Бесовской Поскрёбыш

Лес за моей избушкой всегда был тихим, но в тот ноябрьский вечер он словно вымер, всё выглядело так, будто-кто-то распугал всю лесную живность. Хвоя под ногами не скрипела, а как-то противно и глухо чавкала. Именно тогда я и услышал этот звук — тонкий, жалобный писк из глубокого дупла поваленной березы.

Я посветил фонариком и увидел его. Маленький, дрожащий комочек рыжей шерсти, не больше моей ладони. Бельчонок. Глаза-бусины смотрели на меня с таким отчаянием, что мое старое одинокое сердце дрогнуло. Матери зверёныша рядом не было, а до зимы оставались считанные дни.

Я на секунду призадумался, откуда у белки выводок на пороге зимы, но тут же отогнал эту мысль – да мало ли, в природе всякое случается.


 Я аккуратно завернул его в свою трикотажную старую шапку и принес домой.

Назвал его Рыжиком, без затей. Обустроил ему коробку возле печки, выкармливал из пипетки теплым молоком. Первую неделю все шло замечательно. Малыш окреп, начал шустро бегать по комнате и греться у меня на груди, когда я читал вечернюю газету. Я искренне привязался к нему, а он — ко мне. Хвостиком ходил по пятам.

Но на вторую неделю я начал замечать странности, а именно – странный рост.

Рыжик рос неестественно быстро. Буквально за пару недель он догнал размерами взрослую кошку. Но пугало не это, а то, как он менялся:

Шерсть: Яркий рыжий мех начал выпадать клочьями. Вместо него спина покрылась жесткой, почти черной щетиной, а кожа под ней была серой и лоснящейся.

Лапы: Пальцы на лапках вытянулись, стали длинными и суставчатыми, как у обезьяны. Вместо маленьких коготков отросли острые, загнутые вовнутрь костяные лезвия.

Хвост: Пышный беличий хвост облысел, превратившись в длинный, мускулистый хлыст, которым существо нервно колотило по полу.

Я не дурак и прекрасно понимал: это не белка. Ни одно известное мне животное так не выглядело. Иногда, глядя на то, как оно сидит на шкафу, неестественно выгнув позвоночник, мне становилось жутко.

Но стоит ему было спуститься, уткнуться своей измененной, ставшей более вытянутой мордой в мою ладонь и тихо, преданно заурчать — весь мой страх испарялся. Это был мой Рыжик. Он любил меня. А я, старый дурак, на старости лет истосковавшийся по живому теплу, полюбил его, и привязался так, как никогда не привязывался ни к одному своему питомцу.

Даже мой верный друг пёс Трэф никогда не вызывал во мне столько умиления, хотя его я тоже взял в дом крошечным щенком несколько лет назад.

Трэф

Единственным, кто с самого первого дня не поверил в обманчивую ангельскую внешность «бельчонка», был мой пес Трэф —  уже стареющий, преданный кобель немецкой овчарки. Трэф за свою жизнь переловил немало лис и барсуков, но когда я принес в дом этот рыжий комок, пёс повел себя странно.

Вместо того чтобы из любопытства обнюхать находку, Трэф с визгом отпрянул к самой двери. Его шерсть на загривке встала дыбом, а из пасти вырвалось глухое, вибрирующее рычание. Он не просто лаял на коробку у печки — он исходил лютой, безумной ненавистью. Стоило мне выпустить Рыжика на пол, как Трэф бросался вперед, щелкая зубами в сантиметре от него. Мне приходилось запирать пса в сенях, а на ночь выставлять на улицу, в конуру. Из двора до рассвета несся его надрывный, хриплый лай.

«Ревнует, старый дурак», — думал я тогда, сердясь на верного пса. Ох, как же я ошибался.

Но на третью неделю, когда Рыжик уже сбросил шерсть и превратился в серую суставчатую тварь, всё резко изменилось.

