Мои хорошие...

У Виктора широкое лицо и застенчивая улыбка. Остриженная “полубоксом” круглая голова крепко сидит на короткой  борцовской шее. Широкая грудь, тяжелые плечи, большие выразительные глаза. Один глаз слегка косит, и поэтому кажется, будто Виктор смотрит мимо собеседника. Но это не так. Он слушает внимательно и так же внимательно следит за вашей реакцией, когда говорит сам. Мы встречаемся в бассейне каждое утро.

Виктор появляется в раздевалке раньше всех и с улыбкой приветствует входящих. Он не болтлив — Виктор радуется возможности обменяться с кем-нибудь парой слов или просто улыбкой. Вот он уже о чем-то говорит с уборщиком Петей — молодым общительным парнем со шваброй в руках. Петя то и дело подтирает мокрые пятна на кафельном полу — не дай бог кто-нибудь поскользнется.

Однажды я заметил у Виктора шрам — грубый, неровный, посередине широкой груди. След коронарного шунтирования. Этот шрам мне мешает. Он разрушает ощущение спокойной силы и доброжелательного покоя, исходящее от Виктора. Без него тот напоминал бы атлета с «Девочки на шаре» Пикассо — массивного, сильного, неподвижного. Но шрам вызывает жалость.

В бассейне Виктор почти не плавает. Он ходит вдоль поплавков, разделяющих соседние дорожки. Несмотря на раннее время в бассейне уже много людей.  Дорожек только восемь —  во влажном воздухе над водой витает дух конкуренции. Виктор приходит одним из первых, но при этом готов уступить любому. Он предупредительно отходит к стенке или прижимается к поплавкам, а иногда вообще выходит из воды, чтобы никому не мешать. Меня это немного удивляет.

Виктор никуда не торопится. Он наблюдает за происходящим вокруг. Видя, как я перехожу от одной занятой дорожки к другой, он  подзывает меня взмахами руки. Я иду к Виктору, в то время как сам он неуклюже передвигается мне навстречу.
— Спасибо, Виктор. Как у вас дела? — спрашиваю я.
— Да вот, ночь почти не спал — Кузя не давал, — отвечает он со своей неизменной смущенной улыбкой, как будто он виноват в том, что плохо спал. Кузя — это кот. Он старый, больной и капризный. С Виктором он не считается и поднимает с постели в любое время, и даже ночью, если захотелось есть, гулять или просто потребовалась компания. Виктор никогда не жалуется на Кузю. Он исправно готовит для него омлет или подает творожок со сметанкой когда бы тому не захотелось.

У Виктора маленькая однокомнатная квартира и они с Кузей всегда рядом. Гуляет Кузя по длинному коридору, меряя его взад и вперед неуверенной походкой, неся на изуродованных артритом ногах худое старческое тело. В его походке не осталось и следа от пресловутой кошачьей грации и даже шерсть его, тусклая и клочковатая, говорит о возрасте. Кузя некрасив и жалок, но у него острый взгляд: внимательный, недоверчивый.

Несколько лет назад прежние хозяева захотели избавиться от старого кота, и Виктор, ничего толком не зная о Кузе, взял его к себе. С тех пор ему никогда не бывает одиноко. Кузя всегда дома, всегда ждет Виктора, хотя и не балует кошачьими ласками: он не трется об ноги, не мурлыкает и не залезает на колени.  Он просто всегда рядом и позволяет о себе заботиться —  Виктору этого достаточно.

С тех пор, как Виктор рассказал мне о Кузе, мы неожиданно сблизились. Дело в том, что у меня тоже есть кот по имени Кузя. Тоже немолодой, но пока еще в неплохой форме. Я нашел его на улице, когда он был двухмесячным котенком с залепленными гноем глазами, заложенным носом, истощенным,  почти умирающим.
К моменту нашего с Виктором знакомства “Кузя Второй” был большим, необыкновенно красивым котом, добряком и всеобщим любимцем. Всем бросалaсь в глаза его элегантная черно-белая форма: черный фрак, белая манишка на груди, белые носочки и перчаточки на мощных лапах. Еще более приметным  был удивленный взгляд его больших широко распахнутых глаз и длинные белые “усы”. Эта “форма” в сочетании с усами неизменно вызывали у меня одну и ту же ассоциацию, и я мысленно, а порой и вслух, величал своего Кузю “Адмиралом”. 

