Познание манеры общения на практике... ч. 2

Продолжение...

Утро следующего дня началось для Афони не с кофе, не с зарядки и даже не с традиционного поиска опохмела. Оно началось с настойчивого, требовательного, почти агрессивного звонка в дверь. Звук был такой, будто кто-то решил проверить дверь на прочность не дверным молотком, а лбом Афони,  ритмично, с чувством и с расстановкой...

Афоня, у которого от «Операции Беззвучный ёжик» остались только приятные воспоминания и томатный привкус на языке, подскочил на диване, стукнулся головой о низкую притолоку (потому что диван стоял вплотную к стене, но это уже был  архитектурный нюанс) и, чертыхаясь, поплёлся к двери...

За дверью стояла тётя Паша... Соседка снизу.
Женщина, которую в районе боялись больше, чем участкового, санитарную комиссию и гололёд одновременно.
Тётя Паша была ростом метр с кепкой, но энергетики в ней хватило бы на небольшой Чернобыль. Она носила халат с драконами, бигуди на голове, напоминавшие боевую орудийную башню дредноутов, и имела голос, способный сдувать пыль с антресолей...

– Афоня! – с порога заорала она, даже не поздоровавшись. – Ты чего это вчера томатный сок жрал на лавочке? У меня от этого твоего сока вся кухня провоняла! Думаешь, если ты сок пьёшь, то можно так бескультурно отдыхать? А где вчерашний грохот? Я слышала, как ты упал! Ты чё, слона ронял на бок? У меня люстра даже ходуном ходила! Ты, алкаш несчастный, я на тебя в ЖЭК заявление напишу!

Афоня открыл рот. Закрыл... Вспомнил мантру «Молчок, золотце!». Улыбнулся тремя зубами...
Показал жестом:

— «Извините, мол, я немой, лечу зубы!».

Тётя Паша не поняла. Она восприняла его улыбку,  как наглый  вызов, а указательный палец, приставленный к губам (Афоня изобразил жест «тихо!»),   как издевательство...

– Ты чего, издеваешься?! – завелась она ещё пуще. – Ты мне тут тишину не изображай! Ты вчера, когда пьяный был, орал на всю улицу, что я… – тут тётя Паша перешла на шёпот, но шёпот был такой, что у Афони заложило уши, – что я якобы в молодости со всеми мужиками в очереди за колбасой… Ну, сам знаешь, что! Ты это сказал? Мне Валька из пятой квартиры передала! А я тебе говорю: врут твои пьяные гены! Я была порядочной!

Афоня похолодел...
Он действительно смутно помнил, что вчера, когда шёл домой с томатным соком, встретил каких-то бабок и что-то им крикнул про очередь. Но это же было не всерьёз! Это же, блин, такой  просто ассоциативный ряд! Колбаса,  очередь,  молодость, нууу, всякое же бывает…

Он попытался сказать:
— «Тётя Паша, я же не хотел!», но вовремя прикусил язык. Сильно прикусил.... До крови. Потому что,  если бы он это сказал, то получил бы не просто скандал, а тяжёлым хрустальным подсвечником, который тётя Паша уже сжимала в руке (откуда он взялся в восемь утра?  Загадка!).

Вместо этого Афоня низко поклонился, сложил руки в молитвенном жесте и сделал вид, что кается. Телом он изображал сокрушение. Лицом  святую невинность. По факту,  он просто боялся за свои оставшиеся зубы...

Тётя Паша, видя такую покладистость, чуть сбавила обороты...

– Ну, смотри!, – сказала она, пряча подсвечник за спину (видимо, в карман халата, который по совместительству был таким бездонным). – Ежели ещё раз услышу про очередь,  я тебе, Афоня, устрою такую персональную колбасную нарезку, что ты своих не узнаешь. Понял?

Афоня энергично закивал. Так энергично, что голова чуть не отлетела...

