Гимн Планеты Земля Я люблю тебя, жизнь! 1956 год

Я люблю тебя, жизнь
 

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Я люблю тебя, жизнь
Песня

Исполнитель Марк Бернес

Дата выпуска 1956

Жанр
советская эстрада

Язык русский

Композитор
Э. Колмановский

Автор слов
К. Ваншенкин

«Я люблю тебя, жизнь» — популярная советская песня 1956 года на стихи Константина Ваншенкина, музыка Эдуарда Колмановского.
Первые куплеты
Я люблю тебя, жизнь,
Что само по себе и не ново,
Я люблю тебя, жизнь,
Я люблю тебя снова и снова.
Вот уж окна зажглись,
Я шагаю с работы устало,
Я люблю тебя, жизнь,
И хочу, чтобы лучше ты стала.
Мне немало дано —
Ширь земли и равнина морская,
Мне известна давно
Бескорыстная дружба мужская…
Исполнители
Песня «Я люблю тебя, жизнь» была написана для Марка Бернеса и оставалась в его репертуаре до самой его смерти.
В 1963 году в Москве проходил Всемирный конгресс женщин, к этому мероприятию были выпущены пластинки с записями песни на английском («I’m in Love With You, Life», английский текст: T. Botting)[1] и французском («Oui, je t’aime, la vie», текст: Alice Orane)[2] языках. Исполнил обе версии Иосиф Кобзон (обе пластинки содержали также франко- и англоязычные версии песни «Подмосковные вечера» в исполнении Г. Отса).
Во втором сезоне шоу «Голос» её исполнил Сергей Волчков, ставший впоследствии победителем: «Когда Градский выбрал для меня в проекте „Голос“ песню „Я люблю тебя, жизнь“, я ему сказал, что, наверное, ещё молод для неё, это серьёзная, взрослая песня. Он ответил: „А почему молод? Ты же кого-то по-настоящему любишь и чего-то ждёшь в этой жизни?“ У меня тогда должна была родиться дочь. Он посоветовал петь эту песню для неё. Этот совет перевернул во мне понимание музыки, слова»"[3].
В апреле 2020 года, во время пандемии COVID-19, полиция финского города Оулу выложила на хостинге YouTube видеоролик финской версии песни — Rakastan el;m;;, призвав тем самым горожан оставаться дома во время самоизоляции. Песню исполнил идущий по опустевшим улицам города оперный певец и полицейский Петрус Шродерус (фин. Petrus Schroderus)[4]. Впервые песня на финском языке была представлена ещё в 1962 году на пластинке «Vuosikirja 1962 — 50 hitti;» в исполнении Георга Отса. Авторский текст — поэта Паули Салонена (фин. Pauli Salonen).
Песню исполняли Георг Отс, Владимир Трошин, Иосиф Кобзон, Дмитрий Гнатюк, Артур Эйзен, Николай Кондратюк, Юрий Гуляев, Эдита Пьеха, Юрий Визбор, Боря Моисеев, Дмитрий Харатьян, Олег Погудин, Владимир Васильев и многие другие. 
Владимир Ларионов отмечал, что эта песня была гимном для многих из поколения В. В. Корчагина[5].
В эфире
Начальные ноты песни использовались в качестве позывных радиостанции иностранного вещания советских общественных организаций «Мир и прогресс»[6].
История создания песни "Я люблю тебя жизнь"

У песен, как и людей, своя неповторимая биография, своя судьба. Судьба песни «Я люблю тебя, жизнь» на редкость счастливая. И на редкость трудная, хотя мало кто знает об этом. Но сначала –история создания. Стихи Константина Ваншенкина (автора текста песни) дал композитору замечательный артист Марк Бернес.