После заочного знакомства с котами, мы уже не ограничивались короткими приветствиями —  нередко сами собой возникали разговоры по-душам. Они не были долгими — я всегда спешил, но все же это были именно разговоры: Виктор рассказывал, а я внимательно слушал, иногда задавая короткие вопросы и стараясь не потерять нить его рассказа.

Так я узнал, что хотя Виктор жил один, у него была в некотором роде семья, благодаря которой он и оказался в Америке. Дело в том, что несколько десятков лет назад, еще в тогдашнем Советском Союзе, он познакомился с молодой женщиной, у которой уже была маленькая дочка. Они стали жить одной семьей, но по какой-то причине никогда не зарегистрировали брак.  Впоследствии история отчасти повторилась: у приемной дочери  появился ребенок — тоже девочка. Потом, уже после распада Союза, три женщины: бабушка, мама и дочка, уехали за океан.

Когда  умерла мама Виктора, он последовал за ними. Теперь, еще больше чем прежде, эти три поколения женщин стали его семьей — больше у него никого не было. Они не жили вместе, но виделись часто. Встречались по выходным, отмечали дни рождения и праздники, и вообще участвовали в жизни друг друга.

Закончив рассказ, Виктор помахал кому-то рукой и к нам подбежала девушка-спасатель, сидевшая на складном стульчике у кромки бассейна. Высокая, стройная, с тонкими чертами лица и светло-русыми, собранными в пышный “конский хвост” волосами, она еще раньше обратила на себя мое внимание.
— А это — моя внучка, сказал Виктор, — познакомьтесь.
Девушка улыбнулась, протянув мне маленькую крепкую ладонь и представилась:
— Эрика, рада познакомиться.
Сказав это, она обратилась к Виктору:
— Деда, я не могу сегодня зайти — много работы, экзамены — ну ты знаешь. Может в воскресенье.
Виктор что-то добродушно воркотнул, и проводив взглядом быстро возвращающуюся  к своему посту Эрику, с гордостью, осветившей его лицо, повернулся ко мне:
— Красавица и умница — врачом будет.
Я согласно кивнул. Двух мнений тут быть не могло.

Были еще рассказы Виктора о прошлой жизни, и мне всегда было интересно его слушать. В молодости Виктор был профессиональным спортсменом. Спокойная сила, которая исходила от его фигуры, была всем, что осталось от спорта. По отдельным фразам я догадывался, что молодость была бурной. В ней было много событий: от спортивных сборов и поездок на международные соревнования до буйных попоек в ресторанах, в которых принимал участие и живой бурый медведь, которого Виктор “со товарищи” таскали на цепи.

Была в его жизни и успешная, приносящая хороший доход работа. Он умел наладить дело так, чтобы при минимальных затратах получать большой объем продукта, отличное качество и высокую прибыль.
— Меня даже здесь нашли, — говорил он. —  Несколько раз предлагали деньги, чтобы я наладил им производство там, на “постсоветском пространстве”. Выгодное дело предлагали, верное.
— Ну и что же вы?
— А что я — видите? — Виктор коснулся указательным пальцем неприглядного шрама посередине широкой груди. — Куда мне в дело после этого? Ну, подучил я их, помог  как консультант. Заплатили мне как договорились. А работать я уже не могу — поздно, да и нет интереса.

Вскоре после этого разговора Виктор перестал появляться в бассейне. Его телефон не отвечал, а номера Эрики у меня не было — не позаботился заранее, ведь я привык видеть Викторе в бассейне каждое утро и не мог предположить, что он может вдруг исчезнуть.

Прошло пару недель и однажды утром, придя в бассейн, я увидел Эрику, внимательно наблюдавшую за подопечными. Приготовившись услышать плохую новость, я подошел к девушке. Эрика выглядела вполне беспечно:
— Да, дедушка приболел, — прощебетала она, — Был в больнице. Ну да, с сердцем. Но его уже выписали. Думаю он скоро появится, — говоря это, она мельком взглянула в мою сторону и тотчас отвернулась к воде.

— Молодец, ответственная девочка, — механически подумал я, имея в виду ее служебные обязанности. За пловцами надо следить — как бы чего не случилось.
Но мне хотелось узнать что же все-таки произошло с Виктором.

