Папа Голубянский и Медведица Ульяна

   ПАПА ГОЛУБЯНСКИЙ и МЕДВЕДИЦА УЛЬЯНА

   Ульяна Прищепкина с самого детства была полненькой: и в школе, и в институте, и потом. Симпатичная, хотя и роста невысокого, и полная. Такой и замуж выходила, и ничего – муж, вроде, неплохой, дочка тоже вполне удалась. Они сейчас гостят у родителей мужа, в Краснодарском крае, – зимние каникулы всё-таки, в Питере холодно, а в Краснодарском крае зима мягкая. Хотя у Ульяны тоже сейчас каникулы, точнее отпуск, но она с ними не поехала: дел домашних много накопилось. Да и неохота уезжать. Она вообще-то домоседка, целыми днями сидела бы со своим толстым рыжим котом: книжки читала, с подругами бы, наконец, пообщалась.
Однако есть у Ульяны Прищепкиной неотложные дела и в зимние каникулы. Например, птицы. Под окнами Прищепкиных растёт небольшое деревце; а может это куст такой – для полноценного дерева мелковат, для куста высоковат. Куст неизвестной породы, красивый, с широкой кроной, но дело даже не в нём, а в воробьях, которым очень нравится на этом кусте сидеть и чирикать. Живой, поющий куст!
На этот куст они с мужем однажды приладили самодельную кормушку – пластиковую бутылку с вырезанным отверстием. Ульяна Прищепкина сама назначила себя ответственной за эту кормушку.
Воробьев Ульяне жалко: холодно им, есть совершенно нечего, – не понятно, как некоторые из них до весны доживают.
А ещё во дворе обретается несколько полудиких, вечно голодных котов, – их Ульяна тоже периодически старается подкармливать. Вообще коты Ульяне нравятся больше, чем птицы (может быть, потому, что у самой дома кот), да ведь зимой голодно и тем, и другим, поэтому приходится разделять заботу между птицами и котами.
Коты во дворе или чёрно-белые, или совершенно чёрные. Когда они забираются на воробьиный куст, чтобы поохотиться, Ульяна на них сердится.
Кошачья охота за птицами, – а иногда за ней приходится наблюдать из окошка, – зрелище для Прищепкиной крайне неприятное.
Иногда, заметив такого охотника, проворно карабкающегося на куст, Ульяна не выдерживает и, поохав, повздыхав, всё-таки отправляется во двор, чтобы прогнать его; тогда она надевает новенькую искусственную, белую, как снег, шубку (дочка частенько шутит, что мама в ней на белого медвежонка похожа), пушистую шапку-ушанку и шерстяной шарф. Просто так кота-охотника с куста не согнать, поэтому Ульяна предлагает ему обмен, – например, такой: «Я тебе – кусок колбасы, а ты быстренько слезаешь с куста!» Хотя охота для котов – процесс увлекательный, Ульяну пушистые хищники знают, уважают и ценят, как своего главного кормильца, поэтому на обмен обычно соглашаются.
Двор, в котором живет Ульяна, – квадрат из четырёх пятиэтажных домов. Из двора ведут три выхода: первый –под арку, в парк; второй – к трамвайной линии; третий – к автобусам и магазинам. Почти всегда, когда Ульяна покидает двор через третий, основной, выход, она встречает Папу Голубянского – старика, который подкармливает окрестных голубей. Квартира Папы Голубянского находится на втором этаже, в торце дома.
Это местные подростки прозвали птичьего кормильца Папой Голубянским, а вообще-то он Пётр Петрович, – только об этом, если кто когда и знал, то давно позабыл. Что ж, прозвище не злое и даже симпатичное – и прижилось оно прочно.
Ульяна Прищепкина и Папа Голубянский обычно не здоровались, проходили мимо друг друга, как проходят мимо чего-то обыденного или неважного. На самом же деле Ульяна хорошо понимала, что Папа Голубянский – фигура значительная. Этот трудолюбивый и ответственный старик умудряется не только без устали окормлять множество прожорливых голубей, – он всегда, когда его не встретишь, в работе: то моет пол на своем длиннющем, растянувшимся на две стены углом, балконе; то подметает, чистит, утаптывает снег под своим окном… Несомненно, старик Голубянский был тружеником, и тружеником полезным, – если, конечно, не придерживаться той безумной теории, что от птиц и от котов нет никакой пользы, если считать, что всё в мире, создано с определённой целью. Ни одно существо не создано зря. Уберете котов, и город атакуют крысы, – как и было в блокаду, когда полчища крыс даже не давали проехать трамваям; уберите птиц – и (вспомним жестокий китайский эксперимент) насекомые-вредители тут же распояшутся так, что мало не покажется. Так что пусть уж лучше мяукают, пусть поют – взглянем на это разумно. Но дело ведь не только в разумных доводах, – можно и просто пожалеть живые создания. Почему бы их не пожалеть, в самом деле?
