеялся, позже наденет золотую медаль, но вместо этого сложил бы руки на груди, пока падре служили бы за него мессу — если, конечно, над мертвым гринго вообще можно служить мессу! Это тщеславное заявление вызвало смех. Так они болтали, и время ожидания тянулось не так мучительно.
Опоздавшие искали свободные места, но не находили и были вынуждены довольствоваться тем, что могли занять на окрестных деревьях и крышах хозяйственных построек. Пеонов, которые первыми забрались на ненадежную крышу ближайшей конюшни, прогнали, чтобы освободить место для группы кабальеро из Салинаса, прибывших с опозданием. Это была всего лишь коррида, но коррида никогда не надоедает, даже если впереди ждут события посерьезнее. Ведь всегда есть вероятность, что лошадь может быть затоптана до смерти или что человек может погибнуть ужасной смертью. Такое случалось и может случиться снова. Так что опоздавшие карабкались, спешили и в конце концов обессиленно замерли на месте.
Наступил сезон неистовых криков, напряженных моментов, от которых перехватывало дыхание, и топот ног, грозивший обернуться катастрофой. В загон один за другим выпускали двух быков, которые ревели под градом острог и падали, отважно сражаясь до последнего.
Жаждущая крови толпа требовала продолжения. «Выводите медведя!» — кричали они. «Давайте посмотрим, как медведица сразится с большим быком, которого приберегли для боя!»
Теперь перед пикаро-вакеро, которые устраивали представление, стояла непростая задача. С верхней части загона над медвежьей клеткой они сдвинули дубовые ворота, закрывавшие вход в глинобитный загон. Через решетчатый потолок загона они выманили медведицу из берлоги и выпустили ее, злобную и угрюмую, на арену. (Сеньоры подоткнули яркие юбки, прикрыв коренастые лодыжки, и шепотом воззвали к своим святым покровителям, а сеньориты взвизгнули от страха, который был по меньшей мере наполовину искренним. Это была очень большая медведица, и выглядела она действительно свирепо, как будто ей ничего не стоит взобраться на глинобитную стену и сожрать целое переднее сиденье, полное трепещущей женственности! Роза вскрикнула и тут же успокоилась, когда Тересита напомнила ей, что у этих свирепых гринго в загоне много оружия.)
Медведица лишь бросила один полный ненависти взгляд на колышущуюся листву над головой. С обвисшей кожей и вялыми суставами, она проковыляла через загон, подняла свой заостренный нос, с отвращением втянула воздух, пропитанный запахом врагов, до которых она не могла дотянуться своими огромными лапами, и пошла дальше. Она обошла загон, ступая своими огромными, похожими на руки лапами так же бесшумно, как тени от листьев, которые отбрасывали целый угол и плясали по ее спине, когда она проходила мимо. Она вернулась в загон, где два ее детеныша скулили у решетки и с вожделением смотрели на нее, игриво склонив головы. (Тересита делилась с Розой, стоявшей рядом, что после того, как медведицу убьют, у каждой из них будет по медвежонку в качестве домашнего питомца).
Валенсия, Панчо и еще один мужчина изо всех сил пытались сдвинуть ворота другого загона. Это было непросто, потому что им приходилось работать сверху, а глинобитный загон был похож на пасть льва, в которой кружил медведь, и загон, который они пытались открыть, был не безопаснее: снизу на них сверкали налитые кровью глаза большого черного быка. Его дразнили комьями земли и мелкими камнями. Он сотрясал сами столбы в их гнездах, пытаясь дотянуться до своих мучителей, пока те не отступили, испугавшись, что он в ярости сломает себе рога и лишит их возможности увидеть алую кровь медведицы. Теперь он был в отличной боевой форме, и у него были оба рога, которыми он мог сражаться. Из его пасти текла пена гнева, он выгнул свою огромную шею и зарычал, бросая вызов всему миру. Дважды, когда ворота сдвигались на дюйм или два и скрипели от натуги, он так яростно на них набрасывался, что они снова заклинивали. На самом деле открыть дверь было так сложно из-за того, что ее так сильно трясло.
