Глава 24

ЗА ЛЮБОВЬ И МЕДАЛЬ
Джос мчался по канату, размахивая риатой над головой, пока петля не растянулась на все шестьдесят футов сыромятной кожи.
Джек, скачущий ему навстречу, бросил свою веревку вперед и вниз, образовав небольшую петлю — в три раза меньше петли Джоса, — и держал ее, покачиваясь, рядом с плечом Сарри. Таким образом, с самого начала они показали, что их методы отличаются, хотя в мастерстве они могут быть равны.
Они встретились на расстоянии пятнадцати футов друг от друга и пронеслись мимо. Джос выбросил руку. Петля зашипела и полетела прямо в голову Джека.
Джек выбросил свою маленькую петлю, удачно попал в большую и отшвырнул ее в сторону. Но даже так петля могла бы его схватить, если бы Сарри не сделал длинный рывок в воздухе. Петля зацепилась за скрученный хвост Сурри, и он бросился в дальний угол, остановившись двумя короткими прыжками на негнущихся лапах.
Джек свернул свою риату и соскользнул с лошади, услышав, как кабальеро восхваляют Хосе. Но его это нисколько не задело. За один бросок он изучил технику Хосе: большую петлю, замах над головой — прямой, стремительный, как пуля, смертоносный. Теперь он понял, что хотел сказать ему Дейд, — что ему жизненно необходимо знать. И — он ухватился за эту мысль — Хосе еще не знал его метода.
Выстрел — и он снова в воздухе, на своей маленькой петле. Джос, словно огромная черная птица, летел на него, замахнувшись большой петлей. Когда они приблизились друг к другу, он увидел, что Джос оскалился в ненавистной ухмылке. Он ждал, держа свою маленькую петлю наготове, чтобы метнуть ее, как только представится возможность.
Джос; поторопился. Огромный обруч из сыромятной кожи просвистел и полетел вниз по дуге, словно стремительный ночной ястреб. Сэрри не сводил с него глаз. Он видел, куда полетит обруч в следующий раз, и прыгнул в сторону, так что обруч упал в пыль рядом с его носом. Он снова увернулся, чтобы Хос, дернув его за ногу, не сбил его с ног, и продолжил путь, торжествующе вскинув седую голову. Это была игра, которую он знал, — игра, в которую Диего много раз играл с ним, к неудовольствию пеона.
«Дьявол, а не конь, этот белый!» — раздался раздосадованный голос среди вакеро, столпившихся у канатов так, что они прогнулись внутрь.
"Ха! Дьявол или нет, но эти двое белых падут! Видели, как на них смотрел Хос, когда проходил мимо? Он играл с ними на потеху народу. Смотрите! Я ставлю на третий бросок. В следующий раз — как решит Хос —
щелчок выстрела оборвал хвастливые речи этого вакеро. Это был третий бросок, и если бы Хос промахнулся, то потерял бы много испанского золота.
«Трое на одного, сынок», — напомнил Билл Уилсон, когда Джек проскакал мимо, держа в руках маленькую петлю, которая, казалось, была готова к полету, но на самом деле таковой не являлась. Джос приближался, его большая лошадь рвалась из испанской уздечки, высоко вскидывая колени при каждом прыжке, словно олень, продирающийся сквозь заросли. И вот уже над его головой запела свою боевую песню огромная петля из сыромятной кожи, издав тихое «у-у-у», прежде чем он отпустил ее в полет.
Он целился точно в цель, но Сарри тоже хорошо чувствовал расстояние. Он не свернул в сторону, а просто напряг все мышцы и резко остановился. В этот момент мимо него пронеслась черная лошадь, и Джек, подняв руку, быстро раскрутил петлю, чтобы освободить ее, и бросил назад.
Он выстрелил прямо из-за плеча, и пуля, скуля, полетела за ним, стремясь достать его — сила броска уносила ее все дальше, дальше... Джос услышал скулеж за спиной, быстро оглянулся и подумал, что успеет натянуть поводья. Он наклонился еще ниже — так низко, что его щека коснулась развевающейся черной гривы лошади. Он ударил шпорами, но было уже поздно.
Петля сузилась — она растянулась настолько, насколько позволяли шестьдесят футов сыромятной кожи. Петля опустилась и обхватила вытянутую голову вороного жеребца; быстро скользнула назад и схватила Джоса; когда жеребец дернулся и резко развернулся, петля затянулась и прижала щеку Джоса к черной гриве.