Ульяна Прищепкина никогда особенно не рассуждала о пользе котов и птиц, – она просто очень жалела их. Очевидно, что подобные чувства испытывал к своим голубям и ее малознакомый, но постоянно мелькающий перед глазами сосед, Папа Голубянский.
Как было сказано, Ульяна и Папа, встречаясь, старались не замечать друг друга. А зачем?.. Нет никакой нужды знакомиться этим людям. «Живи и дай жить другим» – и этого достаточно. Ульяна была уверена, что если уж она Папу Голубянского не замечает умышленно, то он-то её и в самом деле в упор не видит. Да мало ли мимо него проходит людей? Не мало! Какая ему разница кто мимо прошёл – Ульяна или не Ульяна? Да и по размаху деятельности разница между ними немалая. У Папы – огромный балкон, весь обсиженный голубями, ожидающими раздачи пищи, – а те, кто не поместился на периллах балкона, густо облепили большое ветвистое дерево, растущее рядом. А у неё что? Четыре с половиной кота (за половину считается котёнок-подросток); да единственный куст с бутылкой-кормушкой для нескольких воробьев. Разные весовые категории всё-таки.
Что ж, так и существовали бы Ульяна Прищепкина с Папой Голубянским – тихо, мирно и чудесно, – если бы этой зимой не случилось между ними нескольких нелепых столкновений.
А всё началось с того, что в подвале лопнули трубы, и теперь в нём велись непрестанные работы. Что-то там постоянно гремело, шипело, рабочие сновали по подвалу туда-сюда… Коты, которые привыкли отогреваться там в зимнюю стужу, вынуждены были поменять место ночлежки. Они перебрались в тот подвал, что находился под балконом Папы Голубянского, и Ульяне пришлось кормить котов рядом с голубиным дневным стационаром. Коты, шалевшие от голубиного воркования и хлопанья крыльев, хищно поводили носами и в конце концов открыли охоту на папиных голубей, – охоту, к сожалению, успешную.
Однажды, когда Ульяна вышла, чтобы выдать котам обеденную порцию (завтрак они уже подъели), перед ней встала жуткая картина: Папа Голубянский, склонившись над расставленными ею мисками, методично вытряхивает их содержимое в пакет, который, видимо, собирается отправить в мусорный бак. Папа был так увлечён своим чёрным делом, что даже не заметил, как сзади к нему подошла Ульяна. До её ушей донеслось тихое ворчание:
– Нашла где кормить своих котов! Развела тут притон, понимаешь! Медведица белая, толстуха неуклюжая!
Ульяна от возмущения приоткрыла рот, потом снова его закрыла… «Ничего себе! Мало того, что он мою кормушку разоряет, так ещё и обзывается!»
– Что это вы такое, интересно, делаете? А? – возмущённо выпалила она.
Папа Голубянский удивленно повернул к ней голову и выпрямился.
– А что? – беззастенчиво ответил он. – Что надо, то и делаю… Вам что места мало?! Обязательно и сюда надо было своих котов притащить?
– Ну, во-первых, коты не мои… а общие, – вернее, ничьи…
– Ваши! – грубо отрезал Папа Голубянский. – Кто кормит, того и коты!
Она, пожалуй, впервые так близко видела лицо старика. Это было очень сердитое, неприятное лицо; изрядно выцветшие, когда-то, наверное, голубые глаза Папы смотрели так, точно он хотел припечатать, пригвоздить её взглядом – только непонятно, к чему. Это ведь он имел за спиной стену дома, а за ней никакой стены не было, только крохотный сквер да неширокая улица. Ей не на что было опереться.
Папа Голубянский в своём старом засаленном ватнике, в серых валенках, в видавшей виды шапке-ушанке с отвислыми, болтающимися в разные стороны ушами, высокий, чуть сгорбленный и не по возрасту энергичный, сегодня показался ей чрезвычайно неприятным.
– А обзываться что, обязательно? – изо всех сил стараясь сдерживать подступающий гнев, воскликнула Ульяна.
– А я никого пока ещё не обзывал! – противным тоном возразил Папа Голубянский. Потом он вдруг с досадой махнул рукой, так что одна из его широких рукавиц упала в снег, резко отвернулся, зашагал прочь, обогнул дом и скрылся из виду.