Валенсия, ухватившись за деревянную перекладину, потянул ее на себя. Ворота внезапно поддались и распахнулись, когда он потянул за перекладину. Бык, находившийся в дальнем конце загона, откуда он готовился к новому рывку, выскочил наружу и успел пробежать половину глинобитного загона, прежде чем понял, что свободен.
Медведица, остановившаяся в своем кружении и принюхивавшаяся к решетке, отделявшей ее от медвежат, развернулась и неуклюже приподнялась на задних лапах, угрожающе выставив вперед узкую морду. В двух-трех прыжках от нее остановился бык и уставился на медведицу, слегка раздосадованный тем, что она вдруг превратилась из врага-человека в седого великана с холма, которого инстинкт заставлял его бояться. В детстве он много раз убегал от гризли и, возможно, помнил об этом. Как бы то ни было, он напряг передние лапы, резко остановился и уставился на меня.
Все, кто затаил дыхание, разом выдохнули. Все, кто видел эту заминку, кричали быку, чтобы он продолжал и доказал свою храбрость. А бык, когда первый шок от удивления и отвращения прошел, угрожающе попятился, опустив голову и судорожно дергая хвостом из стороны в сторону. Медведица выпрямилась, демонстрируя свое неповиновение, и на дюйм подалась вперед. Больше она не двигалась, потому что ее тактика заключалась не в том, чтобы нападать, а в том, чтобы выжидать и использовать всю свою чудовищную силу.
Шея быка раздулась и изогнулась, глаза налились кровью. Его спина вздыбилась, и он ринулся вперед, словно валун, скатывающийся с горного склона, и ничто не могло его остановить.
Медведь мог бы увернуться и отбросить быка к стене. Люди надеялись, что он так и сделает, чтобы продлить зрелище. Но он этого не сделал. Он стоял и ждал, раскинув передние лапы, словно для объятий.
Голова быка, словно пуля, попавшая точно в цель, столкнулась с худощавой, неуклюжей серой фигурой; столкнулась и рухнула, кончик одного острого рога вонзился в жесткую шерсть на ее спине, а тело безвольно обмякло, придавив шею, которую она сломала одним мощным ударом сбоку. Какое-то время она тщетно пыталась вырваться, а потом затихла, как и сам бык. Так быстро и внезапно закончилось это зрелище.
После десяти секунд напряженного ожидания зрители заворчали, что все закончилось так быстро. Но, поразмыслив, они пришли к выводу, что именно эта быстрота приближает дуэль, и, облегченно вздохнув, стали вытягивать шеи, высматривая тех двоих, кто сразится насмерть на риатах.
Вместо этого вошел гринго, которого дон Андрес по глупости выбрал на роль мажордома, и встал посреди загона, спокойно ожидая, пока вакеро с помощью лошадей и риаты утащат туши быка и медведя.
Когда главные ворота захлопнулись за ними, Дейд поднял глаза на ту сторону загона, где калифорнийцы сбились в кучку, и поднял руки, призывая к тишине. Постепенно шум стих, как затихает грохот прибоя, превращаясь в едва различимый шепот, и Дейд начал говорить на звучном кастильском языке, который был привезен из Испании в чистом и нетронутом виде и еще не успел сильно исказиться под влиянием диалекта, на котором сегодня говорят потомки испанцев и который называют испанским.
«Сеньоры и сеньориты» (так он начал), «сейчас полдень, и многие из вас проделали долгий путь и устали. В саду вы найдете угощение для всех. Ваш хозяин, дон Андрес Пикардо, просит меня передать, что он будет вам очень признателен, если вы сочтете, что все это — для вашего удобства и удовольствия».