Тётя Паша удалилась, громыхая своими танковыми  бигудями... Афоня закрыл дверь, привалился к косяку и выдохнул. Пронесло! Опять сработало молчание! Вот она, сила воли! Вот она, дипломатия глухонемого!

Однако внутренний голос (который у Афони имел интонацию Гриши и всегда был немножко пьян) ему коварно  шепнул:

— «Ты, главное, не расслабляйся! Опасность не в тёте Паше. Опасность в тебе самом! И в том, что рано или поздно ты снова встретишься с… нууу, с тем, с кем нельзя встречаться на пустой желудок!».

Афоня решил подкрепиться. В холодильнике, как обычно, водились: засохшая горбушка (годность определить можно было только по радиоуглеродному методу), половина луковицы (с уже самостоятельной жизнью) и банка тушёнки с надписью «Говядина», которая на поверку оказалась «Свинина с соей и ностальгией по СССР».
С горя он выпил стакан кефира. Кефир был настолько кислым, что после глотка Афоня почувствовал, как у него внутри образовалась новая вселенная, и она требовала немедленного расширения на унитазе...

– Надо идти в магазин, – сказал он себе. – Купить продуктов. Нормальных. И, главное, не пить. Сегодня, вообще ни-ни! Даже кваса!

Он оделся (футболка с надписью «I love NY», которую он купил у носатого грузина на рынке, и штаны, помнившие ещё начало  перестройки) и вышел на улицу.

Солнце светило... Птички пели... Всё располагало к тому, чтобы прожить этот день без происшествий...

Но Афоня был не зря  Афоней...
А судьба-злодейка, видимо, сидела где-то на облаке, лениво попивала компот и приговаривала: «Ну, давай, давай,  Козодоев, удиви меня! Сколько раз ты уже говорил, что завязываешь? А я пока ставлю на то, что ты даже до вечера не дотерпишь!».

Первое испытание поджидало Афоню прямо у выхода из подъезда. Там стояла машина,  старенький «Москвич», который принадлежал его бывшему однокласснику и заклятому другу-сопернику,  Жорику. Жорик был тем типом людей, которые заводятся с пол-оборота, а глушатся только после того, как сломают о вас три жёстких и тяжёлых предмета. Жорик также был обладателем уникальной профессии,  он торговал на рынке контрафактными дисками с надписями вроде «Кино. Все хиты. Оцифровано с кассеты бабушки Зины!».

Жорик, заметив Афоню, высунулся из окна...

– Ооо, Козодоев! – радостно заорал он. – Живой? А мне вчера Гриша рассказывал, что ты ему про фейерверк ляпнул и получил немного  по шее. Ты, я смотрю, в рекордсмены по лоховству метишь?

Афоня сжал зубы. Молчи, Афоня!
Молчи! Это всего лишь Жорик... Жорик  говно... Жорик  пират. Но ты сейчас,  беззвучный ёжик!

– Чё молчишь то? – Жорик удивился. – Язык проглотил? Или опять бодунище, что страшно рот открыть, чтобы не вывернуло?

Афоня улыбнулся и пожал плечами. Он даже поднял большой палец вверх,  дескать, всё пучком!

– Странный ты, – сказал Жорик, закуривая. – Ладно, проехали... Слышь, у меня диски новые есть. Киркоров. Все бои без правил. Хочешь?

И тут Афоня совершил фатальную ошибку. Он не сказал ни слова. Он просто мотнул головой:

— «Нет, спасибо!».

Но этого оказалось достаточно. Жорик, будучи профессиональным продавцом, воспринял отказ, как личное оскорбление...

– Ах ты, гнида, – прошипел Жорик, вылезая из машины. – Тебе Киркорова не надо? А что надо? Ты, может, самого себя хочешь? Ты, Афоня, козёл! Ты вчера про меня тоже говорил, что я, якобы,  диски с детским порно толкаю!
Я узнал об этом! Ты кому это  сказал?