– Ничего себе! «Белая медведица»! «Толстуха»! «Никого он пока не обзывал»! – вслух повторила Ульяна и, наклонившись над узеньким низким оконцем подвала, ласково пропела: «Кис-кис!.. Кисоньки, котики, это я!.. Не бойтесь, наш с вами злодей, Папа Голубянский уже ушёл!» Сначала из окошка высунулся чей-то нос, потом показались чёрные, как смоль ушки…
Вечером Ульяна позвонила к в дверь к одной из своих соседок, старушке Марье Семёновне.
Соседка открыла дверь и удивлённо уставилась на гостью: та баловала её своими визитами не часто.
– Ты чего это? Случилось что?
– Да нет, – наигранно улыбаясь, ответила Ульяна. – Просто шла мимо, заглянула проведать.
Она стояла в домашних тапочках, без шапки, но при этом в наглухо застёгнутой белой искусственной шубке.
– Ну как ваше здоровье? Может, купить чего-нибудь нужно?
– Да нет, спасибо… Ко мне же родня каждый день приезжает. Слушай, Ульяночка, а что это ты оделась-то так?.. Ты куда ж это – на улицу или с улицы?
– Да я домой иду… и… из дома. А шубу накинула – так холодно же на лестнице
– А… Ну да, – подумав ответила соседка. – Твои-то скоро приедут?
– Да пусть себе отдыхают. Там хоть тепло. – ответила Ульяна. – А как мне, Марья Семёновна, шубка эта идёт? Или, может не очень? Полнит она меня сильно, да?
Марья Семёновна, чуть отошла от двери, чтобы рассмотреть получше.
– Да нет, – сказала она после внимательного осмотра. –Шубка хорошая, свеженькая… И ничего не полнит. Ты в ней такая, как есть.
– Толстая? – уточнила Ульяна.
– Да ну!.. Где там толстая? Справная! – возразила соседка. – Хорошая! А зачем тебе селёдкой-то высушенной ходить? Кому это надо?
– Да и правда, никому, – обрадовалась Ульяна. – Спасибо!
И, распрощавшись с приятной соседкой, она со спокойным сердцем отправилась домой. В прихожей, сняв с себя любимую шубку, она погладила её, приговаривая: «Хорошая, мягкая, беленькая шубка… А кто не понимает, тот просто-напросто… глупый старик и грубиян!»
На следующий день произошло новое столкновение Ульяны с Папой Голубянским. На это раз дело вышло покруче. Ульяне, только на минутку вышедшей в магазин за майонезом, пришлось наблюдать, как папа Голубянский, длинной метлой прогонял из-под «своего» усиженного голубями дерева её любимого чёрного котика, которому она даже придумала имя – Черныш. Взъерошенный котик, задрав хвост, с громким обиженным «мяу» уносил лапы от свирепого Папы Голубянского.
– Я тебе покажу, свинья ты этакая! – кричал на кота Папа Голубянский. – Чтоб я тебя здесь больше не видел!
Черныш пулей влетел в подвальное окно и скрылся.
Ульяна остановилась и гневно посмотрела на старика.
– А-а!.. Вот и сама медведица белая! Приплыла, не потерялась… – пробурчал себе под нос Папа Голубянский.
Но у Ульяны был прекрасный слух, к тому же шум проезжавших по улице машин как раз ненадолго стих.
– Что-что? – сурово переспросила она.
Папа Голубянский даже не повернул к ней головы, сделал вид, что смотрит куда-то вдаль, задумался.
– Почему это вы постоянно гоняете моих котов? – сердито спросила Ульяна.
Папа Голубянский неохотно развернулся:
– Не постоянно, а только с тех пор, как вы перетащили своих наглых тварей на мою территорию! – с вызовом ответил он.
– Я их никуда не перетаскивала! – ответила Ульяна. – Просто им больше деваться некуда.
Она почувствовала, как раздражение и гнев снова закипают в ней, и постаралась взять себя в руки: «Спокойно, Ульяна! Ты, кажется, шла зачем-то в магазин». И решительно зашагала в сторону магазина. Всю дорогу она размышляла только о противном старике и придумывала, что именно и в какой форме скажет ему в следующий раз. Она так углубилась в мечты о том, как будет защищать бедных котиков от длинной метлы злодея Голубянского, что, накупив в магазине целую сумку продуктов, забыла про майонез, за которым, собственно, и направлялась.
Третье столкновение Прищепкиной с Папой Голубянским было, пожалуй, самым неприятным.
Ульяна возвращалась от своей подруги, бывшей однокурсницы, в слегка приподнятом настроении: долго и бурно общались они, и столько новостей сообщили друг другу, что теперь и не упомнить всего.