«Через два часа на открытом пространстве за этим загоном пройдут другие состязания, так что места, которые вы сейчас занимаете, будут удобны и для того, чтобы хорошо видеть поле. Будут проводиться соревнования по верховой езде, в которых смогут принять участие все желающие кабальеро, а призом станет красивая уздечка с серебряной отделкой, которую можно увидеть в конюшне». После скачек состоится состязание по набрасыванию лассо и связыванию диких быков, за победу в котором дон Андрес Пикардо, ваш хозяин, вручит приз — серебряную ленту для шляпы и шпоры. Также будут устроены скачки на быках; А призом для самого умелого наездника станет скирто с серебряным покрытием и красивым дизайном.
«Сразу после этих состязаний, — Дейд видел, как нарастает интерес в глазах слушателей, — состоится состязание с риатами между доном Хосе Пачеко и сеньором Джеком Алленом, американским вакеро из Техаса. В качестве приза за это состязание дон Андрес предлагает мерина Солано, четырехлетнего и необъезженного. Но дон Андрес ставит условие: победитель должен заарканить свой приз в этом загоне и объехать его у вас на глазах». Если его сбросят, приз достанется другому участнику, который также должен будет оседлать лошадь на ваших глазах. Если и он не сможет объездить этого жеребца, то конь вернется к дону Андресу, который оставит его себе в качестве верховой лошади!» Он подождал, пока аплодисменты, вызванные этим тонким юмором, постепенно стихли, и жестом попросил тишины, чтобы снова заговорить.
«Мне также поручено сообщить вам, что борьба будет вестись не только за приз, предложенный доном Андресом. Мне поручено объявить, что техасский вакеро, сеньор Джек Аллен, публично бросает вызов дону Хосе Пачеко в борьбе за золотую медаль, которая сейчас находится у дона Хосе». Сеньоры и сеньориты, я благодарю вас за то, что вы с таким вниманием отнеслись к моим словам, и прошу вас не отвлекаться, пока я рассказываю о видах спорта этим американцам, которые не понимают по-испански и которые также являются гостями дона Андреса Пикардо, вашего хозяина.
Он низко поклонился им, повернулся и рассказал торжественно внимающей толпе Билла Уилсона о том, что произойдет после пира. Он говорил кратко, чтобы не злоупотреблять вежливостью собравшихся. Закончив, он хотел было сказать еще что-то, но передумал и, полагаясь на то, что почти никто из испанцев не говорит по-английски, добавил предостережение.
«Надеюсь, вы все понимаете, — сказал он, — что мы заинтересованы в том, чтобы все прошло мирно. Мы рассчитываем на вас, чтобы, что бы ни случилось, не было никаких беспорядков. Такие вещи легче начать, чем остановить, и в качестве намека на то, что лучше всего поможет сохранить мир, я хочу сообщить, что вода на этом ранчо превосходная и ее можно спокойно пить!»
«Вода уходит, сынок, или я узнаю, в чем причина», — крикнул Билл Уилсон, и его сторонники энергично захлопали в ладоши в знак согласия.
«Это самое разумное из всего, что ты сказал, Билл, — одобрил Джерри Симпсон, стоявший рядом с Биллом. — Мы с близнецами при необходимости встанем на страже и проследим, чтобы намек был понят». Билл Уилсон одобрительно похлопал его по плечу.
Пока голодные искали место, где можно приготовить барбекю, в воздухе витала напряженная атмосфера. Дейд, на лице которого, несмотря на некоторые обнадеживающие обстоятельства, застыло мрачное предчувствие, медленно направился в свою комнату, где Джек, не проявлявший никакого интереса к происходящему, развалился на кровати с потухшей сигаретой в зубах и уставился в потолок.
Дейд окинул его взглядом, чтобы оценить степень его неприступности, устало вздохнул и раздраженно швырнул свое расшитое серебром сомбреро в угол.
«Черт!» — злобно выругался он, как будто его словарный запас был настолько скуден, что единственное ругательство могло передать все его эмоции, и тяжело опустился в мягкое кресло.
Прошло, наверное, две минуты в полной тишине, пока он по привычке сворачивал сигарету, которая была ему не нужна.
Затем Джек повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на Дейда.
