Я на твоем пишу черновике... Анна Ахматова

...а так как мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике.
И вот чужое слово проступает
И, как тогда снежинка на руке,
Доверчиво и без упрека тает...
                              Анна Ахматова



       Наверное, Она была по - своему счастлива среди этих сосен,  освещенных летним солнцем или влажных от дождя,   дремуче-седых и  стонущих  под северным ветром. Впрочем, все это немного напоминало провинциальный театрик,  старую сцену с ветхим занавесом из  хвои и  осветителем - шутником, так не вовремя прячущим за тучами солнце или луну.  Но вскоре Она научилась не обращать внимания на такие мелочи. А может быть,  всегда это умела.

Сцена так сцена. Пишет же  Пастернак от имени своего героя , доктора Живаго:

Гул затих, я вышел на подмостки...

Немного наивно.  Как будто на сцену  можно выйти,  а потом благополучно с неё уйти. Да и куда? В зрительный зал? За кулисы?  Если  бы все было так просто!.. Живаго, пишущий эти стихи,  еще молод и не знает, как  это бывает  на самом деле.

Вот Она сама  писала как-то:

Одна на скамье подсудимых
Я скоро полвека сижу...

И скамья эта на сцене, у всех на виду. И нет права на фальшивую ноту.

Да и Пастернак понимал, что с годами поэт лишается права на ошибку, актёр перестаёт играть и начинает жить на сцене: 

Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез...

Старость... О ней  можно  размышлять,  пока  ты  молод и полон сил.  А теперь им обоим все больше и чаще хочется  писать о любви, то волшебной,  таинственной и  яркой, то теплой и нежной. Разве не о любви его роман "Доктор Живаго", вызвавший столько споров, кривотолков? Она и сама довольно резко отзывалась о нём. Кто знает почему?

  Здесь, в Комарово -  розовые  тела  сосен,  "нежно-ледяная" вода залива, песок. Неплохие декорации, созданные искусным художником. Может,  поэтому ночью, когда утихнет метель,  Ей слышится пение Офелии? Ах нет,  это "сама тишина".  Да и откуда здесь взяться Офелии?

И мнится — голос человека
Здесь никогда не прозвучит...

Давно это написано,  в 17-ом году.  Конечно,  теперь Она знает,  что это совсем  не так. Звучат голоса любимых и в шелесте листвы, и в морском прибое, и в пении ветра. Она слышит их в ночной тишине и  скрипе половиц,  в неясном шорохе за стеной.  Ветер  шумит, шепчет, шелестит,  поёт в кронах комаровских сосен.

Вот и у Пастернака тоже о соснах, но других,  подмосковных,  переделкинских. И о  ветре. Как же без него?

И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу,
Не каждую сосну  отдельно,
А полностью все дерева... 
[...]
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.


Что бы ни отдала Она за возможность услышать сейчас такую колыбельную, в которой звучат Любовь, нежность,  тоска.   Поэт  заклинает ветер позаботиться  о любимой, когда его самого не будет на свете.  И знает, что  ветер не откажет. Помог же королевичу Елисею,  указал путь...

Вот и Ей сейчас поёт,  нашептывает. Знает,  что Она поймёт. Даже  в юности понимала:

И не был мил мне голос человека,
А голос ветра  был понятен мне...

Другие  ивы,  другие  сосны,  другое  море... Только ветер тот же. Изменчивый и неизменный. Ветер,  вечность...

Как там было у Марины?..

Другие — с очами и с личиком светлым,
А я-то ночами беседую с ветром.
Не с тем — италийским
Зефиром младым, —
С хорошим, с широким,
Российским, сквозным!..

Вернувшись из эвакуации,  в израненном,  полуживом Ленинграде написала летом  44-го:

Наше священное ремесло
Существует тысячи лет...
С ним и без света миру светло.
Но еще ни один не сказал поэт,
Что мудрости нет, и старости нет,
А может, и смерти нет.


  Через  восемь лет, в 1952 году был опубликован цикл   "Тайны ремесла", в который Ахматова  включила  несколько стихотворений разных лет,  с 36-го по 52-ой  год.  Среди них - всего одно посвящение,  Осипу  Мандельштаму. Других опознавательных знаков нет. Да и зачем? Читатель должен сам найти ключ, а не сможет - значит,  не судьба.