Они были опубликованы в газете «Комсомольская правда». Марк Бернес прочел их - и потерял покой. Он давно искал такие строки, такой поворот темы для песни высокого
тексты и мелодии. Он был человеком, одержимым в искусстве. Марк Бернес, обнаруживший стихотворный текст, гражданственного звучания и теперь хотел во что бы то ни стало найти композитора, который сумел бы донести до аудитории то, что слышалось ему, Бернесу, в этих стихах.
Он был не просто артистом и певцом, исполняющим чужие взволновавший его, предложил нескольким композиторам- своим друзьям- попробовать создать задуманное им произведение. Но с твердым условием: если ему, Бернесу, песня не понравится- композитор не имеет право предлагать ее к изданию или исполнению другим артистам.
Удовлетворить Бернеса оказалось нелегко- семь или восемь песен, написанных признанными мастерами, он отверг. Не понравился ему и первоначальный вариант песни, предложенной Колмановским.
Эдуард Савельевич Рассказывал: «На меня произвели сильное впечатление стихи К. Ваншенкина, с которым я тогда еще не был знаком. Меня привлекла гражданственность их, выраженная в глубоко личном, почти интимном переживании. Я быстро написал музыку, позвонил Бернесу. Он обрадовался и попросил меня тут же к нему приехать. И вот с большим волнение я играю ему новую песню.
-Нет, это не то! - говорит Бернес.
Сейчас я ему очень благодарен за это «не то», но тогда был ужасно огорчен, обескуражен этим категорическим приговором артиста.
Неудача не остановила композитора. Чувство неудовлетворенности не давало ему покоя, не покидало до той поры, пока не была создана другая песня на те же слова.
На этот раз радости Бернеса не было предела. Не знавший меры ни в чем, он не спал ночь сам и не давал спать друзьям.
Вскоре он исполнил ее по радио и записал на грампластинку. Песня стала популярной мгновенно, что бывает очень редко; чаще проходит какой-то срок, больший или меньший, прежде чем произведение приобретет широкую известность.
(«Я люблю тебя, жизнь»)
«Я люблю тебя, жизнь» оставалась в репертуаре Марка Бернеса до самой его смерти, а вслед за ним ее запели Георг Отс, Дмитрий Гнатюк, Артур Эйзен, Юрий Гуляев, Эдита Пьеха и многие другие исполнители.
Сколько удивительных, волнующих историй возникло с этим произведением. В памятное апрельское утро 1961 года песня «Я люблю тебя, жизнь» оторвалась от нашей планеты и умчалась в космос… Ее унес туда космонавт номер один- Юрий Гагарин.
В те дни она особенно часто звучала по радио и телевидению, символизируя и могущество человека, одержавшего неслыханную победу над природой, и радостный порыв, которым были охвачены многие миллионы людей на земле. Песня поднимала настроение, давала новые силы.
Песня не раз приходила на помощь людям.
В «Комсомольской правде» от 21 октября 1967 года, было рассказано о том, как группа московских студентов-лыжников сбилась с пути в карельском лесу. Сорокаградусный мороз, глубокий снег. Силы ребят быстро иссякали. Когда замыкающий Валера Калинин наткнулся на ослабевшую шестерку, - пишет автор очерка И.Черкашин, - ее уже заносило снегом…Калинин переходил от одного к другому, тряс, тер щеки, уговаривал, кричал. Но единственное, что ему удалось сделать- это поднять их на ноги. Больше ничего не получалось. Они стояли снежными роботами, безучастные и равнодушные ко всему на свете… И тогда он запел. Никто не слышал, чтобы он вообще когда-либо пел. Обычно играют на гитаре, а он сидит где-нибудь в стороне и отмалчивается… а тут запел, без слуха, без голоса:
«Я люблю тебя, жизнь,
Что само по себе и не ново…
И пошел, а за ним все остальные…»