Черная лошадь споткнулась и попыталась отпрянуть, белая напряглась, сопротивляясь натяжению веревки. Вместе они едва не прикончили Джоса — раз и навсегда. Со стороны белых мужчин раздался оглушительный выстрел из пистолета.
«Слабак, Сарри!» Джек, лежавший на земле, увидел багровое лицо своего врага. «Слабак, дьявол!»
Ему нужно было пробежать почти 18 метров, и Джос задыхался прямо у него на глазах. Задыхался, потому что мгновенная реакция Сюрри была сведена на нет лошадью Джоса, которая при первом рывке риаты развернулась в противоположную сторону и невольно попятилась, натянув поводья. Испанская уздечка жестоко резала ему рот, и Джос, отчаянно цепляясь за поводья, не мог ослабить мучительное напряжение.
Прошло несколько ужасных секунд, и вот Джек догнал их, схватил лошадь за уздечку и остановил ее. Кровь, вытекшая из раны, нанесенной жестокой уздечкой, когда лопата вонзилась глубоко в тело, окрасила белую одежду Джека в красный цвет.
"Слак, Сарри! Давай!" — крикнул он, и его голос дрожал от напряжения. И когда сыромятная петля ослабла, он освободил Джоса от смертельной удавки и увидел, что она прожгла кожу на шее с той стороны, где соприкасалась с телом. Шестипрядная риата может быть довольно опасным оружием, решил он, развязывая ее и отбрасывая в сторону.
Джос, впервые сумев перевести дух, попытался выпрямиться в седле, но пошатнулся и упал бы навзничь, если бы Джек не подхватил его. Так он и вел его, потрясенного, задыхающегося, безоружного противника, через небольшое пространство, отделявшее их от дона Андреса и четырех других испанских джентльменов, сидевших у средних ворот загона.
«Браво!» — раздался нежный девичий голос, и к ногам Джека упала кроваво-красная роза, источающая аромат. Он бросил на нее холодный взгляд и оставил лежать на земле. Через мгновение черный конь равнодушно раздавил ее копытом, а Джек повернулся к судьям.
«Сеньоры, я представляю вам дона Хосе Пачеко».
Состязание закончилось так внезапно, что наездники, помогавшие возвести ограду для риаты, застыли на своих местах, словно им предстояло участвовать в еще одном раунде. После выстрела из пистолета и возгласа девушки, крикнувшей «молодец», зрители притихли в ожидании.
Затем Хосе, обессиленно сидящий на коне, поднял руку, которая слабо дрожала. Его пальцы нащупали что-то на груди, и он протянул сияющую золотую медаль — медаль с бриллиантами, которые отражали солнечный свет, так что безделушка сверкала в его руке.
«Сеньор, — хрипло произнес он, — медаль — она ваша».
Джек посмотрел на него, потом на склонившиеся над столом хмурые лица судей, потом на Тереситу, которая наблюдала за ними, приоткрыв красные губы и тяжело дыша, потом снова странно посмотрел на Джоса, который все еще тяжело дышал и протягивал ему золотую медаль. За очень короткое время Джек успел многое обдумать.
«Мне не нужна ваша медаль, — сказал он. — Пусть какой-нибудь калифорниец сразится с вами за нее, если хочет. Это не для гринго».
Возможно, в его речи и манерах сквозила театральность, но он был совершенно далек от подобных намерений, а люди, стоявшие перед ним, были настоящими актерами. Он получил свою награду в виде «браво» и аплодисментов, последовавших за изумленным молчанием. «Gracias!» — воскликнули они, импульсивно выражая свою благодарность за его щедрость.
— Я заберу лошадь, которую вы предложили в качестве приза, дон Андрес, — продолжил Джек, когда его наконец услышали. Ждать ему пришлось недолго, ведь аплодисменты в честь чужеземца длятся недолго. — И я оседлаю ее, как только вы пожелаете.
— Да! Давайте посмотрим, как он оседлает этого кабальо! — кричала непостоянная толпа. «По чистой случайности он выиграл дуэль, но отказался от медали, потому что знал, что победа была нечестной. Где тот желтый конь, на котором никто не ездил? Пусть он покажет нам, что может сделать с этим желтым конем!»
Дейд, ликующе проталкиваясь к нему, увидел, как в глазах Джека вспыхнул гнев из-за их непостоянства.