«Мне бы хотелось, чтобы ты не принимала мои дела так близко к сердцу, — сказал он, и апатия боролась в нем с пониманием и признательностью к такому другу. — Мне было бы гораздо легче, если бы я не знал, что ты переживаешь за меня до смерти. И не стоит переживать, Дейд». Некоторые вещи просто сваливаются на человека, и их нужно принять, если мы хотим снова смотреть людям в глаза. — Он нетерпеливо повел головой и снова уставился в потолок. — Лучше уж умереть, чем быть трусом, — тихо сказал он.
"О, я знаю. Но ... мужчины — это просто звери в одежде на спине. Ты слышал, как они кричали некоторое время назад? Это было тогда, когда звери, такие же человеческие, какими они являются под кожей, дрались и убивали друг друга, чтобы эти орущие маньяки могли получить пару острых ощущений ". Он порылся в карманах в поисках спичек, нашел одну и мрачно чиркнул ею о подошву своего ботинка из телячьей кожи на высоком каблуке с вышитым верхом из желтого шелка на красном сафьяне.
«Вот от чего меня тошнит, — продолжил он. — Они будут сидеть и смотреть на вас двоих, злорадствуя над этим зрелищем…»
Его остановила резкая дробь костяшек пальцев по дубовой двери. Вошел Билл, довольно ухмыляясь.
— Слушай, я принимаю ставки пять к одному и шесть к одному на этого жирного борова, — ликовал он. — Иди и приведи его в порядок, Джек, и мы с них три шкуры сдерем! Все ребята приняли все ставки, какие только были, а старый дон, похоже, единственный из всех, кто не поставил все, что у него есть. Ставлю три к одному, что Джос даст тебе третий пас, сынок! Я, конечно, ни черта не смыслю в этом лассо, но я поставил на это, как и многие ребята, и теперь ставлю шесть к одному, что он тебя достанет! Хочешь сделать пару ставок вместе с Дейдом? Вот что я и хочу выяснить.
Дейд в ужасе отмахнулся обеими руками, его неожиданно возмутила мысль о том, что его могут обвинить в том, что он не подкрепляет свою дружбу не только верностью, но и деньгами, и он с кислой миной повернулся к Биллу. «У меня есть что-то вроде шестисот или восьмисот долларов, — сказал он. — Одолжите мне столько, чтобы получилось тысяча, и поставьте на кон. Берите любые ставки, черт бы их побрал». Это будут кровавые деньги, выиграешь ты или проиграешь, но — держись. Пусть не думают, что я боюсь дать ему отпор.
«Вот это разговор по душам! — одобрил Билл. — Пусть-ка они все выпьют, свиньи! А потом ребята посмотрят, как они будут кашлять. Думаю...» — он осекся и вышел, все еще ухмыляясь.
***
ГЛАВА XXIII
ДУЭЛЬ РИАТА
"They're riding the last bull," announced Dade, coming into the room again where Jack was dressing for the supreme test of the day. "I've got your plan for the ground explained to Valencia and Pancho, and Diego's shining Surry up till you can see your face in him. You ought to be thankful there's somebody on the lookout as faithful as that Injun. I just discovered he hasn't had a bite to eat since last night, because he wouldn't leave Surry long enough to get anything. I hope you're grateful."
"I am," said Jack shortly. "But I've no business to be. Right now I don't believe much in the sloppy whine of gratitude or the limber-backed prayer for mercy. Thankful or not, we get what we get. Fate hands it out to us; and we may as well take it and keep our mouths shut."
"That's the result of cooping yourself in here all day, just thinking and smoking cigarettes," grumbled Dade, himself worried to the point of nervous petulance. If he could have taken his own riata and fought also, he would have been much nearer his usual calm, humorous self.
"Say, I told Jos; the rules you suggested, and he agreed to every one like a gentleman. He just came, and Manuel with him leading the horse Jos; means to use; a big, black brute with a chest on him like a lion. His crowd stood on their hind legs and yelled themselves purple when they saw him come riding up."
"Well, that's what they've come for—to yell over Jos;." Jack held three new neckties to the light, trying to choose the one he would wear.
"Say—" Dade hesitated, looking doubtfully at the other.