Оглавление
• Из главы «Прощание с Бернесом»:
• Из главы «Гагарин у писателей»:
• Из главы «Стихотворение и песня»:
О песне Я люблю тебя, жизнь! на канале уже есть одна заметка. А в этом материале собрана информация для тех, кому интересно больше подробностей глазами автора — поэта Константина Ваншенкина.
Я собрала для вас 3 фрагмента из его книги «Поиски себя» 1985 года с подробными воспоминаниями на эту тему. В первом рассказывается история создания песни, во втором — о любви Юрия Гагарина к песне, а в третьем очень подробно о процессе работы над стихотворением, в том числе цитируется его оригинальная версия.
В электронном виде эту книгу я не нашла, так что всё перепечатывала вручную из бумажного издания, чтобы все, кому это интересно, могли почитать первоисточник.
Константин Ваншенкин. Источник: http://mspu.org.ua/
Из главы «Прощание с Бернесом»:
В самом конце 1957 года у меня вышел сборник стихов «Волны», в него входило и стихотворение «Поет Марк Бернес», и я сразу привез книжку Марку. Открывалась она стихами без названия, с первой строкой «Я люблю тебя, Жизнь!». Стихи эти были опубликованы прежде в «Комсомольской правде», еще летом 1956 года.
Теперь же Бернес, перечитав сперва с в о е стихотворение, обратился к началу книги и после первых же четверостиший сказал с воодушевлением:
— Вот это то, что мне нужно! Я это давно ищу! Вот это будет песней!
— Какая же это песня? — усомнился я. — Из этого песня не получится.
Он только отмахнулся:
— А, ты ничего не понимаешь! — и начал ходить по комнате, громко читая стихи и вставляя время от времени: — Это то, что мне нужно!
А я, сидя в кресле, смотрел на него, счастливо улыбался, но ни секунды не верил, что из этого выйдет толк.
— Только надо сократить, — сказал он строго, — оставить максимум восемь строф. Максимально! И то много, нужно бы шесть!..
В стихотворении было двенадцать четверостиший. Я запротестовал: выбросить половину невозможно.
— Хорошо, пусть останется восемь.
Сокращение, перестановка некоторых оставшихся строф и замена двух, непесенных, по мнению Бернеса, строчек — все это заняло не меньше месяца.
Между прочим, Евгений Евтушенко, напечатавший в журнале «Советский экран» статью о Бернесе, ошибается, говоря, что строка «Это чудо великое — дети» предложена Бернесом вместо моей «Доброта человечества — дети». Нет, у меня с самого начала и в газете, и в книге было «Это чудо великое — дети», но возможно, Марк в процессе работы предлагал именно «Доброта человечества — дети», но изменение было отвергнуто, как многие другие варианты.
Наконец стихи приняли вид, удовлетворяющий артиста.
Назвал он их «Баллада о жизни». Так песня даже именовалась на первых пластинках и лишь спустя время как бы уже сама собой получила название по первой строке.
Бернес стал заказывать музыку. Он заказывал ее поочередно нескольким известным композиторам. Уговор был джентльменский: Бернес предоставляет стихи, композитор пишет музыку только для Бернеса (если песня отвергается певцом, то и композитор нигде ее не использует).
Мне кажется, что композиторы, так же, как и я, с самого начала не верили в возможность появления и удачи песни с такими непесенными словами, они воспринимали этот заказ как некий каприз артиста, их друга, и, когда он отвергал попытки одного за другим, они не слишком обижались.
Однако, остерегаясь, как бы кто-нибудь не пустил забракованную песню в дело, он в концертах просто читал эти стихи, под рояль, под тихую классическую музыку, желая показать, что эта вещь из его личного репертуара.
Однажды Бернес позвонил и пригласил меня прослушать еще одного композитора. Я приехал. Вошел совершенно незнакомый человек моих лет, чуть старше, я услышал совершенно незнакомую фамилию: Колмановский.
Человек сел к инструменту и сыграл... нечто элегическое, медлительное.
— Нет, — сказал Бернес с привычным уже вздохом, — не то, не годится.
А недели через две он позвонил и возбужденно закричал в трубку:
— Написал! Грандиозно! То, что нужно!
— Кто написал?
— Колмановский. Тот самый.
Так появилась песня. Бернес пел ее в каждом своем концерте, за ним взялись другие, «голосовые» певцы. Но я еще не верил, что это действительно песня. Даже в книге 1959 года я перепечатал эти стихи в старой редакции (все двенадцать строф), и лишь в последующих изданиях она уже выходила в песенном варианте, который стал окончательным. А чуть ниже заголовка появилось посвящение — М. Бернесу.