А тут – вот так встреча! Снова на её пути Папа Голубянский! Его высокую, чуть сгорбленную фигуру она заметила издалека. Вот он куда-то побежал, – несмотря на свои семьдесят с хвостиком, кормилец голубей носился под своим балконом бодро, словно мальчишка-подросток, – побежал, потом вернулся, отчаянно машет правой рукой… Интересно, что это он там делает?! Ульяна ускорила шаг… И вдруг поняла: Папа Голубянский чем-то охаживает одного из её котов!
Торопливо свернув с протоптанной тропинки, Ульяна сократила путь и, увязая в плотных навалах снега, приблизилась:
– Я так и знала! – всплеснула руками она.
Быстро схватила в охапку кота, который почему-то не сильно сопротивлялся ужасным действиями Папы Голубянского, и опустила на землю у своих ног. Кот облизывался и, вопреки происшедшему, выглядел довольным. На его чёрно-белой морде налипло несколько птичьих перьев. «Голубя, наверное, сожрал! – с досадой подумала она. – А может, только попытался?». Ульяне некогда было разбираться в эмоциональном состоянии кота. Уперев руки в боки и широко расставив увязающие в снегу по колено ноги, она, сверкая глазами, молча смотрела на Папу Голубянского. Пыталась сообразить, с чего бы начать:
– И чем это вы его лупили? – спросила она свирепо.
– Чем-чем… Тряпкой, – сквозь зубы проговорил старик. – А надо было палкой. Да жаль, под рукой не оказалось.
И, отвернувшись от Ульяны, старик громко и отчетливо произнес:
– Бедные голуби! Навалилась же на ваши головы эта вредная толстуха со своими котами! Медведица Белая! Чтоб её…
– Ничего себе! – закипела Ульяна. – Какая я вам медведица?! Ещё и белая, главное… Да вы на себя-то в зеркало хоть раз посмотрите! Гриб вы старый!
– Что-о-о? – заорал Папа Голубянский. – Это я гриб?! Да твой мерзкий кот опять чуть не сожрал голубя! А ты тут мне ещё… Ну до чего же наглая!.. Нет, уж сколько я терпел, сдерживался… Ну тут уже всё!.. Лопнуло моё терпение! Если ты своих котов отсюда не уберёшь, я их сам куда-нибудь уберу… Да хоть крыс на них напущу! Поняла, да?
– Ну уж нет! Сначала вы сами отсюда уберетесь! Навсегда! – закричала Ульяна. – Да чтоб вы… чтоб вы…
На языке у нее вертелись сейчас самые нехорошие пожелания. С трудом зажав между зубами одно из них, самое страшное, она всё-таки не удержалась и выпалила:
– Да чтоб вы… Хотя бы уж… Заболели, что ли, наконец!
Неизвестно чем бы вся эта ужасная перепалка закончилась, если бы Ульяна вдруг не заметила, что на них смотрят дети: шестилетняя девочка показывала пальцем на разбушевавшихся взрослых своему другу, мальчику лет пяти.
– Какая плохая тётя! – серьёзно говорила девочка.
– А дядя? Дядя тоже ругается! – возразил мальчик.
– Дядя очень старый, ему можно, – рассудительно ответила его подруга.
– Дядя старый, а тётя плохая, – повторил мальчик. – Пошли отсюда, Ленка!
Ульяна застыла на месте, заворожённо смотря на осудивших её детей. Дети еще немного потоптались на месте, а потом зашагали по своим делам. Когда Ульяна обернулась, папы Голубянского уже не было. Ушёл.
Придя домой, Ульяна заплакала. Наплакавшись, пристально смотря на себя в зеркало, горестно произнесла:
– Действительно, плохая тётя, плохая.
Через несколько дней самый тёплый подвал во дворе, наконец, починили, и коты сразу же перебрались на своё старое лежбище.
Ульяна теперь старалась выходить со двора через любой, только не через тот, самый удобный выход, где она снова могла столкнуться с папой Голубянским. Ей было очень стыдно, за свое нехорошее, брошенное ему в порыве гнева, пожелание, и она сожалела о сказанном.
Прошло недели две. Обычно, возле её маленькой кормушки собирались только воробьи, теперь же на кусте и под ним частенько стали собираться и голуби. «Странно, – думала она. – Папа Голубянский так часто и обильно их кормил, что им вообще дела не было до моей кормушки. Неужели что-то случилось?»
Почуяв неладное, она решилась снова пройти мимо балкона Папы Голубянского. Шла осторожно, точно боялась, что он вдруг вырастет перед ней из-под земли и грозно скажет:
– Доброго здоровья, плохая тётя!
