В сумраке мглистом. 32. Да он прогуливает!

Когда Лютык передал через ученика записку, в которой писал, что болен, Рыдалов закричал: «Да, он прогуливает! Вчера подрался. Сегодня прогулял». Он швырнул на стол конспекты, поднял стул и с силой его опустил на пол, тот только, потому что с ним такое проделывали уже не раз, не развалился. Он злился, но что тут поделаешь, а ничего делать и не надо - Лютык болен; тогда он успокоился. Но новое раздражение стало причиной его волнения, не меньшего, чем то, которое возникло в нем до этого. Уже другое чувство: ответственность за людей, которое всегда было с ним (в нем), было неотделимо от него, и время от времени напоминая о себе, мучило - тут же начало терзать его. Оно рвало, терзало, выворачивало все внутренности наружу: «Он болен. Он простыл. Он простыл, когда лежал на полу!»

Он не мог без того, чтоб не преувеличить, и тогда нельзя было понять, то ли он, действительно, верит в то, о чем говорит, выдвигая по всякому пустяковому случаю фантастические версии, то ли специально себя накручивает, чтоб все прониклись его заботой или о деле, или о людях.

Вот и теперь, загоревшись идеей помочь учителю, который попал в беду, возможно, даже по его вине, ведь он мог его развязать, когда тот лежал на полу, и это продолжалось не меньше часа, но ничего не сделал, он внушил себе, что Лютык смертельно болен, чем тут же поделился с женой:
-Он наш учитель, и мы ему должны помочь.

-Да, - заразившись подозрительностью мужа, согласилась с ним она.

Она, казалось, всецело принадлежала ему, была подчинена ему душой и телом. Вечно сонная, не потому ли, что она, как муха в паутине, была несвободной. Это даже не опека, что тоже нехорошо и только вредит человеку, которого берегут, как дорогую вещь, не давая свободы действий (какая свобода у вещи?), а запрет на жизнь. Усталость, недовольный вид – походная такой жизни, симптомы той болезни, о которой начали подозревать, но не знали твердо, какой, настоящего диагноза. Возможно, была медицинская болезнь. Но ее причина та же: опека или подчинение, одним словом – несвобода. А что может быть хуже несвободы (зависимости)! Конечно же, она испытывала с его стороны давление и казалась запуганной. Женщина, в лучах солнца, и сама излучает свет. Здесь же всегда в тени, в пыли, и где тот луч, ему не пробиться, и где тот дождь, который смыл бы с пожухлых листьев пыль. Здесь уныние, лицо бледное, рот кривой и в глазах боль, не мечтательная, не духовная, а физическая. Возможно, он и причинял ей каждый день физическую боль. Об этом можно было только догадываться. Некоторые, конечно же, мужчины,  были уверены, что так оно и есть, причинял, и когда речь заходила о жене Рыдалова, только ухмылялись.

-Понимаешь, я думаю, что он простудился, когда лежал на голом полу, - предположил Рыдалов.

Они долго собирались, а когда вышли из дома, было уже темно.

Дорога, по которой они шли, тонула в темноте. Вверху шумело. Это ветер шумел, отмеряя черный креп. Дворы были пусты. Но не все умерло, не все спят. Где-то здесь, в этих дворах, в маленьком домике, склонившись над тетрадкой, готовит уроки Леля. Вот она подняла голову и задумалась. О чем она думает, мечтает? Неужели о Башкине. Они прошли мимо десятка таких дворов, во втором десятке оказалась сварливая собачка, которая их облаяла. Стоило ей раз тявкнуть, как залаяли все собаки, какие только были в селе.

Ближе к центру села появились столбы, на которых, делясь скупым светом, желтели лампы.

На фоне клуба, наполовину скрытого от глаз, за железной оградой, из темноты выступали фантастические очертания деревьев.

Остановка была освещена полностью. Лампа, освещающая ее, указывала на короткую улицу, которая вела на кладбище. Кладбища не было видно, но оно угадывалось, и в это время суток мало кто решался долго смотреть в ту сторону.

Рыдалов с женой прошел вдоль железной ограды.

Ночь открыла пасть с серым, как густая тень, языком и редкими зубами из металлических прутьев, готовая проглотить супругов.

-Где-то здесь, - сказал он, остановившись в нерешительности. – Да, здесь.

Они были на месте. Перед ними старый дом, где до Лютыка жила учительница, которая умерла.

Дом принадлежал сельсовету. Этим, собственно, и объяснялось то, почему он неухожен, и не было забора. Днем он представлял собой печальное зрелище, ободранными стенами напоминая некормленую корову с ввалившимися боками. Забор был, но со временем он обветшал, потом сгнил и завалился. То, что от него осталось, застряло в кустах разросшейся сирени. Но в данном случае, это и хорошо, что он, придя в негодность, рассыпался, потому что, если бы он был, Рыдалов не смог так сразу подойти к дому: попробуй найти калитку в темноте, открой ее, а тут тропинка через все те же кусты сирени, в бурьяне, через то, что когда-то было огородом, по которой ходил и учитель украинской литературы, привела прямо к дому. Сначала он направился к двери. Она была заперта. Он еще сомневался в том, что Лютык болен, и тут, вспомнив о том, что, когда они подходили в дому, в окнах было черно, казалось, его наихудшие опасения подтвердились.

-Где же он? – спросил Рыдалов.

-Может, спит? – подсказала ему жена.

-Да, спит. У него температура, и он спит, - согласился Рыдалов.
 
-Что будем делать?– спросила Снежана Денисовна.

-Надо постучать, - сказал он и постучал в дверь. – Не слышит.

-А если в окно?

-В окно. Черт! – выругался Рыдалов, схватившись рукой за стену. Забыв о существовании крыльца, он провалился ногой в сухой бурьян, который здесь рос, и если б не стена, то, наверняка, упал.

-Это ты. Ты виновата, - сказал он.

-Почему я? Кто предложил?

-Предложил я, но кто сказал, что надо идти. Если бы не ты. И потом эти дурацкие гостинцы. Кому? За что? Подержи, - сказал он, протянув Снежане Денисовне сетку с хлебом и банкой варенья, и вытер грязную ладошку.

-Ну, ладно, - успокоился он и пошел к окну.

Он постучал в окно, но в окне не зажегся свет, дверь не открылась, никто не вышел - внутри, все так же было черно и немо.

-Нет. Его нет. Надо спросить у соседей, может, они его видели, где он, - подсказала Снежана Денисовна.

-Мало того, что мы, по твоей милости, - пришли сюда со всем этим, - он показал на сетку, - так теперь еще пойдем по соседям, будем спрашивать, где Владимир Петрович. Что они подумают? Подумают, что мы ненормальные.

-Смотри, там какие-то люди. Можно спросить у них, - не обращая внимания на мужа, который брызгал слюной, сказала Снежана Денисовна.

За углом, вдоль пустынной улицы, которая была погружена во тьму, рядом с желторотым домом, стояли две машины, возле которых толпились люди.