"Well? Say it." Jack chose a deep crimson and flung the loop over his head as if he were arraying himself for a ball.
"It may be some advantage to know ... I've watched Jos; lasso cattle; he always uses—"
"Step right there!" Jack swung to face him. "I don't want to know how Jos; works with his riata. He don't know any of my little kinks, don't you see? I never," he added, after a little silence, "started out with the deliberate intention of killing a man, before. I can't take any advantage, Dade; you know that, just as well as I do." He tried to smile, to soften the rebuff—and he failed.
Dade went up and laid a contrite hand upon his shoulder. "You're a better man than I am, Jack," he asserted humbly. "But it's hell for me to stand back and let you go into this thing alone. I've got piles of confidence in you, old boy—but Jos; never got that medal by saying 'pretty, please' and holding out his hand. The best lassoer in California means something. And he means to kill you—"
"If I'll let him," put in Jack, stretching his lips in what passed for a grin.
"I know—but you've been off the range for two years, just about; and you've had a little over three weeks to make up for that lost practice." His eyes caught their two reflections in the glass, and something in Jack's made him smile ruefully. "Kick me good," he advised. "I need it. I've got nerves worse than any old woman. I know you'll come out on top. You always do. But—what'n hell made you say riatas?"
"What'n hell made you brag about me to Manuel?" Jack came back instantly, and was sorry for it when he saw how Dade winced. "Honest, I'm not a bit scared. I know what I can do, and I'm not worrying."
"You are. I never saw you so queer as you have been since I came back. You're no more like yourself than—"
"Well—but it ain't the duel altogether." Jack hesitated. "Say, Dade! Did—er—did Teresita take in all the sports? Bull fight and all?"
"Yes. She and that friend of hers from the Mission were in the front row having the time of their lives. Is that talk true about—" Dade eyed him sharply.
"You go on and get things ready. In five minutes I'll expect to make my little bow to Fate."
Outside in the sunshine, men waited and clamored greedily for more excitement. All day they had waited for the duel, at most merely appeased by the other sports; and now, with Jos; actually among them, and with the wine they had drunk to heat their blood and the mob-psychology working its will of them, they were scarce human, but rather a tremendous battle beast personified by dark, eager faces and tongues that wagged continually and with prejudice.
A group of spur-jingling vaqueros, chosen because of their well-broken mounts, rode out in front of the adobe corral and the expectant audience, halted and dispersed to their various stations as directed by Dade, clear-voiced, steady of glance, unemotional, as if he were in charge of a bit of work from habit gone stale.
He might confess to "nerves" in private; in public, there were men who marveled at his calm.
Riatas uncoiled and with each end fastened to a saddle horn, the vaqueros filed out from the corral in two straight lines, with Dade and Valencia to lead the way. When they were placed to Dade's liking, the riatas fenced in a rectangle two hundred yards long, and one-third that distance across. At each riata length, all down the line, a vaquero sat quiet upon his horse, a living fence-post holding the riata fence tight and straight. Down the middle of the arena thus formed easily with definite boundaries, peons were stretching, upon forked stakes, a rope spliced to reach the whole six hundred feet—save that a space of fifty feet was left open at each end so that the combatants might, upon occasion, change sides easily.
Twice Dade paced the width of the area to make sure that the dividing line marked the exact center. When the last stake was driven deep and the rope was knotted securely in place, he rode straight to the corral and pulled up before the judges' stand for his final announcement.
It was a quiet crowd now that he faced. A mass of men and women, tense, silent, ears and eyes strained to miss no smallest detail. He had no need to lift his hand for their attention; he had it—had it to the extent that every man there was unconscious of his neighbor. That roped area was something new, something they had not been expecting. Also the thing Dade told them sounded strange to these hot-blooded ones, who had looked forward to a whirlwind battle, with dust and swirling riatas and no law except the law of chance and superior skill and cunning.
