Познание манеры общения на практике... ч. 1

Если бы Афоню Козодоева попросили озаглавить свою жизнь, он бы долго чесал репу и в итоге выдал что-нибудь вроде:

— «Книга жалоб и предложений по улучшению собственной же рожи»...

Потому что Афоня был тем редким экземпляром человека, до которого истина доходила исключительно через соприкосновение его мягких тканей тела с твёрдыми предметами. Или с кулаками. Или с арматурой. Или, это был особый шик,  с арматурой, зажатой в чужом кулаке...

В свои двадцать восемь он выглядел на все сорок пять, причём на те сорок пять, которые активно голодали, курили «Приму» без фильтра и разучивали боевой пьяный танец у железнодорожного вокзала. Лицо Афони было произведением искусства в жанре «увесистый абстракционизм»: синяки сменяли друг друга по строгому графику, будто дежурные на вредном производстве, а нос, свёрнутый на полтора градуса влево, работал компасом, он  показывал точно, откуда прилетел последний удар...

Но главной бедой Афони была даже не внешность. Главной бедой была его  Пасть...

Именно так, с большой буквы! Пасть его, это  отдельный персонаж жизненной трагедии. Если бы у Афони спросили, какое  у него самое опасное оружие, он бы ответил: «Язык». И не соврал бы. Только оружие это было самонаводящимся, неизбирательным и всегда стреляло в упор,  по самому владельцу!

Всё началось, как водится, с малого. Истина, которую Афоня выучил на первом десятке своих сотрясений, укладывалась в простую народную мудрость:

— «Молчание,  золото!».

Но Афоня был настолько щедр, что предпочитал раздавать это золото направо и налево, получая взамен свинцовые пломбы и медные тазики по голове.

Афонина философия была проста, как три рубля:
— Бухаешь? Бухаю!
— Открываешь рот? Открываю!
— Влетает тебе по первое число? Влетает! Ещё как!

Вот только промежуточный этап — «что именно ты сказал?» — он забывал начисто. Как по волшебству. Хотя волшебство тут было то ещё, тёмное, с душком перегара и обещанием «щас я всем расскажу правду!».

Первый раз Афоня серьёзно задумался о взаимосвязи своей  болтовни и расписания побоев после случая с Коляном...

Колян был другом детства, грузчиком на хлебозаводе и человеком, чьи кулаки имели собственную биографию, более насыщенную, чем вся русская классика. Однажды вечером они втроём (Афоня, Колян и бутылка «Белой берёзки») сидели на лавочке у подъезда. Атмосфера располагала: звёзды, комары, заунывный вой сигнализации соседской «семёрки». Афоня, достигнув той стадии, когда кажется, что ты  великий оратор и всё, что ты сейчас скажешь, потомки высекут в граните, хлопнул Коляна по плечу...

— Колян, — сказал он голосом, дрожащим от важности. — Ты мужик хороший. Но знаешь, в чём твоя проблема?

Колян, который как раз настраивался на самый миролюбивый лад и хотел обсудить лунную дорожку на лужах, недоумённо заморгал:

— В чём, Афоня?

— Ты похож на зелёную картошку, — выдохнул Афоня с таким видом, будто открыл тайну мироздания. — Такой... прям  колорадский жук на диете! И шапка у тебя дурацкая какая-то!

Здесь надо отвлечься и пояснить, что Афоня никогда не умел оскорблять красиво. Ему не давались изящные метафоры, тонкая ирония или шахматная партия словесных дуэлей. Он рубил сплеча, причём топором, которым только что колол дрова, а до этого  вскрывал консервы...

Три секунды тишины были заполнены тем особенным звуком, который издают кулаки перед встречей с челюстью. Звук этот напоминает «бумц» с лёгким хрустом, будто кто-то ломал карандаш. Но карандаши так  не кричат:

— «Ай, блин, за что?!».

— За  картошку! — лаконично пояснил Колян, потряхивая руку. — За шапку,  отдельно не бью, это тебе аванс будет!