"Я покажу тебе!" — крикнул он. "Хорошо, что ты увидишь, как надо держаться в седле! Тогда приведи желтого жеребца. Вот увидишь, я покажу, на что способен."
— Иди сюда, Сурри, — позвал Дейд, и белая лошадь подошла к нему и игриво пощипала его чапарехо из медвежьей шкуры. — Солано в маленьком загоне, вон там, за большим. Я принесу твое седло...
«Мне не нужно седло. Я поеду без седла, с веревкой на морде. Дай мне свои шпоры, ладно? Ты слышал, что они сказали, будто я выиграл дуэль по чистой случайности?» Я покажу этим выскочкам, на что способен гринго!» Он говорил по-испански, чтобы показать, что ему плевать на их мнение, и презрительно поджимал губы в ответ на насмешки, которыми они его осыпали. Насмешки и поддразнивания, а также завуалированные угрозы, когда те, кто сделал крупную ставку на дуэль, начали мысленно подсчитывать свои потери.
Он стоял в глинобитном загоне, сжимая в руке скрученную риату, в шпорах, как у Дейда, и ждал, пока Солано, взметнув шпорами воздух, не выбежит из загона, где ждал, пока его выпустят на бой с гризли, большой бык.
"Он говорит, что оседлает этого сатанинского отродья без седла!" — насмехался грубый от вина голос. "Хвастун, посмотрите, как он стоит!" Он боится даже лассо натянуть на этого желтого!
Джек действительно действовал размеренно. Он стоял неподвижно, пока лошадь дважды обходила его вокруг, высоко подняв голову и хвост. Когда Солано с размаху подъехал к дальней стороне загона, Джек повернулся к Дейду и Валенсии, которые стояли на страже у главных ворот, перегородив проход лошадьми.
«Смотрите, чтобы там было чисто», — сказал он им. «Скорее всего, я выйду из игры, когда придет время».
Услышав это, те, кто его слышал, презрительно рассмеялись. «Гринго, тебе никогда не оседлать его до самых ворот — даже если ты сядешь ему на спину! Дважды дьявол не принесет тебе удачи», — кричали они, занимая самые выгодные позиции.
Джек, спокойно стоявший в центре, улыбнулся им и сделал сальто вниз и вперед, образовав небольшую петлю, к которой он, похоже, питал слабость. Он подбросил эту петлю вверх, прямо над головой, — со стороны казалось, что это небрежный бросок. Его рука начала вращаться на гибком запястье, и петля из сыромятной кожи, словно живой штопор, поднималась все выше и выше, становясь все больше.
Солано фыркнул, и этот звук прозвучал как выстрел в гробовой тишине, пока тысячи людей наблюдали за этим чудом — риатой из сыромятной кожи, которая, казалось, сама по себе взмыла в воздух.
Петля диаметром добрых три метра закружилась горизонтально над его головой. Он разматывал веревку до тех пор, пока в руке не осталось совсем немного, чтобы он мог управлять остальными витками. Его рука сделала быстрое движение в сторону, петля опустилась и легла на голову Солано.
Джек отступил на шаг и приготовился к рывку, перекинув риату через бедро в «бедерном хвате», который ковбои используют сегодня, когда отвязывают лошадь от земли. Солано сделал один испуганный рывок и замер, дрожа от удивления.
То, что Джек ничего не смыслил в верховой езде, сыграло ему на руку: лошадь замерла от удивления. Джек сделал рывок, и риата обвилась вокруг морды Солано, а сам он медленно приближался к нему, перебирая руками по натянутой риате, как моряк, взбирающийся по канату.
Солано попятился, тщетно замотал головой, фыркнул и закатил глаза — все это были лишь проявления недовольства, которые никак не мешали Джеку осуществить задуманное. Через пять минут маневров, в ходе которых Джек вцепился пальцами в гриву цвета ириски, он запрыгнул на Солано и приземлился прямо на его округлую спину, после чего начал быстро наматывать на руку свисающую риату.
«А ну, с дороги!» — крикнул он и пришпорил Солано, когда тот, взмыв в воздух, приземлился на передние копыта. Они пулей вылетели из загона и понеслись по открытому пространству, где произошла дуэль, а Дейд и Валенсия отчаянно пытались их догнать.
Прошло долгих десять минут, прежде чем Солано вернулся в строй, раздраженный, но признавший мастерство Джека — по крайней мере, на какое-то время. Он вернулся к угрюмой публике, за исключением американцев, которые приветствовали его со своей стороны загона.