"The two who will fight with riatas for the medalla oro and for the prize which Don Andres offers to the victor," he began, "have agreed upon certain rules which each has promised to observe faithfully, that skill rather than luck may be the chief factor in the fight. These are the rules of the contest:
"None but those two, Don Jos; Pacheco and Se;or Allen, will be permitted within the square we have marked off for them after the first signal shot is fired. They will toss a coin for first position and will start from opposite ends of the ground. At the signal, which will be a pistol shot, they will mount and ride with the center rope between them. Upon meeting"—he stopped long enough for a quick smile—"they will try what they can do. If both miss, they will coil their riatas and hang them from the horn, and ride on to the end; there they will dismount and wait for the second signal for starting.
"They will repeat these maneuvers until the contest is decided, one way or the other, but at no time will they start before the signal is given.
"Remember, no one else will be permitted inside the line, at any time; also, neither of the contestants may pass the dividing line unless he has the other at his mercy—when—he may cross if he chooses." It cost Dade something, that last sentence, but he said it firmly; repeated the rules more briefly in English and rode out of the square, a vaquero slackening the first riata of the line to leave a space for him to pass. And as he went, there was nothing in his manner to show how ticklish he felt the situation to be.
Only, when he came upon Jack, just riding out from the stable upon Surry, his lips drew tight and thin. But he merely waved his hand and went on to tell Jos; that he wanted Manuel to give the signals, for then all would be sure that there would be no unfairness.
He was gone perhaps two minutes; yet when he returned with Manuel glowering beside him, that fenced area was lined four deep with horsemen all around; and so had they segregated themselves instinctively, friend with friend, that the northern side was a mass of bright colors to show that there stood the Spanish caballeros; and opposite them, a more motley showing and yet a more sinister one, stood the Americanos, with Bill Wilson pressed against the rope half-way down the line, and beside him big Jerry Simpson, lounging upon Moll, his black mule.
Instinctively, Dade rode around to them, beckoning Manuel to follow; and placed him between Jerry and Bill; explained that Manuel was to fire the starting signals, and smiled his thanks when Jerry promptly produced one of his "twins" and placed it in Manuel's hands.
"P'int her nose in the air, mister, when you turn her loose," he advised solemnly. "She's loaded fur b'ar!"
"Keep your eyes open," Dade warned Bill Wilson when he turned to ride back; and Bill nodded understandingly. Bill, for that matter, usually did keep his eyes open, and to such purpose that nothing escaped them.
Back at the corral, Dade saw Jack waiting upon Surry in the shade of the adobe wall until the moment came for entering the arena. Near to him, Jos; calmed his big, black horse and waited also, cold hauteur the keynote of his whole attitude. Dade waved his hand to them, and they followed him into the empty rectangle. From the crowd came a rustle as of a gust of wind through tree-tops; then they were still again, watching and waiting and listening.
Those for whom they had watched all day at last stood side by side before them; and the picture they made must have pleased the most exacting eye that looked down upon them.
For Jos; was all black and silver, from the tasseled, silver cord upon his embroidered sombrero to the great silver rowels of his spurs. Black velvet jacket, black velvet breeches with silver braid glistening in heavy, intricate pattern; black hair, black eyes—and a black frown, withal, and for good reason, perhaps. For, thinking to win a smile from her who had sent the glove and the message, Jos; looked towards the nearest and most comfortable seat, where Teresita sat, smiling and resplendent, between her mother and Rosa. He had looked, had Jos;, and had seen her smile; but he saw that it was not at him she smiled, but at Jack. It is true, the smile may have been merely scornful; but Jos; was in no mood for nice analysis, and the hurt was keen enough because she smiled at all, and it made his mood a savage one.
Jack was all white and red save for the saddle, which was black with silver trimmings; and Surry, milk white from ears to heel, served to complete the picture satisfyingly. Diego must have put an extra crimp in mane and tail, for the waves were beautiful to behold; he had surely polished the hoofs so that they shone; and nature had done the rest, when she made Surry the proud, gentle, high-stepping animal he was. Jack wore breeches and jacket of soft, white leather—and none but Bill Wilson knew what they had cost in time, trouble, and money. A red, silk sash was knotted about his middle; the flaming, crimson tie fluttered under his chin; and he was bareheaded, so that his coppery hair lifted from his untanned forehead in the breeze, and made many a se;orita's pulse quicken admiringly. For Jack, think what you will of him otherwise, was extremely good to look upon.