Прошло еще какое-то время, и как-то утром я увидел Виктора в бассейне. Он стоял на первой дорожке у стенки и рассеянно озирался. Увидев меня, он по обыкновению в знак приветствия поднял правую руку.
Мне показалось, что Виктор как-то потух, стал меньше. Как и прежде он встретил меня улыбкой, но в ней уже не было непринужденности, чувствовалось усилие.
— Ничего, это после больницы…, подумал я.
— Здравствуйте, Виктор! Очень рад вас видеть. Как самочувствие? — спросил я, наклонившись к нему.
— Спасибо, поправляюсь…
Мне послышалась непривычная грусть в его голосе и я разглядел печаль в глазах.
— Хорошо, что вы снова с нами, — Не догадываясь в чем дело, я пытался настроить разговор на позитивный лад. —  Неделька-другая и все будет как прежде.
— Кузя умер, — тихо сказал он и отвел взгляд.
Я замолчал, не зная что сказать.

Виктор заболел внезапно. Ночью ему стало плохо. Он не хотел никого беспокоить и решил потерпеть до утра. Становилось хуже, не хватало воздуха, и он открыл окно в ночную темноту. Виктор ждал рассвета.

Кузя ничего не просил — просто лежал с ним рядом. С трудом Виктор положил коту еду — не яичницу и не творожок со сметаной, а просто открыл банку сардин. Так было проще. К тому же сардины Кузя обычно ел охотно. Но на этот раз он не притронулся к еде.

Рассвело. Только теперь Виктор набрал привычный номер — позвонил своим. Меньше чем через полчаса они оказались в больнице. Виктор был в сознании и попросил сопровождавшую его приемную дочь, чтобы на время его отсутствия помнили о коте. Ну  а “если что”, то чтобы позаботились о Кузе и ни в коем случае не бросали его.

В то время как Виктор с помощью врачей выкарабкивался из очередного предынфарктного   состояния, кто-то ежедневно приходил к нему на квартиру. О Кузе не забывали, но в один из таких визитов неживого кота нашли на его любимом коврике рядом с радиатором. Кузе уже ничего не было нужно.

Пока Виктор был в больнице ему не говорили о том, что Кузи больше нет. На вопросы о коте отвечали, что с ним все как обычно: навещают, приносят еду и так далее. Но по пути домой пришлось объявить печальную новость. Удар оказался тяжелым. Почему-то Виктор считал, что выжил он  только благодаря Кузе.

Какое-то время мы еще продолжали встречаться по утрам.

Было лето и светало рано. Уже не было Кузи, чтобы будить Виктора среди ночи, но спал он плохо. Бассейн открывался в шесть и чтобы скоротать тягостные предутренние часы,  Виктор выходил на улицу и садился на скамейку во дворе дома. Там на поросшей сочной травой и окруженной высокими деревьями лужайке резвились и деловито сновали белки. Сейчас их было особенно много — подрастали родившиеся в этом сезоне бельчата. Виктор разбрасывал вокруг себя орешки  и смотрел как суетливые белки хватают добычу. Некоторые из них, зажав орешек в передних лапках и присев на задние,  сразу же принимались его грызть.  Другие, более осторожные или просто запасливые, отбегали, мелькая пышным хвостом, подальше от скамейки и торопливо закапывали трофей в рыхлую землю. Белки играли, гонялись друг за другом, а Виктор тихо приговаривал:
— Мои хорошие…
Было у него такое выражение. Когда мы, встретившись в раздевалке или возле бассейна, обмениваясь несколькими фразами о “наших Кузях”, он счастливо улыбался и медленно врастяжку приговаривал:”Мо-о-и хорошие…”

А потом Виктор снова исчез. Эрика, которую я увидел в бассейне через несколько  недель, рассказала мне, что Виктор внезапно умер и что его отвезли на родину, где похоронили рядом с мамой. Вскоре она прислала мне несколько фотографий. На одной из них рядом с Виктором стоит немолодая, статная,  все еще красивая женщина. Виктор по-детски держит ее за руку, придерживая второй рукой Эрику, стоящую от него с другой стороны.

Есть еще фотография его холостяцкой кухни. Прямо на столе, рядом с тарелками и чашкой, положив голову на передние лапы дремлет старый кот. Это — Кузя. Рядом сидит Виктор и с нежностью смотрит на своего любимца. На губах его — добрая, мягкая и немного гордая улыбка.