Но Папы нигде не было видно, а главное не было видно голубей, которые всегда плотным рядком сидели на периллах его балкона и на ветках соседнего дерева. Ни одного голубя!
 Был уже вечер, но свет в окне Папы Голубянского не горел. «С ним что-то случилось! – с горечью поняла она. Он никогда не оставлял своих птиц на произвол судьбы. Бедный, бедный Папа Голубянский!» Ульяна остановилась возле опустевшего, очень сиротливо выглядевшего теперь балкона. Непрошенные слёзы навернулись ей на глаза. Она смутно увидела, как навстречу идёт пожилая женщина, которую Ульяна иногда встречала на своем дворе. Женщина тоже остановилась у осиротевшего балкона Папы Голубянского и сказала вслух не то сама себе, не то Ульяне:
– Бедные голуби, голодают вот теперь… Я им, конечно, иногда выношу кое-что поклевать, да только разве их всех накормишь… Где там? Зима. Вот у Петра Петровича это всегда получалось. Тут ему равных не было…
– Не было? – заметив, что соседка упомянула о Папе Голубянском в прошедшем времени, с ужасом переспросила Ульяна. – А что с ним, не знаете?
Она с трепетом ждала ответа. Соседка же о чём-то задумалась, молчала.
– Не знаете? – близко-близко подойдя к ней и тяжело дыша, повторила Ульяна. – Что с ним?
– А? – встрепенулась соседка. – Это вы мне? А я думала, по телефону с кем-то разговариваете… Сейчас ведь знаете, как: люди ходят в наушниках, говорят что-то сами себе, как будто сумасшедшие… А с Петром Петровичем… Так у него ж сердце… Возраст… А он – видели, наверное, – всё бегает, как мальчик, всё в работе… Нельзя так… Надо как-то поумереннее… Я вот…
– А что с ним? – упавшим голосом пролепетала Ульяна. – Он жив?
– Жив, – ответила соседка. – В реанимации лежал. Сейчас в палату перевели, но всё равно ещё плох. Дай Бог, чтобы через месяц поправился. Добрый старик. Я его жену-покойницу знала. Она, бывало, всё время голубей кормит. А как померла, он вместо неё и стал их кормить. В память о покойнице, значит. Ну, этого-то я точно не знаю, просто так думаю… Предполагаю. Один остался, вот и привязался к её голубям. А они его ждут, встречают, прямо как разумные. Любят его прямо, я бы сказала.
– Спасибо, – сказала Ульяна и неожиданно снова тихонько заплакала. А потом прошептала: – Хоть бы он поправился, хоть бы…
Соседка удивлённо уставилась на Ульяну:
– А-а… Так это, может, вы и есть… Я, понимаете, видела вас иногда во дворе, – как вы наших котиков кормите, – а имени-то вашего и не знаю… Постойте, как же! Он вроде бы имя ваше называл – редкое такое, старинное… Как же… Устинья… Нет… Ульяна, что ли? Вы ведь Ульяна, правильно? Так ведь наши мальчишки ему сказали: «Это, – говорят, – учительница наша, Ульяна…» Простите, отчество не помню… «Это она котиков кормит!» Так он о вас ведь и вспоминал, да… Я же ходила к нему вчера.
– Ну, и как он? Получше хоть немного? – варежкой утирая слёзы, спросила Ульяна.
– Как? Чуть-чуть ему получше, конечно. Вас вот даже вспомнил, – надо же… Говорит: «Я там женщину одну молодую обидел; нехорошо, – говорит, – тяжело об этом думать, вдруг не сегодня завтра помру… Виноват я, грубо с ней разговаривал…» Вспоминал он о вас, да… А так, – ну что сказать? Жёлтый весь, как стена. Вот, как эта наша стена. Дышит тяжело, конечно. Ну, может и поправится, поживёт ещё… Да…
– Хоть бы он поправился, хоть бы поправился… – без конца повторяла Ульяна. – Спасибо вам.
– Не волнуйтесь так-то, не убивайтесь! Может ещё и выздоровеет, – успокаивала её женщина. И чтобы совсем утешить разволновавшуюся Ульяну добавила: – Шубка на вас вон какая красивая, белая вся, и идёт вам очень.
 – Правда? – сквозь слёзы улыбнулась Ульяна.
На следующий день она пошла в церковь, поставила свечку и про себя своими словами помолилась о здоровье Петра Петровича. Теперь каждое утро, вплоть до того дня, когда Папу Голубянского выписали из больницы, Ульяна старательно и заботливо кормила всех голубей во дворе.
– Ничего, – говорила она им, – ничего, он скоро поправится. Придёт. А потом и вовсе – весна наступит.
Так она им говорила.