"Он сущий дьявол, этот голубоглазый!" - неохотно говорили друг другу туземцы, но они были упрямы и не подбадривали друг друга. "Видели вы когда-нибудь, как он бросал риату? Не Джос; сам Пачеко когда-либо совершал столь невозможные поступки; поистине дьявол сидит в этом гринго". Так они перешептывались между собой, когда он вернулся в загон и, смеясь, соскользнул с потной спины Солано.
«Можешь оставить себе своего Сурри!» — хвастливо крикнул он Дэйду, который первым добрался до него. «Дай мне месяц, чтобы его объездить, и этот желтый конь будет почти так же хорош, как твой белый. Я лучше возьму его, чем сорок золотых медалей!»
— Сеньор, — это был Хос, с повязанным на шее белым платком, он вышел вперед из-за спины дона Андреса, — сеньор, мне жаль, что я вас не убил, но я восхищаюсь вашим мастерством и хочу поблагодарить вас за щедрость. Медаль не моя, хоть вы и отказываетесь от нее. Поскольку я нашел того, кто лучше меня, дон Андрес оставит медаль себе, пока я или кто-то другой не завоюет ее по праву. За мою жизнь, которую ты тоже отказался забрать, я... не могу тебя отблагодарить.
Джек пристально посмотрел на него. «Ты еще меня поблагодаришь, — мрачно сказал он, — позже».
Лицо Джоса побелело. "Сеньор, вы же не имеете в виду..."
"Именно это я и имею в виду."
"Но, сеньор..." Бывают моменты, когда гордость покидает даже самого гордого человека и он становится слабым до глубины души; слабым и униженным до предела.
Большой Джерри Симпсон спас ситуацию от того, чтобы она стала невыносимой. Джерри подъехал к ним, и огромные уши Молл торжественно захлопали, возвещая о его приближении. Он прекрасно понимал, что его появление вызвало любопытство у всех, кто его видел.
Джерри вел Мануэля за ухо. Руки Мануэля были связаны за спиной красной банданой Джерри. Губы Мануэля были растянуты в хищной улыбке, а глаза потемнели от бессилия.
— Ну и ну, — протянул Джерри, подходя к небольшой группе, — что вы хотите сделать с этим стрелком, который выстрелил в Джека? Некоторые из тех, кто был там, хотели вывести его и повесить, но мне не хотелось отвлекать внимание от выступления Джека — оно было очень интересным. Билл Уилсон сказал, что мне лучше позвать его сюда и спросить у вас, ребята, что вы думаете по этому поводу. Билл говорит, что эта шайка бездельников может поднять шум, если агония затянется, но мы сделаем все, что вы скажете. — Свободной рукой он набил трубку табаком и смачно сплюнул в пыль.
— Что до меня, — лениво протянул он, — я готов помочь его вздёрнуть. Он провернул самую грязную аферу из всех, что я видел, и сделал это намеренно. Я всё время следил за ним и видел, что он не собирался стоять в стороне и смотреть, как Джек обделывает свои делишки. Он был хитрецом, но, черт возьми! Теперь я понимаю, почему он держал ружье наготове.
— Отпусти его, — внезапно перебил его Дейд. — Мы не хотим нарываться на неприятности, Джерри. Может, его и нужно повесить, но мы не можем позволить себе поступить с ним так, как он того заслуживает. Сейчас они на взводе: они много потеряли на дуэли и выпили столько вина, что мул захлебнулся бы. Отпусти его. Я не шучу, — добавил он, заметив зарождающееся недовольство на обветренном лице Джерри. — Сегодня здесь командую я. Он никого не ударил, и я начинаю думать, что мы сможем прожить этот день без особых проблем, если не будем горячиться.
— Ва-аль... — Джерри задумчиво почесал щетинистую челюсть свободной рукой и посмотрел на своего пленника. — Тогда я как следует его отшлепаю, чтобы научить хорошим манерам. Я хотел сделать это еще вчера утром, когда он пытался прогнать Боули, Лейфайета и Уильяма Пенна. Я потерял два часа рабочего времени, споря с ним. Я сейчас же с него шкуру спущу.