В один из вечеров я забыл запереть дверь в сени. Трэф тихо, почти бесшумно вошел в комнату. Я похолодел, ожидая кровавой драки, и уже потянулся за кочергой. Но драки не случилось.

Пёс замер посреди комнаты. Рыжик, сидевший на шкафу, медленно опустил голову и посмотрел на него своими огромными, желтыми, немигающими глазами. Они смотрели друг на друга около минуты. В избушке повисла такая тяжелая, звенящая тишина, что у меня заложило уши.

И вдруг Трэф перестал рычать. Его хвост опустился. Пес издал тихий, жалобный, почти человеческий скулёж, подошел к шкафу и... покорно лег на пол, вытянув лапы и уткнув нос в землю. Это было не примирение. Это было абсолютное, рабское подчинение.

С того дня Трэф изменился. Он больше ни разу не гавкнул на существо. Более того, он перестал лаять вообще. Он ходил за Рыжиком по пятам, словно тень, безмолвный и покорный. Когда монстр спускался на пол, Трэф преданно лизал его серые, когтистые лапы.

Но пугало другое. Взгляд моей собаки стал пустым и стеклянным. Трэф перестал отзываться на мою кличку, перестал радоваться, когда я насыпал ему еду. Он смотрел сквозь меня, словно я был пустым местом. Его воля была сломлена и выжжена дотла. Трэф больше не принадлежал мне — он стал первым слугой того, кого я так неосмотрительно пригрел у себя на груди.

Изменения в доме


Вскоре избушка изменилась. Рыжик перестал есть орехи и молоко. Он полностью перешел на сырое мясо. Откуда он его брал — я старался не думать. По ночам я слышал, как скрипит входная дверь, которую он научился открывать своими длинными пальцами, а под утро находил на полу обглоданные кости лесных птиц и зайцев.

Соседи из деревни, что в трех километрах от меня, стали жаловаться на пропажу кур и странный, леденящий душу вой со стороны леса. Я молчал. Я прятал своего питомца в погребе, когда кто-то приходил. Даже самому себе я боялся признаться, что знаю, кто творит беспредел в соседских дворах.

«Какая разница, кто он? — думал я, поглаживая существо по жесткой хребтине, пока оно издавало утробные, булькающие звуки удовольствия. — Он защищает меня. Он моя семья».

Я не догадывался, к чему ведет эта «преданность».

Визит к бабе Настасье
Когда Рыжик полностью облысел, стал размером с крупную собаку и начал по ночам легко открывать засовы на дверях, слепая любовь впервые уступила место сомнениям, а затем и липкому, холодному страху.

 Я перестал спать. Стоило мне закрыть глаза, как я слышал, со стороны его подстилки доносилось странное, суставчатое щелканье — будто кто-то перебирал деревянные четки.

В один из дней, дождавшись, пока существо крепко уснет после ночной охоты, я накинул фуфайку и почти бегом бросился на край деревни. Там, в покосившейся избе, жила баба Настасья. Ей было под девяносто, полвека она знахарствовала, собирала травы и знала о нашем лесе то, о чем городские даже в книгах ужасов не читали.

Настасья сидела у зашторенного окна. Когда я, задыхаясь и путаясь в словах, рассказал ей про «бельчонка», про выпавшую шерсть, обезьяньи лапы и его пугающую, тяжелую преданность, старуха не перебивала. Но чем дольше я говорил, тем сильнее бледнело ее иссушенное лицо.

Когда я замолчал, в избе повисла такая тишина, что было слышно, как за печкой скребется мышь. Марфа медленно подняла на меня свои мутные, покрытые катарактой глаза, и у меня внутри всё заледенело.

— Дурак ты, Митрич, — тихо, но отчетливо произнесла она, и голос ее задрожал. — Старый, слепой дурак. Ты думаешь, ты его спас? Это он тебя выбрал.