Благодарен я Марку и за то, что он таким образом свел меня с Колмановским. Мы тоже стали друзьями и написали впоследствии немало песен.
Из главы «Гагарин у писателей»:
Юрий Гагарин. Источник: iz.ru
Краткий и триумфальный его [Юрия Гагарина] полет, его стремительный виток вокруг планеты состоялся двенадцатого апреля. А четырнадцатого его, ликуя, встречала Москва.
Вечером того же длинного радостного дня я был в гостях у знакомых. Разговор то и дело возвращался к Гагарину.
Было уже довольно поздно, когда меня позвали к телефону. Звонили из редакции «Комсомолки», и я сразу понял, что не по пустякам: ведь они не ограничились тем, что меня нет дома, а узнали, как меня разыскать.
Человек, которого я знал давно, но не очень близко, звонил с одной только целью — доставить мне удовольствие. В газете начал печататься с продолжением репортаж «Капитаны космоса», и вот завтрашний отрывок назывался «Я люблю тебя, Жизнь!». В нем говорилось, в частности, о том, как при сборах на космодром обсуждался вопрос, что взять с собой из музыкальных магнитофонных записей. Космонавты предлагали различные варианты, а Гагарин твердил: «Я люблю тебя, Жизнь!», и прямо было сказано, что это его любимая песня.
Конечно, я и тогда уже понимал, что объективная ценность произведения искусства не зависит от того, насколько оно нравится тому или иному конкретному лицу. Но мнение выдающейся личности может подчеркнуть истинную его ценность.
Я поблагодарил и положил трубку. Хозяевам и остальным гостям я ничего не сказал, исходя из опыта: расскажешь, а потом что-нибудь случится, материал снимут — хорошо будешь выглядеть!.. Такие случаи тоже бывали — особенно на радио. Однако теперь номер был уже подписан.
Но своему соавтору Э. Колмановскому я не могу не позвонить. Выйдя в соседнюю комнату, я набрал номер:
— Знаешь, какая любимая песня Гагарина?
— Понятия не имею, — отвечал он чистосердечно.
— «Я люблю тебя, Жизнь!»
— Перестань! — закричал он.
На другой день я встретил живущего по соседству Смелякова.
— Слушайте, — сказал он, по обыкновению, хмуро. — О вас так говорит Гагарин! Я бы гордился...
— А я и горжусь, — ответил я, смеясь.
[...]
Менее чем через три недели, после его пресс-конференции в Академии наук и затем краткого визита в Чехословакию, Гагарин приехал встретиться с писателями. Знающие люди говорят, что это был его первый у нас «выход», публичная встреча. Мне сообщили о предстоящем событии накануне и попросили подарить ему пластинку с записью песни. Как ни странно, я не нашел дома свободного экземпляра, поехал в ГУМ и купил пластинку. Долгоиграющих не было, пришлось удовольствоваться обычной, на 78 оборотов. Исполнял, правда, М. Бернес.
Четвертого мая Центральный Дом литераторов ломился от народу. В гостях у писателей на моей памяти бывали артисты и ученые с мировыми именами, выдающиеся начальники, и в их числе Жуков. Но такого я никогда не видел. С трудом удалось мне пробиться в кабинет директора ЦДЛ, где уже собралось человек десять, которые должны были космонавта приветствовать. И вдруг снизу, из вестибюля, донесся словно исполинский вздох и — следом, сразу, взрыв восторга.
Гагарин вошел настолько просто, естественно, будто не первый раз. Он улыбался. И все тоже разом заулыбались. В нем было что-то очень к нему располагающее, на него приятно было смотреть. Он был вполне простой, земной парень, но на нем лежал отсвет исключительности, — он словно был иной породы, почти с иной планеты. Он был из Космоса.
С ним вместе прибыл генерал Каманин, один из семи первых Героев Советского Союза, спасавших челюскинцев. Он держался слегка в тени. Фотографы окружили Гагарина, защелкали затворами.
Позвали на сцену. Новое здание ЦДЛ было построено лишь недавно и таким образом, что попасть на сцену можно было только через зрительный зал. Потом это кое-как исправили. Мы пошли по проходу переполненного зала. Гагарин впереди. Люди приветствовали его стоя. Он воспринимал все это как-то очень хорошо и тактично, без подчеркивания давая понять, что приветствия относятся не к нему одному, но он уполномочен их принимать.
Председательствовал Сурков. Один из выступавших обратил внимание на печатавшиеся в газетах автобиографические заметки Гагарина. Писал, разумеется, не он сам — хотя бы за недостатком времени, — это была выполненная журналистами литературная запись — особый жанр, встречающийся довольно часто.
