Вася. Рома...

Вася-Рома

Сентябрь в Крыму был тёплый, ленивый и уже немного усталый.

Не тот июльский, липкий, орущий сезонный ад с мокрыми матрасами, шашлыком, визгом детей и запахом кислого пива на набережной, а другой — выдохшийся. Словно море тоже хотело, чтобы его оставили в покое.

Ему повезло.

В Симферополе он поймал такси прямо у аэропорта. Старый белый «Опель» с трещиной через всё лобовое стекло. Таксист был крымский татарин с сухим лицом и тяжёлыми веками. Пока выезжали из города, тот курил одну за другой и всё косился в зеркало.

— Куда?

— Николаевка.

Таксист скривился.

— Да что вы там забыли? Грязь, сараи, пьяные. Сезон кончился уже. Поехали в Евпаторию. Там ещё жить можно.

Он пожал плечами.

Ему было всё равно.

Он приехал отдыхать от людей.

От московского офиса с вечно потными и жёсткими переговорами. От гостиниц с одинаковыми завтраками. От мобильника, который даже ночью лежал рядом как пистолет. От жены, с которой уже давно разговаривали только про счета, давление и ремонт кухни.

Таксист оказался прав.

Евпатория встретила пустотой.

Широкие улицы старого города, облезлые фасады, виноград на балконах, кошки под лавками, запах тины и старого камня. На набережной уже закрывались дешёвые кафешки. Официанты сидели на перевёрнутых ящиках и лениво курили.

Комнату он снял в старом доме Дувана.

Бывший особняк городского головы давно порезали  на коммунальные норы. В коридорах пахло сырым бельём и газом. Потолки были метров пять. Окна огромные, как в гимназии.

Хозяйка, сухая старуха с крашеными фиолетовыми волосами, гордо сообщила:

— Вода круглосуточно. И газовый титан. Не то что у этих новых.

Комната была крошечная. Кровать, стол, вентилятор с дребезжащей решёткой и шкаф, в котором пахло мышами.

Ему понравилось.

Первые дни он просто ходил. Гулял без цели. Релакс.

Утром рынок.

Потом кофе в маленькой татарской забегаловке возле мечети. Горячая самса в жирной бумаге, шашлык из печени в говяжей жировой сетке, сладкий чай.

Потом море.

Вечером он собирал кафешки на набережной как коллекционер. Не пил много — возраст уже не тот, да и давление. Но переходил из одного шалмана в другой методично, будто выполнял работу.

В одном ел барабульку. В другом — лагман. В третьем — дешёвые мидии под кислое белое.

Сидел, слушал чужие разговоры.

Иногда ловил себя на том, что уже час смотрит на одну и ту же официантку с усталым лицом.

Спать он почти перестал.

Через две недели сломался.

Да и немудрено.

Он был жаворонком и спал чутко.

В пять утра с минарета начинался азан.

Аллаху акбар. Аллаху акбар. Аллаху Акбар - Аллах велик. " Аллах слушает того, кто воздает ему хвалу."..

Голос муэдзина плыл над ещё тёмным городом, заходил в окно и вставал у кровати в изголовье. Хотелось придушить муэдзина.

Потом тишина.

Потом где-то хлопала дверь.

Потом скрипел трамвай.

А в шесть начинали колокола.

Малиновый перезвон катился по пустым улицам, по крышам, по мокрым после ночи деревьям.

Он лежал с открытыми глазами и чувствовал, как внутри растёт раздражение.

Крым будто нарочно не давал ему уснуть.

Ни Бог. Ни Аллах. Ни люди.

На четырнадцатый день он понял, что ещё немного — и начнёт орать на прохожих.

Последние дни решил просто отсыпаться на пляже.

Уходил далеко, за обычные лежаки, туда, где заканчивался песок и начинались камни.

Людей там почти не было.

Иногда старики с удочками. Иногда какие-то молчаливые парни с пивом. Иногда женщины топлес, уже не молодые и потому совершенно спокойные.

Он ложился на горячий камень и проваливался.

Солнца он не боялся.

Смуглый от природы, за эти недели он вообще почернел. Кожа стала как старая бронза.

В последний день он уснул особенно крепко.

Проснулся от голосов.

Сначала не понял, где находится.

Море шумело совсем рядом.