Она подалась вперед, обдав меня запахом сушеной полыни, и заговорила голосом, от которого у меня волосы на голове встали дыбом:

- То не белка была, и не зверь вовсе. В наших лесах издавна находили бесовских поскрёбышей. Встречаются они крайне редко, но они хитрые, как обычные бесы, а может и ещё хитрее. Бывает рождается неполноценный бесёнок, его свои же и уничтожают, а бывает просто бросают.

 Вот ты такого и подобрал.  Чтобы выжить в первую зиму, принимают эти существа облик того, кого человеку пожалеть легче всего — птенца, котёнка али бельчонка. Они способны морок наводить, жалость из тебя тянут, как паук соки. Ты его кормил? Кормил. Любил? Любил. А привязанность их — хуже проклятия».

Настасья схватила меня за рукав сухой, похожей на птичью лапу рукой, и сжала с удивительной силой:

— Они не умеют быть неблагодарными, Митрич. В этом-то и ужас. Обычный людоед тебя сожрал бы и кости выплюнул. А этот — нет. Он тебя "отблагодарит, даже против твоей воли, как ни сопротивляйся.

Когда такое существо вырастает и признает человека вожаком, оно не уходит. И человек становится как бы из одного выводка с ним, понимаешь?. Сначала ты перестанешь есть хлеб. Потом тебе начнет мешать свет. А в один день ты проснешься, захочешь закричать от страха, а из горла только клёкот пойдет. И кожа твоя лопнет, выпуская черную щетину...

Я в ужасе отпрянул, пытаясь осмыслить всё услышанное от Настасьи. Не доверять ей у меня причин не было, но вот и верить – тоже.

Старуха отпустила мой рукав и перекрестилась дрожащей рукой.

— Беги, Митрич. Бросай избу, уезжай в город, к сыну, к людям, где колокола звенят. Не возвращайся туда.  И помни, если он поймет, что ты его боишься, он не разозлится — он тебя прямо сегодня "спасать" начнет...

Я выбежал от Настасьи сам не свой. На ватных ногах, с гудящей от ужаса головой я шел обратно к своей избушке. В кармане куртки лежали ключи от старой «Нивы», я твердо решил: соберу вещи и уеду. Хватит с меня этого кошмара.

Но когда я подошел к крыльцу, дверь избы уже была приоткрыта. Из темноты сеней на меня смотрели два огромных, янтарных, светящихся глаза. Существо ждало меня. Оно тихо, укоризненно заскулило, как брошенный ребенок, и сделало шаг навстречу.



Слова Марфы набатом стучали в моих висках. «Беги, Митрич, беги!» — билось в голове. Подходя к дому, я судорожно нащупывал в кармане ключи от старой «Нивы». Первым делом я хотел забрать Трэфа. Пес хоть и стал сам не свой в последнее время, но бросить преданного друга в этом проклятом месте я не мог.

Я подошел к конуре.
— Трэф! Трэфушка, ко мне! — позвал я сорванным от быстрой ходьбы голосом.

Ответа не было. На землю хлопнула пустая цепь. На ее конце болтался  ошейник, он был порван, или же…перегрызен.  Трэф никогда не умел срываться с привязи, да и я всегда считал, что ошейник был затянут туго. Но, как видно, нет….

Холодный пот покатился по моей спине. В памяти всплыли окровавленные птичьи кости, которые я находил на полу избы. Неужели?.. Неужели это существо, мой «Рыжик», сделало то, чего я больше всего боялся? Неужели он сожрал пса? Дикая, яростная обида смешалась с первобытным ужасом. В общем, я, что называется, психанул, схватил стоявший у крыльца топор и, тяжело дыша, толкнул дверь в избу.

— Выходи, тварь! — закричал я, вскидывая топор. — Что ты сделала с Трэфом?!

Обманчивая нежность

В комнате было темно и тихо. Из угла, где стояла печь, послышался знакомый шорох. Оттуда медленно, сустав за суставом, выпрямляясь, поднялся Рыжик. Сейчас, после слов Марфы, я видел его отчетливо: серая, бугристая кожа, длинные, как плети, лапы с когтями-ножами, жуткая, вытянутая морда.