Он уговорил Молл отвернуться и увел Мануэля подальше от женщин, чтобы те не были шокированы его поступком. На прохладной стороне самого дальнего сарая он действительно задал Мануэлю «хорошую взбучку». После этого он снова затянулся табаком, подошел к Молл, лениво отмахиваясь от мух, сел на лошадь и спокойно поехал домой к своей Мэри. Билл Уилсон, собрав их выигрыш и свой собственный, отправился на поиски Дейда и Джека, которые лежали в тени платана, чуть в стороне от толпы, и громко обсуждали последние события. С облегчением вздохнув, избавившись от назойливого жужжания, Билл плюхнулся рядом с ними и достал из внутреннего кармана сигару.
— Послушай, — начал он, откусив кончик сигары и облизав его языком. — Эти живодеры терпеть не могут признавать свои проигрыши! Некоторые ставки я так и не смогу отыграть, но у меня их много — хватит, чтобы расплатиться за то, что я сюда спустился. — Он перевернулся на спину, закурил и уставился на пятнистые ветви дерева. Потом о чем-то задумался и приподнялся на локте, повернувшись к Джеку.
"Са-ай, мне казалось, ты говорил, что убьешь этого жирного," — недоверчиво спросил он.
Джек пожал плечами, сделал две длинные затяжки и выпустил одно из своих любимых колечек дыма. «Да, убил». Он облизнул губы и выпустил еще одно колечко. «По крайней мере, я убил его гордость».
Билл хмыкнул, снова лег и уставился на широкие листья платана. «Будь прокляты кошачьи глаза моей старшей сестры, если я когда-либо видел что-то подобное!» — внезапно воскликнул он и с наслаждением закрыл глаза.
От мангалов доносился аппетитный запах жарящейся говядины; громкие голоса обменивались добродушными шутками, и однажды они услышали, как толпа разразилась хохотом. С большой площадки, устроенной под сенью раскидистых дубов рядом с внутренним двориком, доносилось ритмичное «плюнк-плюнк-плюнк» арфы, готовящейся к танцам, и пронзительный смех стройных сеньорит. Тени на склоне перед троицей становились все длиннее и длиннее. Скрипка зазвенела в унисон, струны арфы подхватили мелодию.
"Вы, ребята, собираетесь потанцевать, не так ли?" Лениво осведомился Билл, когда от его сигары наполовину остался пепел и дым. — Джек, здесь, может найти столько помощников, что его хватит на неделю - судя по взглядам, которые эти испанские девчонки строили ему после дуэли и побоища с лошадьми.
- Эй! Как насчет той девчонки из Пикардо с нахальными глазами? Я весь день не видел, чтобы вы с ней разговаривали, а уж как ты увивался вокруг нее, когда я был здесь раньше...
— Послушай, Джек, — перебил его Дейд, в котором дипломатия взяла верх над вежливостью, — я и представить себе не мог, что у тебя хватит наглости продемонстрировать свой фирменный бросок штопором перед всей этой толпой. После двух лет без практики ты рисковал выставить себя на посмешище! Видишь ли, Билл, — нарочито многословно объяснил он, — тот бросок, который он сделал, поймав лошадь, был лучшим трюком с веревкой, который я видел сегодня. Не думаю, что в толпе найдется еще хоть один человек, который смог бы так сделать, и, скорее всего, они даже никогда раньше такого не видели! Я знаю, что, кроме Джека, только один человек мог это делать. Джек всегда этим занимался, когда нам было нечем заняться, и я знаю, что ему приходилось держать руку на пульсе, иначе он бы все испортил. Конечно, — признал он, — ты не промахнулся, но если бы промахнулся... Ух ты! — он покачал головой, представив такую возможность.
Джек ухмыльнулся. «Не буду говорить, сколько лунного света я потратил, тренируясь в саду, пока все остальные спали. Думаю, за последние три недели я прокрутил этот штопор раз пять тысяч!»
«Твое место, — поддразнил его Дейд, — на сцене. Ты любишь создавать сенсации, и у тебя это получается лучше, чем у кого бы то ни было…»
— Сеньоры, — Диего торопливо вышел из тени позади них. — Покровитель просит вас почтить его своим присутствием и отобедать с ним сегодня вечером. Он надеется увидеть вас через полчаса. Дон Хосе Пачеко тоже будет рад встрече с сеньорами, если сеньоры соблаговолят встретиться с ним и отобедать в его компании. Покровитель, — добавил Диего, и в его задумчивых черных глазах мелькнуло что-то похожее на искорку, — желает, чтобы я передал вам глубочайшее сожаление сеньоры и сеньориты о том, что они не смогут присутствовать.