Слышалось детское чавканье.

Он открыл глаза.

Рядом на камнях сидели двое.

Мужик лет пятидесяти.

Может, и моложе.

Таких людей возрастит водка. Лицо опухшее, сизое. Глаза слезятся. Живот круглый, тяжёлый, будто внутри налили грязной воды.

Рядом мальчик.

Года четыре. Может, пять.

Он сначала даже не понял, что его так ударило.

Потом дошло.

Мальчик был одет как с помойки.

На голое тело — огромное демисезонное пальто. Старое, драное, с оторванной пуговицей.

На ногах войлочные бурки «прощай молодость».

Без носков.

Босые пятки вылезали наружу.

Рукава пальто свисали ниже ладоней.

Мальчик выглядел как маленький нелепый старик.

Как цирковой гном.

Только лицо было не смешное.

Серое.

Сон с него слетел сразу.

Мужик посмотрел вопросительно.

— Извините… У вас покушать ничего нет?

Голос был виноватый.

Даже стыдливый.

Он молча полез в пакет.

Там оставались пирожки, помидоры, варёные яйца.

Мальчик набросился на еду.

Именно набросился.

Не ел.

Схватил пирожок двумя руками и начал заталкивать в рот так быстро, что крошки полетели на пальто.

Он смотрел и чувствовал, как внутри становится холодно.

Хотя солнце жарило по-прежнему.

Он протянул мужику сигарету.

— Кто он?

Мужик долго прикуривал.

Пальцы дрожали.

Потом поморщился, словно заболел зуб.

И начал рассказывать.

История была банальная.

От этого ещё хуже.

Пять недель назад приехали две молодые бабы.

Одна рыжая. Другая толстая, крашеная.

С ребёнком.

Сняли у него две койки.

Платили мало.

Но наливали щедро.

По вечерам красились, надевали короткие юбки и уходили.

Мальчика укладывали спать.

Возвращались под утро.

Иногда пьяные. Иногда с мужиками. Иногда дрались между собой.

Он слушал и уже всё понимал.

— А потом?

— Да ничего потом.

Мужик пожал плечами.

— Ушли ночью, как обычно. И всё.

— Совсем?

— Совсем.

Он помолчал.

— Три недели уже.

Море шумело тяжело и равнодушно.

Мальчик доедал второй пирожок.

Он ел жадно, не поднимая глаз.

— В милицию ходил?

Мужик усмехнулся.

— Ходил. Послали. Сказали — мамаша загуляла, придёт.

Он кивнул.

Да, так и сказали бы.

Он слишком хорошо знал эту интонацию.

По работе насмотрелся.

Командировок у него было столько, что гостиничные номера смешались в одну длинную прокуренную кишку.

Тюмень. Омск. Ростов. Самара.

Бездомных детей он видел везде.

На вокзалах. В подземных переходах. На рынках.

В цыпках. В язвах. С грязными шеями. С глазами взрослых стариков.

Но всегда проходил мимо.

Все проходят.

Иначе жить невозможно.

— А одежда?

— Да его шмотки я постирал. Сланцы порвались. Соседка вот пальто дала.

Мужик помолчал.

— Жалко пацана.

Сказал это тихо.

Почти искренне.

И от этого стало совсем мерзко.

Потому что жалость ничего не меняла.

Мальчик доел помидор.

Потом сунул палец в нос, достал что-то и отправил в рот.

Сидел, жевал, болтал босыми ногами над водой.

— Как зовут?

Мужик задумался.

Долго смотрел в море.

Будто там был ответ.

— Вася… Рома…

Он нахмурился.

— В смысле?

— Да хрен его знает. То ли Вася. То ли Рома.

Мужик виновато улыбнулся.

— Они его по-разному звали.

— А сам он?

— Молчит всё время.

Мужик повысил голос:

— Эй! Вася!

Мальчик не обернулся.

— Рома!

Ноль.

Только море.

И где-то далеко кричала чайка.

Тогда мужик вдруг посмотрел на него с надеждой.

Настоящей.

Животной. Просящей.

— А заберите его себе.

Он даже не сразу понял.

— Что?

— Ну заберите.

Мужик торопливо закивал.

— Он ваш будет. Москвич. Добрый. Мало ест. Не орёт. Всё время молчит.