"Heads for Don Jos;!" A Mexican dollar, spun high in air from Dade's fingers, glittered and fell straight. Three heads bent to see which side came uppermost, and thousands of necks craned futilely.
"Don Jos; will choose his starting-point," Dade called out. "But first the two will lead their horses over the ground, so that they may make sure that there are no holes or stones to trip them."
Even in that preliminary, they showed how differently two persons will go about doing the same thing. Jos;, trailing immense, silver spur-rowels, walked with the bridle reins looped over his arm, his eyes examining critically every foot of the ground as he passed.
Jack, loosening his riata as he dismounted, caught the loop over the high horn and let the rope drop to the ground. He wore no spurs; and as for Surry, he had no bridle and bit, but a hackamore instead.
Jack threw the reins over the neck of the horse. "Come, old fellow," he said, quite as if he were speaking to a person, and started off. And Surry, his neck arched, his ears perked knowingly, stepped out after him with that peculiar, springy gait that speaks eloquently of perfect muscles and a body fairly vibrating with energy; the riata trailed after him, every little tendency towards a kink taken out of it.
"Dios! What a caballo is that white one!" Dade heard a Salinas man exclaim, and flushed at the praise.
Back they came, Jack and Surry, with Jack ten feet in advance of the horse; for Jos; had chosen to remain at the southern end, with the sun at his left shoulder. Jack, for all his eagerness to begin, found time to shake hands with Bill and say a word to some others as he passed—and those eyes up there that watched did not miss one single movement.
"Look, you! The gringo is telling his friends adios while he may!" some one shouted loudly from across the arena; and a great laugh roared from the throats that were dark, and handclapping at the witticism made the speaker a self-conscious caballero indeed.
At the corral, which was his starting-point, Jack took up the dragging riata, and with his handkerchief wiped off the dust while he coiled it again; hung it over the saddle horn and waited for the signal.
He was scowling now at certain remarks that came to his ears from the seats, with titters and chuckles to point their wit. But he sent a cheering eye-signal to Dade, whose face was strained and noticeably white under the tan.
Half-way down the line, among the Americans, there was a little stir, and then a pistol barked with that loud crash which black powder makes. Jack, on the instant when the smoke curled up in a little, balloon-like puff, turned and leaped into the saddle. The duel of riatas was begun.
CHAPTER XXIV
FOR LOVE AND A MEDAL
Down the roped lane thundered Jos;, whirling his riata over his head till the loop had taken full twenty of the sixty feet of rawhide.
Galloping to meet him, Jack gave his rope a forward, downward fling and formed a little loop—a loop not one-third the size of Jos;'s—and held it dangling beside Surry's shoulder. So, at the very start, they showed themselves different in method, even though they might be the same in skill.
They met, with fifteen feet between them as they flashed past. Jos; flung out his lifted hand. The loop hissed and shot straight for Jack's head.
Jack flung out his little loop, struck the big one fairly, and threw it aside. Even so, the end might have caught him, but for the lengthening lunge which Surry made in mid-air. The loop flecked Surry's crinkled tail and he fled on to the far end and stopped in two short, stiff-legged jumps.
he coiled it again; hung it over the saddle horn and waited for the signal.
He was scowling now at certain remarks that came to his ears from the seats, with titters and chuckles to point their wit. But he sent a cheering eye-signal to Dade, whose face was strained and noticeably white under the tan.
Half-way down the line, among the Americans, there was a little stir, and then a pistol barked with that loud crash which black powder makes. Jack, on the instant when the smoke curled up in a little, balloon-like puff, turned and leaped into the saddle. The duel of riatas was begun.
***
Гринго, часть 21-23
© Copyright: Вячеслав Толстов, 2026
Свидетельство о публикации №226052801248
Свидетельство о публикации №226052801248
Рецензии