Афоня застыл... Опять?
Он вчера ещё и про Жорика ляпнул? Да когда ж он это успел? Видимо, в промежутке между тётей Пашей и Гришей, когда шёл домой и напевал «Владимирский централ»?
Вот тогда он, вероятно, встретил каких-то знакомых и открыл свой  рот. И всё... Слово,  не воробей, вылетит,  получишь в ухо. Причём буквально!

– Я ничего не говорил, – просипел Афоня, нарушая «Операцию». – Я… я просто пошутил!

– Шутник, бля, – констатировал Жорик, заматывая кулак тряпкой (видимо, готовился к этому  заранее). – А знаешь, как у нас на рынке с шутниками разговаривают?

Афоня так и не узнал. Не успел узнать...
Потому что,  через три секунды он лежал на асфальте, изучая мысленно  вопрос «Сколько звёзд можно увидеть в солнечный полдень, если удариться головой о бордюр?».

Ответ был один и самый точный: много!
И все они были почему-то зелёные...

Жорик, удовлетворившись результатом, сел в «Москвич» и уехал, оставив Афоню наедине с гравием и мыслями о бренности бытия...

– Вот, – прошептал Афоня, приподнимаясь и сплёвывая песок. – Вот, блин, «беззвучный ёжик, ааа?».
Не сказал ведь ни слова, и  всё равно получил! За то, что сказал вчера!
Выходит, закон такой: сказанное вчера бьёт и сегодня? И даже,  если ты сегодня молчишь, то вчерашние слова имеют пролонгированное действие! Как гречневая каша,  только бьют еще больнее!

Он кое-как добрался до магазина. Зашёл. Купил хлеба, колбасы (честной, копчёной, чтобы заглушить память о тёте Паше) и, сам того не заметив, бутылку портвейна. Взял чисто для того, чтобы «продезинфицировать свои раны».
Ну, и настроение приподнять... Потому что после такого утра без ста граммов никак нельзя! Иначе психика не выдержит...

Дома он сел на кухне, нарезал колбасу, налил портвейн в гранёный стакан (единственный, который уцелел после вчерашнего, ибо всё остальные разбил Гриша о его же голову) и начал философствовать...

– А что, собственно, произошло? – спросил он сам у себя, делая первый глоток. Портвейн обжёг разбитую губу, но Афоня мужественно стерпел. – Взял и решил молчать! Два раза сработало. А на третий,  не сработало, потому что били за старое. Значит, надо не просто молчать сегодня, а чтобы и вчера тоже помолчал. И позавчера. И вообще,  всю жизнь! А это, блин, какая-то невыполнимая миссия! Как приучить кота не гадить в тапки? Теоретически можно, но кот,  это же кот. Язык мой,  тот же кот, который всё равно вылезет из мешка и нагадит в самый неподходящий момент!

Второй стакан пошёл уже полегче.
Афоня почувствовал, как к нему возвращается не только уверенность, но и та самая опасная откровенность, из-за которой он страдал так всю свою  жизнь...

– А может, – рассуждал он, с трудом жуя колбасу, – вся эта затея с молчанием,  она не для меня? Может, я должен принять свою судьбу,  получать по морде за правду? Ведь говорят же: истина в вине!
Значит, пьяный и есть истинный? А если я трезвый и молчу,  я фальшивка?
Я подделка? Я тот самый диск Жорика, на котором написано «Лицензия», а на деле,  запись концерта в сельском клубе?

Он налил третий. И тут в голове у него чего-то щёлкнуло. Не то чтобы прозрение,  скорее, короткое замыкание. Он вдруг осознал, что все его беды происходят от одного: от неумения вовремя заткнуться! Но если он не может заткнуться, то надо… надо научиться говорить так, чтобы его не били. Говорить комплименты! Говорить сладкие, приятные, никого не оскорбляющие вещи!