Афоня упал в куст сирени, которую по ошибке принял за мягкое кресло. Лежа на спине и глядя на  звёзды, он вдруг сформулировал Первый закон Афониевой термодинамики:
— Количество выпитого не равно качеству сказанного! Но всегда равно количеству полученного по морде!

Тогда ему показалось, что это просто удачное совпадение. Ну, подумаешь, ляпнул лишнее! С кем не бывает? Бывает. И не раз...

Второй эпизод,  и  второй синяк под левым глазом  случился уже на следующий день. Афоня, не желавший лечиться, решил, что его случай  исключительный. Он пошёл к Серёге-меломану, который славился своей флегматичностью. Серёгу было трудно вывести из себя. Трудно, но не невозможно. Если Вы, как  Афоня, то легко!

Серёга как раз монтировал новую акустическую систему, собранную из китайских динамиков и матерных молитв. Афоня зашёл без стука, что уже было ошибкой, но главную ошибку он совершил своим ртом.

— Слушай, Серёга, — начал он, подсаживаясь к столу и с ходу опрокидывая банку с саморезами. — А я вчера вот  думал! Твоя музыка... она же, как кал китайский. Извиняюсь за прямоту!
Выложенная иероглифами из него...

Серега медленно повернул голову. Очень медленно. Как башня танка, наводящаяся на цель.

— В смысле? — спросил он ледяным тоном.

— Ну, — Афоня, подгоняемый своей  гениальной мыслью, развёл руками. — Кал какой? Коричневый, вонючий. А твоя музыка,  вона какая? Тяжёлый металл? Тоже тяжёлое, тоже, бывает, воняет. Ассоциативный ряд, понимаешь? Я ж не со зла говорю!

Серёга это, конечно, понимал... Он понял всё настолько глубоко, что вскоре Афоня понял на себе, где именно у него заканчиваются рёбра и начинается то, что не лечится никакими   холодными компрессами.

— Ассоциативный ряд?, — повторил Серёга, утирая свои побитые костяшки о майку Афони. — Я тебе сейчас ассоциацию подберу! Ладошка моя,  лицо твоё. Частота,  два раза в секунду. Гармония, блин, полная будет!

Уползая от Серёги, придерживая отъезжающую в разные стороны челюсть, Афоня впервые задумался:

— «А может, и правда? Может, язык, он не для того? Может, его надо держать за зубами, а не вываливать, как красноармейское знамя, на ветер?»

Но мысль эта была ещё очень слабой и совсем неокрепшей. Она напоминала щенка, которого вот-вот переедет гружёный КамАЗ под названием «Тёщин самогон».

Тёщи, кстати, у Афони не было... Потому что,  ни одна женщина не могла бы выдержать его дольше трёх месяцев. Не потому, что он пил (хотя и поэтому тоже), а потому, что он им говорил. Одна его бывшая, Лариса, после расставания призналась подруге:

— Он сказал мне, что мои бёдра напоминают ему подушку безопасности. Два раза! Потом сказал, что с моим характером мне прямая дорога в начальники ГИБДД. А когда я заплакала, он добавил: «Не плачь, ты на корабль сама  напросилась,  будь готова к качке!».

Лариса, женщина, способная одним взглядом сворачивать арматуру в бараний рог, на этот раз не стала сворачивать, она просто вышла и вернулась со своим братом, боксёром-тяжеловесом. После этого визита Афоня три дня жевал бульон через трубочку и учился улыбаться сразу двумя губами, верхней и куда-то заехавшей вбок нижней...

Но он упорно не сдавался...

Главная беда Афони была даже не в тупости. Тупые люди быстро учатся на своих ошибках, потому что бывает очень больно. Афоня был умный. Умный в том смысле, что каждая его новая идея казалась ему гениальнейшим  озарением свыше.

«Вот,  сейчас-то я скажу им всю правду! — думал он, наливая очередную стопку. — Сейчас я им, сукам, открою глаза на всё! Они не ценят меня! Они не понимают! Я ведь самое ценное, что есть в их тусклой жизни!»