Легко,  чуть иронично звучит стихотворение "Поэт" , своеобразное руководство для пишущих стихи:

Подумаешь, тоже работа, –
Беспечное это житье:
Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за свое.

И чье-то веселое скерцо
В какие-то строки вложив,
Поклясться, что бедное сердце
Так стонет средь блещущих нив.

А после подслушать у леса,
У сосен, молчальниц на вид,
Пока дымовая завеса
Тумана повсюду стоит.

Налево беру и направо.
И даже, без чувства вины,
Немного у жизни лукавой
И все – у ночной тишины.


Вот и вся "работа" - умение  слушать, подслушивать, вслушиваться.
Все годится для поэзии: и шорох сосен, и шум времени, и молчание ночи. Не об этом ли писал Гумилев?  "Все чисто для чистого взора..." Строка будто взята из того же стихотворения Ахматовой. Неужели?.. Да, тот же трехстопный амфибрахий,  те же четыре строфы,  та же тема, поданная иначе практикующим  романтиком Гумилевым в мае 1910 года:

Всё чисто для чистого взора:
И царский венец, и суму,
Суму нищеты и позора, —
Я всё беспечально возьму.

Пойду я в далёкие рощи,
В забытый хозяином сад,
Где б ельник корявый и тощий
Внезапно обрадовал взгляд.

Там брошу лохмотья и лягу,
И буду во сне королём,
А люди увидят бродягу
С бескровным, землистым лицом.

Я знаю, что я зачарован
Заклятьем венца и сумы,
И, если б я был коронован,
Мне снились бы своды тюрьмы;.

Стихотворение это не было издано при жизни Гумилева, но вошло в посмертный сборник поэта (1923 года).    Библейские мотивы сквозят в этих загадочных строчках. Они отсылают и к Книге Экклезиаста:
"Видел я рабов на конях, а князей, ходящих, подобно рабам, пешком".
И к Евангелию: "Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло..."
И к Посланию Титу : "Для чистого все чисто..."
Стихотворение - предвидение и  принятие Гумилевым своей судьбы, своего пути. Он останется королем и в темнице.  Встретит смерть достойно.

Случаен ли здесь трехстопный амфибрахий,  широко распространенный в народной поэзии, в песнях?
  Читателю, не лишенному слуха, совершенно ясно, что упомянутое стихотворение Гумилева можно напеть на мотив  песни "Бродяга", очень популярной в 1900-х годах. Жанр её определен как "народная песня литературного происхождения". В 1908-10 -м годах было сделано несколько звуковых записей "Бродяги".
Во всех вариантах можно прочесть такие строки:

По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах.

Бежал из тюрьмы темной ночью,
За правду он долго страдал –
Бежать больше не было мочи,
Пред ним простирался Байкал...

Ключевые слова (тюрьма, сума, бродяга) встречаем  и у  Гумилева.
Интересно, что в стихотворении Ахматовой,  написанном в 1921 году, после гибели Гумилева,  и посвященном его памяти, читаем:

Пока не свалюсь под забором
И ветер меня не добьет,
Мечта о спасении скором
Меня, как проклятие, жжет.

Упрямая, жду, что случится,
Как в песне случится со мной,
Уверенно в дверь постучится
И, прежний, веселый, дневной,

Войдет он и скажет: «Довольно,
Ты видишь, я тоже простил».
Не будет ни страшно, ни больно.
Ни роз, ни архангельских сил.

Затем и в беспамятстве смуты
Я сердце мое берегу,
Что смерти без этой минуты
Представить себе не могу.


Сразу интригует начало:

Пока не свалюсь под забором
И ветер меня не добьет...

Это же мотив бродяжничества, бездомья, неприкаянности. Словом, то, что скрыто у Гумилева под флером романтики и даже почти сказочности, у Аматовой в 1921 году становится трагической повседневностью.

Стихотворение Ахматовой тоже написано трехстопным амфибрахием, а  во второй строфе упоминается  песня:

Упрямая, жду, что случится,
Как в песне случится со мной,
Уверенно в дверь постучится
И, прежний, веселый, дневной,

Войдет он и скажет...

Значит, песня эта - о возвращении
Поэта, того самого коронованного бродяги?

В статье " Слово и культура" (1921) Осип Мандельштам писал: "Стихотворение живо внутренним образом, тем звучащим слепком формы, который предваряет написан­ное стихотворение. Ни одного слова еще нет, а стихотворение уже звучит. Это звучит внутренний образ, это его осязает слух поэта".
До рождения стихов звучит внутренний образ,  слышны ритм,  мелодия, интонация и, конечно, нечто большее, но почти неопределимое, как внутренняя форма слова.