Сказал это так, будто предлагал щенка.

Или старую мебель.

Мальчик сидел рядом.

Жевал.

Смотрел в воду.

Будто речь вообще не про него.

У него вдруг заколотилось сердце.

Сильно.

Нехорошо.

Он представил:

поезд; московскую квартиру; детскую кровать; магазин; маленькие ботинки; как мальчик впервые нормально ест; как спит; как через год идёт в школу.

Всё это мелькнуло мгновенно.

И тут же другое.

Документы. Менты. Таможня. Пограничники. Объяснения.

Жена.

«Ты совсем с ума сошёл?»

Работа.

Суды.

Детдом.

Он понял, что уже ищет оправдания.

И от этого стало ещё хуже.

Мужик ждал.

Даже сигарету перестал курить.

Он сказал какие-то слова.

Бессмысленные.

Что надо ещё поискать матерей. Что всё образуется. Что он не может вот так.

Сам слышал фальшь собственного голоса.

Достал деньги.

Триста гривен. Десять бакинских, тогда в 1997 году.

Мужик схватил быстро.

Слишком быстро.

И он сразу понял, что часть уйдёт на водку.

А может, и всё.

Он резко поднялся.

Почти убежал.

Камни качались под ногами.

Солнце било в затылок.

На душе было пакостно.

Словно он только что сделал что-то подлое.

Хотя формально ничего не сделал вообще.

Вечером он пил.

Долго.

Переходил из одной кафешки в другую.

Не чувствуя вкуса еды.

На набережной играла живая музыка.

Какая-то девка в блестящем платье пела про любовь.

Толстый ребёнок ел сахарную вату.

Пьяные мужики спорили про футбол.

Море было чёрное. Чёрное, чёрное море.

Он всё время видел мальчика.

Огромное пальто. Бурки. Босые пятки.

И это:

«Он ваш будет. Москвич.»

Ночью он почти не спал.

В пять утра снова заорал муэдзин.

Аллаху акбар.

Потом колокола.

Он лежал и смотрел в потолок.

И вдруг подумал:

а что если это был единственный раз в жизни, когда от него действительно что-то зависело?

Не контракт. Не деньги. Не совещание.

А человеческая жизнь.

И он струсил.

Утром уехал.

Такси неслось по степи к Симферополю.

За окном мелькали сухие поля, придорожные арбузы, облезлые остановки.

Он всё хотел попросить водителя развернуться.

Ещё можно было.

Ещё не поздно.

Вернуться. Найти пляж. Найти мужика. Найти мальчика.

Но не попросил.

В Москве через неделю всё снова завертелось.

Планёрки. Пробки. Кредиты. Звонки.

Иногда ему казалось, что никакого Крыма вообще не было.

Но потом где-нибудь в метро он видел ребёнка в слишком большой куртке.

Или слышал:

— Вася!

И сердце начинало биться чаще.

Через несколько лет он снова приехал в Евпаторию.

Уже зимой.

Сам не понимал зачем.

Нашёл тот пляж.

Камни были мокрые, чёрные.

Море тяжёлое.

Никого.

Он долго сидел.

Курил.

Потом пошёл по дворам старого города.

Пытался найти тот дом.

Даже вроде нашёл.

Но там уже жили другие люди.

Никто ничего не знал.

Или делал вид.

Он ходил до вечера.

Смотрел на чужие окна.

На бельё. На кошек. На ржавые балконы.

И всё думал:

а вдруг мальчик выжил?

Вдруг его всё-таки нашли?

Вдруг сейчас он взрослый мужик.

Курит где-нибудь в автомастерской.

Ругается матом.

Смеётся.

Живёт.

И не помнит ни пляжа, ни бурок, ни огромного пальто.

Или наоборот.

Помнит всё.

Особенно человека, который мог забрать его с собой.

Но не забрал.

Эта мысль была самой тяжёлой.

Потому что с годами он всё меньше верил голове.

Голова объясняла правильно:

невозможно. опасно. глупо.

А сердце жило отдельно. Болело сердце, болело отдельно от головы.

И каждый раз, когда он слышал имена Вася или Рома, внутри что-то дёргалось.

Будто из далёкого сентября всё ещё смотрел маленький мальчик в огромном пальто.

Молча.

И ждал.