И он открывал. Открывал так, что глаза у слушателей закрывались  от ужаса. А потом открывались снова, уже налитые кровью, и искали, чем бы тяжёлым встретить его  следующую «гениальную» фразу...

Эпизод один  на работе стал переломным в карьере Афони. Работал он,  где придётся. На момент повествования,  грузчиком на овощной базе. Начальник дядя Валя, пожилой, добрый, похожий на деда-боровика. Терпеливый. Мудрый. Но с больным сердцем...

Корпоративчик случился скромный: день рождения кладовщицы Зины. Собрались в подсобке, выставили «огненную воду», солёные огурцы и чёрный хлеб.
Афоня, естественно, набрался быстрее всех. И когда дядя Валя стал произносить тост,  что-то про трудолюбие и сплочённость коллектива,  Афоня опять не выдержал.

— Валя, — перебил он начальника, икнув на середине фамилии. — А ты знаешь, за что я тебя уважаю?

Дядя Валя, привыкший к его  мелким пакостям, но не к такому прямому наезду, остолбенел:

— За что, Афоня?

— За то, что ты  вор!, — с чувством сказал Афоня, похлопывая дядю Валю по плечу. — Но, правильный вор! Ты, Валя, как наш самый главный министр: крадёшь по-честному, по-государственному! Я видел, сколько ты в реале наварчику с помидоров снимаешь! И Зинка твоя,  кладовщица,  тоже не дура!
В общем, Валя... держи пять!

И Афоня гордо поднял вверх растопыренную ладонь, изображая то ли козу, то ли знак отличия честного вора...

Тишина в подсобке наступила такая, что было слышно, как у дяди Вали щёлкает челюстной сустав. Он не стал бить Афоню. Дядя Валя был человек старых принципов: он просто уволил его «по статье», в тот же вечер, без выходного пособия, но с одним напутствием, которое высказал, подкрепив оное пинком в мягкое место.

— Афоня, — сказал дядя Валя, поправляя очки, — ты не грузчик. Ты катастрофа! Иди работай туда, где за слова не бьют. В театр, может, или в политику. Впрочем, там тоже бьют. Иди в хор глухонемых!

Лишившись работы, Афоня впал в депрессию, которая традиционно лечилась той же «Белой берёзкой». И вот тут-то случился эпизод, который окончательно должен был (но опять не до конца) вправить ему мозги.

Это был эпизод с Гришей...

Гриша,  друг, который был Афоне ближе всех. Гриша в своё время отмазал его от милиции, поделился последней картошкой и даже один раз отдал свою куртку, когда Афоня промочил ноги и задубел.
Гриша был аналогом ангела-хранителя, только с двумя судимостями и привычкой материться через слово...

Пили они на кухне у Гриши. Тема разговора была самая возвышенная: смысл жизни! Гриша нудно ныл, что жизнь кончается, а он ещё ничего не достиг. Афоня, движимый внезапной жестокостью, захотел «помочь другу взглянуть правде в глаза».

— Слушай, Гриша, — сказал он, подливая себе и другу. — Ты думаешь, смысл жизни в деньгах? Нет! Не в деньгах. И не в бабах. И даже не в водке. Смысл жизни... он в том, чтобы вовремя умереть. Чтобы не видеть, как ты, Гриша, превращаешься в тупого, лысеющего алкаша, который вместо любви нашёл только боль в своей гнилой печени!

Гриша сразу не понял. Потому что это был не разговор, а откровенный плевок в душу.

— Ты чего, Афоня? — тихо спросил он, побледнев, как извёстка негашёная...

— Я говорю, что ты полная  посредственность! — воодушевился Афоня. — Ты не взлетишь, не выстрелишь. Ты,  как старый фейерверк: мокрый, никому не нужный, и даже запала в тебе никакого  нет. А я... я мог бы стать поэтом! Или актёром. Но меня никто не понимает! Все вы обычные  быдло!

Гриша медленно встал. Потом так же медленно снял часы и положил их на стол,  чтобы не повредить. Афоня, осознав, что, возможно, перегнул палку, попытался как-то  быстро отшутиться:

— Да ладно, Гриш... это я так... это же  теория... Бухая теория поля...