А 21 июля 1946 года Н.Н. Пунин записал в своем дневнике разговор с Анной Андреевной (Акумой): 

"Я (это после перечтения Карко). Поэты не профессио­налы. Акума. Да, известно; это что-то вроде аппарата, вроде несостоявшегося аппарата; сидят и ловят; может быть, раз в столетие что-то поймают. Ловят, в сущности, только интонацию, все остальное есть здесь. Живописцы, актеры, певцы — это все профессионалы, поэты — ловцы интонаций. Если он сегодня написал стихотворение, он совершенно не знает, напишет ли его завтра или, может быть, больше никогда.
Я. И это, Вы думаете, можно сказать и о Пушкине?
Акума. Да, и о Пушкине, и о Данте, и о каждом худож­нике".

Очевидно, речь здесь идет о том самом вслушивании, иронически названном  "подслушиванием" в стихотворении  "Поэт".  Творчество как умение слушать,  улавливать интонации времени и безвременья, и чего-то еще более глубокого,  изначального,  интонации истока.

Образ вслушивания как полного погружения встречается в стихах Марины Цветаевой. Еще в 23-м году она пишет:

Так вслушиваются (в исток
Вслушивается — устье).
Так внюхиваются в цветок:
Вглубь — до потери чувства!

Так в воздухе, который синь —
Жажда, которой дна нет.
Так дети, в синеве простынь,
Всматриваются в память.

Так вчувствовается в кровь
Отрок — доселе лотос.
…Так влюбливаются в любовь:
Впадываются в пропасть.

Здесь вслушивание - это "безмерность в мире мер",  саморастворение в любимом, будь то человек или творчество.

Интересно, что в поздних  стихах Ахматова не раз обращается к трехстопному амфибрахию.
Этим же размером 10 марта 1963 года  в Комарово она напишет трогательные  строчки:

Меж сосен метель присмирела,
Но, пьяная и без вина,
Там словно Офелия, пела
Всю ночь нам сама тишина.
А тот, кто мне только казался,
Был с той обручен тишиной,
Простившись, он щедро остался,
Он насмерть остался со мной.

  Стихотворение войдет в цикл "Полночные стихи", над тайной посвящения которого бьются исследователи. 

Но давайте вслушаемся.
Как и в "Ремесле",  здесь  тоже два стихотворения из семи написаны трехстопным амфибрахием.
И если в первом, приведенном выше,  слышен только намек:

А тот, кто мне только казался,
Был с той обручен тишиной,
Простившись, он щедро остался,
Он насмерть остался со мной.

Даже если мыслить вполне реалистично, опираясь на неоспоримые факты,   как не вспомнить, что Анна Андреевна сделала много для изучения, сохранения, даже издания наследия Николая Гумилева?
И в зеркале его стихов находила и свое отражение. И наоборот, в ее стихах отразилась,  воплотилась и поэзия Гумилева.

Так, во  втором ("Первое предупреждение", 6 июня 1963 года )  мы читаем:

Какое нам в сущности дело,
Что все превращается в прах,
Над сколькими безднами пела
И в скольких жила зеркалах.
Пускай я не сон, не отрада
И меньше всего благодать,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать —
И гул затихающих строчек,
И глаз, что скрывает на дне
Тот ржавый колючий веночек
В тревожной своей тишине.

  В этих стихах слышна перекличка со сном того самого бродяги, ставшего во сне королем. А "ржавый колючий веночек" на дне глаза напоминает терновый венец мученика, заплатившего жизнью за умение сохранять свой взор чистым. 

И все же есть еще один ключ к этому поэтическому ряду.

Хвалы эти мне не по чину,
И Сафо совсем ни при чем.
Я знаю другую причину,
О ней мы с тобой не прочтем.
Пусть кто-то спасается бегством,
Другие кивают из ниш,
Стихи эти были с подтекстом
Таким, что как в бездну глядишь.

А бездна та манит и тянет,
И ввек не доищешься дна,
И ввек говорить не устанет
Пустая ее тишина.

  Бездна времен, бездна смысла...
Та самая тишина, вслушиваясь в которую поэт улавливает интонации, та самая мнимая пустота, из которой рождается Поэзия.