– Точно! – воскликнул Афоня, чуть не пролив остатки портвейна. – Я просто не с той стороны зашёл!
Надо не молчать, а говорить правильно. Говорить всем то, что они хотят услышать. Ну, вот дядя Валя,  не «вор», а «рачительный хозяин!»...
Серёга не «кал», а «авангардное искусство!»...
Колян,  не «зелёная  картошка», а «добряк с фактурной внешностью!»...
И Гриша  не «посредственность», а «глубокий человек с нетривиальной судьбой»!

Афоня так воодушевился своим планом, что даже выпил четвёртый неполный стакан за здоровье собственного будущего гения дипломатии.
Он решил немедленно опробовать метод на практике. Но на ком? Друзей рядом не было. Тётя Паша ушла. Жорик уехал. Оставался только он сам и его же отражение в мутной ложке...

– Привет, Афоня, – сказал он отражению. – Ты сегодня великолепно выглядишь! Особенно этот фингал под глазом,  он тебе придаёт шарм ветерана боевых действий. И нос свёрнутый, это не дефект, это твоя индивидуальность! Ты  уникален!

Отражение в ложке согласно (насколько это смогла ложка) закивало.
Афоня почувствовал прилив сил. Он решил выйти на улицу и немедленно начать новую жизнь. С комплиментов. С вежливых слов. С дипломатии...

И вышел...

И тут же столкнулся с Коляном. Тем самым, с зеленой картошкой...

Колян стоял у подъезда и дымно курил. Увидев Афоню, он нахмурился,  видимо, вспомнил то давнее оскорбление. Афоня, памятуя о новом курсе, шагнул навстречу и, широко улыбаясь, сказал:

– Колян! Привет! Как жизнь молодая? Ты сегодня просто… ну, прямо как солнышко! Светишься. И лицо у тебя такое… мужественное. Уверенное! Знаешь, я вот подумал: ты не на зелёную  картошку похож, а на… на благородный бородинский хлеб! С тмином! Такой… настоящий, русский, богатырский!

Колян туго поперхнулся дымом... У него на лице изобразилась сложнейшая гамма чувств: от недоумения до подозрения, что Афоня либо с ума сошёл, либо снова пьян и издевается по новому...

– Ты чё, Афоня? – спросил он осторожно. – Опять накачался? Шутишь так что ль?

– Какие шутки? – обиделся Афоня. – Я серьёзно. Ты  бородинский хлеб. Я бы даже сказал,  элитный сорт. Не то что я… я так, батон нарезной, второй свежести...

Колян не выдержал. Он был простым грузчиком, и такие метафоры его не вдохновляли, а еще больше  бесили. Потому что он заподозрил, что Афоня над ним так глумится. А глумление Колян воспринимал однозначно,  как повод для рукоприкладства, науки и воспитания...

– Ах ты, падла!, – сказал Колян без всякой злобы, скорее с какой-то усталой  обречённостью. – Опять ты за своё? На прошлой неделе был колорадский жук, теперь бородинский хлеб. Ты меня, что ли, на продукты раскладываешь? Ну, держись, бляяя!

И Афоня снова упал. На этот раз  в ту же невысохшую ещё лужу, что и вчера. И в той же позе. И с тем же чувством глубокого непонимания происходящего...

– Но я же… комплимент всего с...!, – прошептал он, лёжа лицом в грязи. – Я же хотел,  как лучше…

Колян уже ушёл. Афоня лежал и в который раз переосмысливал жизнь. До него, наконец-то , дошло. Окончательно дошло... Дошло так, что аж искры из глаз посыпались и зашипели в луже...

– Нельзя говорить ничего!, – прошептал он. – Вообще! Ни плохого, ни хорошего..
Потому что хорошее,  воспринимается, как издёвка. Плохое,  как оскорбление. Нейтральное,  как пассивная агрессия. Единственный выход,  это… издавать нечленораздельные звуки. Как дельфин. Или,  как утопленник. Или как… Труп?