— Теория поля, значит? — Гриша улыбнулся. Это была страшная улыбка. — Сейчас я тебе покажу экспериментальную проверку относительно твоего поля зрения!

Что было дальше, Афоня помнил короткими  урывками. Как в калейдоскопе: потолок, пол, стена, чайник, снова потолок. И лицо Гриши, который приговаривал:

— Это тебе за посредственность! Это за «быдло»! А это аванс, за будущую твою гениальность, когда ты станешь поэтом в реанимации!

Очнулся Афоня на полу, лицом в луже собственной... ну, в общем, в вонючей луже. Рядом лежала пустая бутылка, а на столе  записка от Гриши:

— «Афоня!
Ты зря так. Я же тебя люблю, дурака! Поэтому и бил, любя! Завязывай бухать. А то в следующий раз буду бить уже  молотком. Твой друг,  Гришаня... P.S...
Про фейерверк мне  было обидно. Очень!».

Афоня протёр глаза, которые сейчас  смотрели в разные стороны, один вниз на записку, другой куда-то вверх на шкаф. И в этот момент до него ДОШЛО!

Не то чтобы озарение, нет! Скорее, ощущение, будто в голове у него кто-то включил свет. Тусклый, мигающий, лампочка на сорок ватт, но всё же хоть какой-то свет...

— Батюшки, — прошептал Афоня разбитыми губами. — Это что же получается? Язык мой,  враг мой? Раньше я думал, что это поговорка такая. Идиотская какая-то. А это... что? Это диагноз?

Он с трудом сел... Голова гудела, как церковный колокол в пасхальную ночь, но мысли, даже  неожиданно, текли ровно, без привычной каши в мозгах...

— Я ни одного разговора не могу закончить миром! — воскликнул он, обращаясь к пустой кухне. — Я начинаю,  как человек, а заканчиваю,  как овощь в мясорубке! Я говорю «здравствуйте», а слышу: «пошёл на хрен»!  В чём фокус то?
Я что, кодированный на
пиз....., пардон, оплеухи?

И тут его осенило...
Он вспомнил все свои пьяные подвиги. Вспомнил Коляна с картошкой. Серегу с металлом. Дядю Валю с воровством. Ларису с подушкой безопасности. Гришу с фейерверком. И каждое воспоминание отзывалось болью не только душевной, но и вполне конкретной,  в его же рёбрах, в челюсти, и в копчике...

— Получается, — продолжил он свой монолог, осторожно трогая шишку на затылке, — я сам себе злобный Буратино? Который вместо золотого ключика получает медным тазом? И всё потому, что... рот открываю?

Афоня взял бутылку, чтобы долить себе,  по старой привычке, но рука замерла на полпути. Он посмотрел на бутылку, потом на своё отражение в мутном стекле микроволновки. Отражение было страшным: опухшее, кривое, с заплывшим глазом и выражением «бьют,  значит, любят, но что-то уже слишком сильно!».

— Завяжу!, — сказал он решительно. — Сегодня же завяжу!

И хотел было вылить остатки в раковину, но рука не поднялась,  сказалась многолетняя привычка жалеть это «добро». Вместо этого он просто отставил бутылку в сторону...

— Завяжу пока завязывать! — усложнил он сам себе задачу. — Нет. Завяжу пить! Совсем. Но не сегодня. Сегодня я уже наказан! Сегодня я буду просто молчать!

Он решил провести эксперимент. Главный эксперимент в своей жизни. Назвал он его «Операция „Беззвучный ёжик“».
Суть была проста: три дня не пить ни капли и, самое главное, упорно  молчать. Вообще! Смотреть в рот собеседнику, но не раскрывать свой. Улыбаться. Кивать. Мычать в крайнем случае. Никаких метафор, никаких сравнений, никакой «правды-матки»!

— Сделаю, — сказал Афоня сам себе и тут же поперхнулся слюной, потому что с непривычки даже собственный голос показался ему подозрительным и очень опасным. — Буду,  как рыба!
Как партизан... Как... как статуя! Которая пьёт только кефир на ночь...