Выступающий воскликнул: «Вы же очень хороший писатель!..»
Стоило бы Гагарину проявить к этому интерес, его, не сомневаюсь, тут же приняли бы в Союз писателей. Но это ему было не нужно. Только этого ему не хватало!
Более всего мне запомнилось выступление Твардовского. Выйдя на трибуну, он держал за спиной приготовленную для подарка книгу. От волнения у него подрагивали пальцы.
Передо мной многотиражная газетка того времени — «Московский литератор», информационный бюллетень правления и парткома Московского отделения Союза писателей РСФСР. В ней приводятся слова Твардовского: «Первый космонавт Гагарин — мой земляк!» — так думает сейчас не только каждый советский гражданин, но, пожалуй, и любой житель нашей планеты — землянин. Но, не скрою, мне особенно приятно, что вы не калужский или не тульский, а наш — смоленский!.. Перегрузки во время космического рейса вы успешно выдержали. После благополучного возвращения на родную землю шквал поздравлений, приветствий, заслуженной славы обрушился на вас. Шквал этот растет и ширится. Это необычайная, огромная перегрузка. Тем не менее я уверен, что вы и ее выдержите с честью».
Поэт преподнес космонавту поэму «За далью — даль», совсем незадолго перед этим удостоенную Ленинской премии. Надпись на книге гласила: «Прославленному земляку Ю. А. Гагарину от автора». Вполне в духе Твардовского.
В «Московском литераторе» сказано, что стихи... «прочитали П. Антокольский, Е. Долматовский, С. Смирнов, Р. Рождественский, А. Жаров, а К. Ваншенкин вручил грампластинку со своей песней, давно, как известно, полюбившейся космонавту».
Когда А. Сурков объявил, с какой целью предоставляет мне слово, Гагарин так радостно, с такой непосредственностью встал и повернулся ко мне, что я сошел с трибуны навстречу ему, протянул пластинку в гумовской обертке и, пожимая руку, довольно бессвязно стал объяснять, как мне это приятно. Из зала крикнули: «В микрофон!» — я вернулся на трибуну, но добавить мне было почти нечего.
Выступление Гагарина, которого все с нетерпением ждали, было обстоятельным, подробным, с юмором, — о его жизни до главного события, о полете, о товарищах. Я заметил, что он чуть-чуть, почти неуловимо произносил некоторые звуки мягче, чем принято, — это даже добавляло особой прелести его речи.
Едва ли не каждый литератор, пришедший на встречу с Гагариным, принес ему в подарок свою книгу, — их, как по конвейеру, беспрерывно передавали из зала, и в конце концов на сцене выросла целая гора книг.
— Книга, конечно, лучший подарок, — заметил Гагарин с некоторым смущением и под одобрительный смех зала добавил: — Я вам обещаю, что все это обязательно прочту...
Он знал, что сказать писателям.
Из главы «Стихотворение и песня»:
Марк Бернес. Источник: kino-teatr.ru
Стихотворение «Я люблю тебя, Жизнь!» появилось летом 1956 года в «Комсомольской правде». Бернес его не заметил, а мне и в голову не могло прийти обратить на него внимание певца. Прочитал он его в моей книге «Волны» (1957):
***
Я люблю тебя, Жизнь,
Что само по себе и не ново,
Я люблю тебя, Жизнь,
Я люблю тебя снова и снова, —
Старый сумрачный лес,
Огоньки предвечернего плеса,
Транссибирский экспресс
И теплушку из крепкого теса.
А полночная тишь,
Запоздалого лифта гуденье!
А бесчисленных крыш
За окошками нагроможденье!
Я люблю эту высь,
Дрожь зажатого в пальцах металла.
Я люблю тебя, Жизнь,
Я стремлюсь, чтобы лучше ты стала.
Узнаем из газет,
Как бываешь по-царски щедра ты, —
Полторы сотни лет
Можешь выдать ты нашему брату.
Ах, как годы летят!
Мы грустим, седину замечая.
Жизнь, ты помнишь солдат,
Что погибли, тебя защищая?
Я опять и опять
По далеким дорогам кочую.
Все хочу я объять,
Все понять непременно хочу я.
Мне немало дано, —
Ширь земли и равнина морская.
Мне известна давно
Бескорыстная дружба мужская.
В звоне каждого дня
Как я счастлив, что нет мне покоя!
Есть любовь у меня, —
Жизнь, ты знаешь, что это такое.
Как поют соловьи.
Полумрак. Поцелуй на рассвете.
И вершина любви —
Это чудо великое — дети.
Вновь мы с ними пройдем
Детство, юность, вокзалы, причалы.
Будут внуки потом —
Все опять повторится сначала.
Так ликуй и вершись
В трубных звуках весеннего гимна.
Я люблю тебя, Жизнь,
И надеюсь, что это взаимно.
