Сосоеди

Не сверху. Не по палате. Не за штакетником садоводства иль заборищем «коттеджного» поселения, а чеховские. Из одноимённого рассказца, между которыми лес, пустыри, большой графский пруд, поле и роща. Конкретно: Пётр Михайлович Ивашин, «сестра, девушка» Зина - фантастическая особь, их мамаша, мимоходом тётя. И Григорий (как Распутин)  Власич. 
Умел. Умел Антон Палыч, царство ему небесное, сочинять нелепые до правдоподобия истории, одну из которых хочется сейчас поглодать. Чеша при этом затылок и кадык  -  неужто, он это серьёзно? Неужто, такое быть до революции могло?  А не стебётся ли Чехов не только над  современницами-мочалками, но и надо мной, его читателем-почитателем?
 Вот на кой, спрашивается,  Анна Сергеевна поехала в Ялту с собачкой? Столько ненужных забот нежной дамочке! Вдобавок, по ночам тявкает (не дамочка, пёсик),  всё время хочет пить, рычит на фланирующий по набережной бомонд, какает там, где этого шпицам делать нельзя.
-Да не с кем было оставить!
Да было с кем.
-А вот возьми и напиши  лучше, раз ты такой умный!
Умри, Денис, лучше не напишешь…  Как-никак, Чехов!
Очень удобно брать быка за рога без предыстории. Первая строка «Соседей» ставит нас пред свершившимся шесть дней назад фактом:  сестра главного героя «ушла» в сожительницы к другому главному герою - Власичу. С позиций современных, к старому козлу. Нищему, формально  женатому, без надежды на развод.
Вопрос первый. Каким образом сие произошло? Как, если на коне-то в имение  искусителя нестись галопом больше часа? Власич за Зиной такси прислал? Не было тогда такси. Стало быть, действительно «ушла». А платья? Ночная сорочка, тальма, нижнее, пардон, бельё-с, косметика, обувка, включая домашние тапочки? Стало быть, «ушла» с чемоданом или сундуком. Приделала к сундуку или чемодану колёсики и потащилась:  лес, пустыри, большой графский пруд, поле, роща. Причём, никто – ни братец, ни чуткая ушами мамаша, ни живущая в доме зоркая тётушка – ничего не заметил. «Ничего» - это сговор будущих любовников,  сборы в дорогу, связанное с ними волнение.  Утром просыпаются, садятся за стол распивать чаи со сливками и крендельками, а Зины…  И чемодана её, как оказалось,  тоже.
Оказалось, родное гнездо было покинуто ночью.
Деревянный скрип половиц, металлический скрип колёсиков, доносящийся из мансарды ритмичный храп тётушки, что-то упало, где-то каркнула ворона…
-Петенька, ты?! – голос мамаши в тёмный коридор из тёмной спальни.
-Нет, маменька, это я – Зина. Что-то живот скрутило.
-И у меня бурчит. Это от окрошки.
Допустим, что так. Допустим, Власич с вечера поджидал Зину   на пустыре вместе с телегой, спрятанной в кустах сирени (акации, бузины, черёмухи…).
Вру! Не ждал с телегой Власич. «Всё произошло внезапно, по какому-то вдохновению, и рассуждать было некогда».
-Вы не проводите меня, Зинаида Михайловна, до ворот? – спросил он, когда часы в столовой Ивашиных  хрипло пробили полночь.
-Идёмте.