Он встал, поклялся на иконе (висевшей в кухне Гриши, потому что Гришина мать была верующей), и отправился домой, твердя про себя мантру:

— Молчок, золотце! Молчок золотце! Откроешь рот,  получишь в сопатку!

Проходя мимо магазина, он почувствовал привычный зов:

 — «Зайди, возьми беленькой, забудься и отвлекись!».

Но Афоня проявил невиданную силу воли. Он не зашёл. Он просто прошёл мимо, сжимая кулаки и шепча:

— «Я сильный. Я не лох. Я... я лучше соку куплю!».

И купил. Томатный сок. Сел на лавочку, отхлебнул из горлышка. Вкус был отвратительный,  напоминал рассол из-под селёдки, которой перекормили дохлую  крысу. Но Афоня пил и представлял, что это дорогое виски. Не помогало...

В этот момент к лавочке подошёл сосед дядя Петя, известный в районе человек с медвежьей походкой и комплекцией холодильника «Саратов».

— Здааровааа, Афоня, — буркнул дядя Петя, присаживаясь рядом. — Чего сидишь, как сыч? Воду что ли хлебаешь? А где нормальное питьё?

Афоня открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент его пронзила электрическая искра инстинкта самосохранения. Он вспомнил про «Операцию Беззвучный ёжик». Резко захлопнул пасть, улыбнулся так широко, что показались все три уцелевших зуба, и молча пожал плечами...

Дядя Петя удивился:

— Ты чего, немой? Или угорел уже от воды?

Афоня отрицательно покачал головой и показал большим пальцем на рот (жест, означающий: «я не говорю!»).

— А-а-а, — понял дядя Петя. — Зубы лечишь? Ну да, ну да... А то у тебя один на другого лезет, как клыки у вампира, которому навару не хватает!

Афоня еле сдержался. Он хотел сказать:

— «У тебя самого, дядя Петя, физиономия,  как кусок сала, который пытались выдать с детства за свиную вырезку!».

Но не сказал. Он просто продолжил улыбаться...

— Странный ты сегодня, — заключил дядя Петя. — Ну,  да ладно. Пойду я. Ежели чё,  заходи, помогу!

И дядя Петя ушёл. А Афоня остался живой. Невредимый... Даже не подозревая, что только что участвовал в историческом событии,  первом в жизни  разговоре, не закончившемся жёстким  мордобоем...

Афоня вытер со лба холодный пот. Получилось! Сработало! Молчание,  это не просто золото, это бронежилет, смирительная рубашка и пропуск в рай!

Он допил томатный сок, поднялся и с чувством глубокого удовлетворения отправился домой. Голова почти не болела. Ребра уже не ныли. Челюсть, хоть и свёрнутая, но не болела сильнее, чем  обычно...

— Эххх, — мечтательно сказал он сам себе, уже засыпая на продавленном диване. — Вот так всегда и буду! Молчун... Загадочный интроверт... Афоня-великий-молчальник! Глядишь, и друзья вернутся, и на работу возьмут, и даже какая-нибудь дурочка влюбится... в мою таинственную натуру!

Он уснул с улыбкой на еще распухших губах. И ему приснилось, как он стоит на сцене, а зрители шумно и дружно аплодируют. Он открывает рот, чтобы произнести речь, но не может,  потому что его язык свёрнут в трубочку и заклеен скотчем. Зато все улыбаются и не бьют...

Это был очень хороший сон...

Но, как известно, утро вечера мудренее. А благими намерениями вымощена дорога не то чтобы в ад, а конкретно  в травмпункт, к тому самому врачу с кривыми руками, который уже знает Афоню по всем  именам и кличкам...

Ибо, как гласит народная мудрость, выведенная на скрижалях самогонных аппаратов:

— «Прежде чем сказать глупость,  подумай!
Потом подумай ещё раз!
А потом не говори ничего...

Но Афоня не умеет думать,  он умеет только потом битый час объяснять в Скорой помощи, что это он сам упал... на дверную ручку... три раза... и с большого  разбегу...»

Продолжение следует...