Мне уже приходилось писать, что, когда Бернес загорелся сделать из этих стихов песню, я не поверил в успех его затеи. Слишком уж стихотворение было н е п е с е н н о е. Поэтому, вероятно, я довольно спокойно отнесся к сокращениям и перестановке отдельных строф. Я был убежден, что это не выйдет даже за порог его дома. Однако его увлеченность захватила меня, и я постарался доставить удовольствие моему другу.
Стихотворение приняло такой вид:
Я люблю тебя, Жизнь,
Что само по себе и не ново.
Я люблю тебя, Жизнь,
Я люблю тебя снова и снова.
Вот уж окна зажглись,
Я шагаю с работы устало.
Я люблю тебя, Жизнь,
И хочу, чтобы лучше ты стала.
Мне немало дано:
Ширь земли и равнина морская.
Мне известна давно
Бескорыстная дружба мужская.
В звоне каждого дня
Как я счастлив, что нет мне покоя!
Есть любовь у меня,
Жизнь, ты знаешь, что это такое.
Как поют соловьи,
Полумрак, поцелуй на рассвете.
И вершина любви —
Это чудо великое — дети!
Вновь мы с ними пройдем
Детство, юность, вокзалы, причалы.
Будут внуки потом,
Все опять повторится сначала.
Ах, как годы летят,
Мы грустим, седину замечая.
Жизнь, ты помнишь солдат,
Что погибли, тебя защищая?
Так ликуй и вершись
В трубных звуках весеннего гимна!
Я люблю тебя, Жизнь,
И надеюсь, что это взаимно!
Я позволил себе привести здесь оба варианта — с единственной целью: показать, как проходила наша работа. Первая задача была — сократить. С сорока восьми строк до тридцати двух. То есть до восьми строф-четверостиший. Иначе было чересчур длинно. (В дальнейшем Э. Колмановский написал музыку таким образом, что получилось четыре строфы-куплета по восемь строк в каждом. Но это уж не моя забота.) Задача была не слишком легкой, хотя, откровенно говоря, сократить всегда проще и всегда безопаснее для произведения, чем что-либо вписать. Это закон.
Мы с Бернесом приводили стихотворение в «надлежащий вид» более месяца.
Итак, первую строфу мы оставили. Вторую сняли, — она была излишне перечислительной, что ли, опоминавшееся в ней детали и картины не были единственно возможными, их легко было заменить другими. А вот третья была мне дорога. Стихотворение я написал летом, под Москвой, в Воскресенске, а постоянно мы жили тогда в Москве, в высотном доме, — гудение лифта и нагроможденное за окном тогдашнее Дорогомилово — все это мне было близко, было моим. Но Бернес объяснил мне, что песне это будет мешать, так как не все люди, которые будут петь эту песню (а ее будут петь все! — сказал он), видели лифт, бесчисленные крыши и т.п., и поэтому они останутся в этом месте равнодушными, чего допустить нельзя. Сняли и эту строфу.
Затем он спросил меня, что значит:
Я люблю эту высь,
Дрожь зажатого в пальцах металла.
Я объяснил, что это небо, которое я люблю, потому что был в юности парашютистом, а во второй строчке говорится, вероятно, о самолетном штурвале в руках пилота.
«— Вот видишь», — сказала Бернес со вздохом, — даже я не понимаю, что это такое, и тебе приходится объяснять. Но кто же объяснит это все остальным? Это же п е с н я!..
Над этими строчками я долго бился. Потом появилось:
Вечер. Окна зажглись.
Я домой возвращаюсь устало.
И наконец:
Вот уж окна зажглись,
Я шагаю с работы устало.
В четвертой строке этой строфы я по его просьбе изменил «Я стремлюсь» на «И хочу». Так естественней. Забегая вперед, скажу, что и в последней строке всего стихотворения заменили «я» на «и».
— Поверь, — убеждал Бернес, — так лучше, удобнее.
Пятую строфу сняли тоже. («Неплохо, но ведь надо же что-то сокращать!»)
Шестая («Ах, как годы летят!») перекочевала в конец и стала предпоследней.
Седьмую тоже пришлось отсечь. Опять же надо что-то сокращать, и опять же немного странно было бы услышать ее в песне, на устах к а ж д о г о человека.
Далее идет все, как было, подряд пять четверостиший, и лишь перед последними вклинивается: «Ах, как годы летят!» Дело в том, что вокруг этой строфы все было убрано, и она как бы осталась одна, в пустоте. Но она была нужна обязательно, и мы долго искали ей место, пока не нашли.
Стихотворение в новой редакции казалось мне странным, не совсем моим, и через два года в книге «Лирика» я перепечатал первый вариант. Однако песня, к моему удивлению, пошла так широко, звучала так часто, что я постепенно привык, примирился — и в дальнейшем, чтобы не сбивать с толку читателей, публиковал уже второй, песенный вариант.
---