И они, заговорщицки перемигнувшись, ушли в пахнущую сеном ночь. Без сундука с юбками косметикой и прочим, жизненно необходимым молодой особе…
Допустим, что так. Но причина? Психологически достоверная причина? Чем Зинаида Михайловна прельстилась? Контрастом? Братец «был толст, одевался по-стариковски во всё просторное и страдал одышкой», в то время, как не утративший брутальности Власич строен, широкоплеч, по-юношески щеголеват и дышит совершенно бесшумно. Нет. Чем заманил? Чем «мог этот человек  так понравиться Зине? Немолодой, - ему уже сорок один год, - тощий, сухопарый, узкогрудый, с длинным носом,  с проседью в бороде. Говорит  он – точно гудёт, улыбается болезненно и, разговаривая, некрасиво взмахивает руками. Ни здоровья, ни красивых мужественных манер, ни светскости, ни весёлости, а так с внешней стороны что-то тусклое и неопределённое. Одевается он безвкусно, обстановка у него унылая, поэзии и живописи он не признаёт… Хозяин плохой. Имение у него приведено в полное расстройство…»
Или, быть может, Зинаидой Михайловной  двигал страх остаться в старых девах? Опять не в те ворота – «хороша собой, изящна, весела… Страстная музыкантша… знает толк в нарядах».
Предположим, Чехов провиденциально коснулся «постапокалиптики», изобразив (используя привычную читателю натуру начала 20-го столетия) будущее одной из губерний опустевшей планеты. Ну нет ни одного брюнета! И блондина тоже. И рыжего. Погибли все мужчины, мужики, гимназисты и студенты. Остались лишь брат и Власич. Тогда, да. Но сомнительно – рано ещё ворочать такими темами, да и будущее, судя по пьесам, виделось Чеховым иным. Стало быть, имелись в тех краях «другие». Пусть даже они  телеграфисты, приказчики, писари, сыновья учительницы музыки иль братцы модистки (напомню, что Зина – «музыкантша» и «знает толк в нарядах»). Наконец, офицеры в белых кителях.
Чем же Григорий Власич Зинаиду Ивашину покорил? Умищем, равным по объему умищу Талейрана? Ха-ха. Власич -  не подлежащий  излечению экзальтированный дурак. Даже с помощью сжатого воздуха. Что подтверждают сжигаемые вместо дров старые парниковые рамы, садовая решётка и  дикая, «во вкусе Достоевского» история с женитьбой.
Ладно, в «Невесте» соблазном для побега неискушённой девицы послужила Москва. «Ах, туда!» после чахоточной агитации. Ради Москвы можно испортить жизнь свою, матери, бабушки, жениха со скрипкой.  А здесь? Опозориться, опозорить, уложить в постель мамашу, лишить сна и аппетита брата («любил хорошо поесть, поспать после обеда»), чтобы оказаться в двадцати верстах от дома?
А что если… Нет, сдаюсь. Втюрилась, втрескалась Зина в отталкивающего Власича по самое, пардон, «некуда». И отдалась! Но, господа, приличия? Нормы этики и собственное достоинство? Если бы Онегин ответил на любовный призыв Лариной, то и в этой версии их физическая близость произошла бы только после венчания. Не из-за штампа в паспорте, а по причине «возвышенности» брака. По причине его чрезвычайно важного для не отравленных похотью девушек романтического аспекта.  Не собаки же, не кролики, не макаки-с. «Венчанный» брак (платье, фата,  туфельки, шаферы…)  – необходимое условие семейного счастья. Пусть оно не наступит, но совесть, по крайней мере, мучить не будет. 
Что же такое Власич кроме своих языка, прыщавой  спины и мохнатых, разящих потом подмышек  взамен  девства  Зиночке предложил?  А вот что. «Но всё-таки Пётр Михайлович любил Власича, чувствовал присутствие в нём какой-то силы…». Какой «какой-то»? Ничего не остаётся, как заявить, что сила эта демоническая. Мистическая, магнетически-тёмная, инфернально-подземная.  Земля хоть и плоская, но полая внутри – Власич (демон-губитель) оттуда, из плоскости кочующего во  времени  зла.  В графском пруду…
Но лучше, прочесть.  А потом посмотреть Ван ден… Ван дерма… тьфу ты, дьявол! Ван Вармердама, подхватившего чеховский завуалированный намёк.   
Хорошо, всё-таки, иметь талант. Хоть какой-нибудь. Писать книжки, кино снимать. 
А ещё лучше «говорить и делать то, что думаешь».
Может об этом писал Чехов, пряча мудрый посыл в идиотские порой сюжеты?