Все трое переглянулись, и в глазах Билла медленно забрезжил свет понимания.
"Передайте хозяину, что мы польщены приглашением и с радостью его примем," — ответил за всех Дейд, быстро оценив ситуацию. "Джек, сними с них эту грязную одежду и надень что-нибудь приличное. Да ладно тебе, Билл, полчаса — вполне достаточно, чтобы собраться.
До дома они шли молча. Затем Дейд, шедший между ними, внезапно хлопнул каждого по плечу.
«Да я готов на радостях накричать на весь мир!» — ликовал он. «После этого я перестану о чем-либо беспокоиться. Сколько ночей я провел без сна, изводя себя из-за этой чертовой фиесты — или, скорее, дуэли! А все складывается как нельзя лучше».
«Джек, я до смерти горжусь тобой, и это факт. С твоим-то характером я как раз и ждал, что ты нарвешься на неприятности. Но, судя по тому, как ты себя вел, я не думаю, что кто-то здесь, кроме Мануэля, затаил на тебя обиду, даже несмотря на то, что они потеряли кучу денег на этом бое». И все это из-за того, как ты себя вел, старина, — как принц! Просто — как — проклятый принц!
— О, я не знаю, — Джос и сам держался довольно сдержанно. Вы должны признать, что именно Джос разрядил обстановку. Я рад... — он не закончил фразу, и они были достаточно тактичны, чтобы не настаивать.
Теплый солнечный свет, и костры, превратившиеся в унылые обугленные угли и серый пепел; теплый солнечный свет, и глаза, отяжелевшие от пресыщения. Снова заскрипели повозки, запряженные волами, и их поскрипывание постепенно стихло, пока толстопузые се;оры тащились домой, к однообразной жизни, а се;орита дремали, мечтали и улыбались своим мечтам.
В загонах для скота кавалеры с красными от недосыпа глазами раздраженно ругали лошадей, которых седлали. Во внутреннем дворике дон Андрес с достоинством прощался с гостями, которые все еще оставались. Арфа на помосте была накрыта чехлом и безмолвствовала, а дубовый пол потемнел от долгих шагов в туфлях на шпильках. Праздник ускользал из настоящего в прошлое, где он еще долго будет жить в розовом свете воспоминаний.
В розарии послышался топот маленьких ножек. Где-то хлопнула дверь, заглушив рыдания. Сеньорита — юная и прекрасная сеньорита, которая всю жизнь делала все по-своему, — в гневе убежала в свою комнату, потому что на этот раз ее улыбки не растопили лед, сковавший ее сердце.
Се;орита швырнула что-то на пол и растоптала своими маленькими туфельками. Это была роза, кроваво-красная и увядшая, но все еще источающая аромат; роза, точная копия той, на которую ступила копытом черная лошадь Джоса на арене. Она разорвала записку на мелкие кусочки пальцами, которые еще горели от пощечины, данной ею Диего, который ее принес. Она отбросила от себя обрывки бумаги, и почерк на них был изящным и женственным — ее почерк, если хотите знать. Это была записка, которую она отправила двадцать четыре часа назад своему голубоглазому возлюбленному, которого решила простить.
«Санта-Мария!» — ахнула она и стиснула зубы. «Так вот что он имел в виду, этот нахал! «После праздника я пришлю ответ» — так он сказал этой жеманной девице, которая взяла мое письмо и розу. И вот ответ — моя роза и мое письмо возвращены, и больше ничего. Матерь божья! Как он может так со мной поступать!» Теперь я скажу Джосу, чтобы он убил его — и поскорее. Я ненавижу этого голубоглазого гринго!» — с этими словами она бросилась на кровать и разрыдалась.
Пусть те, у кого нежное сердце, успокоятся. Сеньорита перестала рыдать и уснула, и ей снились приятные сны, так что она проснулась с улыбкой. Той ночью она пела для Хосе любовную песню, спрятавшись за кустами пассифлоры. Взгляд ее был нежен, и когда юный дон Хосе оторвал ее пальцы от струн гитары и много раз поцеловал их, она лишь надула губки, и он поцеловал их в ответ.
Через некоторое время сеньорита снова запела, а Хосе, слегка наклонив голову набок из-за боли, благоговейно смотрел на нее, забыв о том, как много он из-за нее страдал. Ей было семнадцать, и она была прекрасна, а что касается сердца — возможно, оно у нее еще появится.
***
ГЛАВА XXV