Он не успел это додумать. Потому что из-за угла вышли двое его старых «знакомых»,  Петя-Молоток и Вован-Шесть-Стульев.
Их позывные говорили сами за себя. Петя заработал своё прозвище за любовь к ударам тупыми  предметами, а Вован за то, что однажды сломал о чью-то голову шесть стульев подряд (стулья были советские, дубовые, а голова,  финская, кажется, но это уже детали!).

– Афоня, – сказал Петя-Молоток, наклоняясь над лежащим героем. – А мы к тебе с разговором! Ты вчера, когда мимо нашего гаража шёл, сказал, что мы, якобы, яйца куриные воруем и перепродаём. Это правда?

Афоня открыл рот, чтобы сказать:

—  «Нет, я сказал, что вы крадёте яйца динозавров и продаёте их палеонтологам».

Но даже сквозь пелену боли и портвейна он мигом понял, что любое его уточнение будет просто  фатальным и окончательным...

– Я… – начал он. – Я… молчу!

– Молчишь? – усмехнулся Вован-Шесть-Стульев. – Молчание, знак согласия! Значит, подтверждаешь!

– Я не подтверждаю! Я просто…

Договорить ему не дали... Поскольку Петя-Молоток как раз достал из кармана тот самый молоток (маленький, слесарный, но очень убедительный).
А Вован оглянулся по сторонам в поисках стульев, но, не найдя, удовлетворился уличной урной...

Дальнейшие события Афоня описывал потом в травмпункте,  как «ураганный ветер перемен, который дул исключительно в мою челюсть!».
Он не помнил, сколько раз его поднимали и опускали...
Помнил только, что в какой-то момент он подумал:

— «Господи, ну зачем я это сказал? Зачем мне вообще рот дали при рождении? Может, это ошибка эволюции? Может, правильный человек,   это тот, у кого вместо рта просто кнопка? Нажал,  молчишь. Отжал,  всё равно молчишь, потому что кнопка залипла навечно»!

Когда «скорая» (вызванная сердобольной бабкой из первого подъезда) увозила Афоню, он уже почти ничего не соображал. Но в голове у него, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же мысль, оформленная в стихотворную форму, ту самую, которую он когда-то услышал от какого-то алкаша в вытрезвителе:

«Когда по пьяни рот откроешь,
Туда влетит, хрен знает, что!
Ты был героем? Станешь „чмо“!
И что сказал, уже не смоешь!

Держи закрытым ротик свой!
Не надо лишнего лялякать!
Чтоб не рыдать потом и плакать,
Что и случается порой...»

Накаркал, су.., блин, зараза!

В травмпункте знакомый врач (тот самый, который уже давно знал Афоню по кличке «Синяк-Колобок») молча накладывал швы и приговаривал:

– Афоня, ты бы уже бросил это дело. А? Ну, какой тебе смысл? Ну, поговоришь ты, нууу, тут же и  получишь! Замкнутый круг какой-то! Разорви его!

– Как? – прошептал Афоня единственным оставшимся зубом и моргая одним  незаплывшим глазом. – Уши зашить? Губы заклеить? Или… может, мне язык свой отрезать? Честно, доктор, я готов!
Одно движение скальпелем,   и я буду идеальным человеком! Молчаливым. Глухонемым. Безликим. Безопасным для всех...

Врач вздохнул и поставил ему укол обезболивающего...

– Язык не надо, – сказал он. – Ты просто подумай перед тем, как чего-то сказать. Хотя бы три секунды!

– Я думаю, доктор! – возопил Афоня. – Я даже четыре секунды думаю! Но за эти четыре секунды мой язык живёт своей жизнью! У него, видите ли, своё мнение! Он считает, что все должны знать правду! А правда в том, что все кругом  идиоты, кроме меня! Но когда я это произношу, то сразу выясняется, что идиот,  это я! И лежу я, идиот, на асфальте, и думаю: а за что, блиин?