Я замахнулся топором, готовый рубить наотмашь.

Но существо не бросилось на меня. Оно не зарычало. Напротив, оно жалобно, совсем как тот маленький, замерзающий бельчонок в ноябрьском лесу, пискнуло. Его огромные янтарные глаза наполнились такой невыносимой, искренней тоской и обидой, что моя рука с топором дрогнула.

Монстр медленно, на брюхе, пополз ко мне по половицам. Он поджал свои страшные когти под себя, показывая, что безоружен. Он ткнулся своей уродливой, горячей мордой прямо в мои валенки и тихо, преданно заурчал, заглядывая мне в глаза.

«Нет, — пронеслось в моей глупой голове, — Настасья ошибается, она ведь вообще не видела Рыжика. Старуха выжила из ума. Разве чудовище может так любить? Он ведь не тронул меня, хотя мог сто раз. А Трэф... Трэф, наверное, просто сбежал в лес, вернётся».

Я выронил топор. Он с глухим стуком упал на пол. Я опустился на колени и дрожащей рукой погладил существо по жесткой, черной щетине на спине. Рыжик замер от блаженства, ластясь к моей ладони, как обычная кошка.

Я поверил ему. Я позволил себя обмануть.

Я не заметил, как в темноте под столом, куда не падал свет от окна, тварь аккуратно, кончиком своего длинного хвоста-хлыста задвигала глубже в щель между досками клочья окровавленной рыже-черной шерсти овчарки. Рыжик ластился ко мне, а в его янтарных глазах плясала сытая, торжествующая человеческая усмешка. Он знал, что я никуда не уйду.



Это случилось вчера. Существо выросло уже размером с крупного волка, хотя передвигалось на четырех длинных конечностях, иногда поднимаясь на задние. Его морда окончательно потеряла звериные черты: пасть стала шире, обнажив три ряда тонких, как иглы, зубов, а глаза налились тяжелой, но очень разумной желтизной.

Я неожиданно слег с тяжелой лихорадкой. Ноги не слушались, в груди хрипело. Я лежал на кровати, не в силах даже дотянуться до стакана воды.

Рыжик сидел на краю моей постели. Его тяжелое, горячее дыхание пахло кровью и прелой землей. Он смотрел на меня. Но в этом взгляде не было голода. В нем была... жуткая, абсолютная забота.

Он протянул свою длинную серую лапу и нежно, едва касаясь когтями, провел по моему лицу, стирая капли пота. А потом он издал звук. Это было не урчание. Это было подобие человеческого шепота, хриплое и свистящее:

— Хо-о-о-зя-ин... бо-о-леет...

От ужаса у меня перехватило дыхание.

— Ско-о-ро... за-берем... в ста-а-ю... — прошелестело существо.

Рыжик наклонился ниже. Из его приоткрытой пасти на мое лицо упала капля густой, темной слюны. Она обожгла кожу, но боль быстро сменилась странным, онемевшим блаженством. Я почувствовал, как по моим венам разливается ледяной холод.

Я посмотрел на свои руки, лежащие на одеяле. Мои старые, узловатые пальцы прямо сейчас, на моих глазах, начинали медленно вытягиваться, а ногти — понемногу потемнели и заострились. Ощущения не были болезненными, это было как если отлежишь руку во сне….

Он не собирался меня есть. Мой преданный, любящий питомец просто не хотел, чтобы я умирал от старости. И теперь он делал меня таким же, как он. Я хотел противиться, но силы меня покинули, и пришло какое-то равнодушие и безразличие ко всему. Я решил, - значит, тому быть.

В ту же секунду я услышал странное хриплое подвывание моего питомца. И я понял, что это он поёт мне колыбельную…


За окном, в глубине темного ночного леса, послышался ответный, призывающий вой десятков таких же глоток. И, Боже прости, мне этот вой больше не казался чужим.