Врач промолчал...
Потому что,  он был мудрым человеком и знал: некоторые уроки можно выучить только через многократное прикладывание лица к твёрдой поверхности. Афоня был идеальным учеником,  он прилежно и упорно учился всю жизнь и всё никак не мог сдать выпускной экзамен...

Через три дня Афоня выписался. Он выглядел так, будто его пропустили через мясорубку, потом собрали обратно, но забыли три важные детали. Ребристая поверхность лица, гематома всех цветов радуги и гипс на указательном пальце (который он сломал, пытаясь защититься от урны Вована)...

Он шёл по улице, медленно, как инвалид боевых действий.
И вдруг увидел Гришу...
Гриша увидел его...
Он стоял у ларька с пивом и смотрел на Афоню с жалостью и состраданием...

– Здорово, Афонь, – сказал Гриша. – Сильно, да?

– Нормально, – прошамкал Афоня, у которого не хватало уже  двух передних зубов. – Тренировка. Спарринги. Я в большой спорт ухожу. По мордобою! Ха, ха...

– Садись, пивка попьём, – предложил ему  Гриша.

Афоня сел. Гриша налил кружку. Афоня хотел было открыть рот, чтобы сказать что-то умное, жизненное, философское. Но в последний момент замер... Посмотрел на кружку. Посмотрел на Гришу. И произнёс всего одно слово:

– Спасибо!

И замолчал...

Гриша удивился, но тоже промолчал. Они сидели, пили пиво, молча смотрели на закат. И впервые в жизни Афоня не получил по морде! Потому что он ничего не сказал. Вообще! Ни комплимента, ни оскорбления, ни правды, ни лжи. Только одно  «спасибо!».

Вечером, лёжа в своей постели (которая теперь была переставлена подальше от притолоки), Афоня с трудом  сформулировал главный закон своей жизни:

– Молчание,  это не золото, – прошептал он в потолок. – Молчание,  это броня. Это НЗ! Это последний патрон! А любые  слова,  это враги! Мои собственные слова, особенно! Каждое слово,  это бумеранг, который возвращается и бьёт меня же. Поэтому… отныне и навсегдаааа… Аминь?

Он выдержал паузу, торжественную и немного глупую, потому что эту гениальную паузу некому было сейчас  оценить...

– Я теперь Афоня-Молчун!
Я буду говорить только тогда, когда меня спросят. И отвечать только «да», или «нет», «спасибо» и «дай пожрать!». А если спросят что-то сложное, я буду показывать пальцем в небо и мычать. Это мой новый путь! Путь дзен. Путь безопасного идиота! И надо поберечь последний зуб!

Он закрыл глаза. И впервые за долгое время ему ничего не приснилось. Потому что даже сны боятся людей, которые научились так молчать...

Но где-то в глубине его подсознания, в том самом уголке, где прячутся все гениальные и смертельно опасные мысли, шевельнулась червячком одна фраза:

— «А что, если завтра я встречу тётю Пашу и скажу ей, что у неё не бигуди, а…».

Афоня резко и испуганно проснулся, выпил стакан воды и сказал этому червячку:

– Заткнись, идиот!

Червячок тут же заткнулся...
И наступила тишина. Тишина, которую не прерывали даже сирены  скорой помощи. Потому что в этот раз в скорой никто не нуждался...

Мораль: учитесь молчать! Или учитесь хорошо драться! А лучше,  и то, и другое!
 Но если Вы,  Афоня, то лучше просто не открывайте рот! Особенно по пьяни! Особенно при друзьях. Особенно,  если эти друзья, Колян, Гриша, Жорик и два парня с уличной урной...

Ибо, как сказал один великий философ (имени которого Афоня так и не запомнил, потому что в тот момент ему в очередной раз ломали челюсть):

— «Слово,  серебро, а молчание,  это даже не золото. Это платина! Это алмаз!
Это  бронежилет ваш! Носите его всегда!».

И берегите единственный,  оставшийся зуб...