Мои хорошие...

У Виктора широкое лицо и застенчивая улыбка. Остриженная “полубоксом” круглая голова крепко сидит на короткой  борцовской шее. Широкая грудь, тяжелые плечи, большие выразительные глаза. Один глаз слегка косит, и потому кажется, будто Виктор смотрит мимо собеседника. Но это не так. Он слушает внимательно и так же внимательно следит за вашей реакцией, когда говорит сам.
Мы встречаемся в бассейне каждое утро.
Виктор появляется в раздевалке раньше всех и с улыбкой приветствует входящих. Он не болтлив — просто радуется возможности обменяться с кем-нибудь парой слов или хотя бы улыбнуться. Вот он уже о чем-то говорит с уборщиком Петей — молодым общительным парнем со шваброй в руках. Петя то и дело подтирает мокрые пятна на кафельном полу — не дай бог кто-нибудь поскользнется.
Однажды я заметил у Виктора шрам — грубый, неровный, посередине широкой груди. След коронарного шунтирования. Этот шрам мне мешает.
Он разрушает ощущение спокойной силы и доброжелательного покоя, исходящее от Виктора. Без него тот напоминал бы атлета с «Девочки на шаре» Пикассо — массивного, сильного, неподвижного. Но шрам вызывает жалость.
В бассейне Виктор почти не плавает. Он ходит вдоль поплавков, разделяющих соседние дорожки.
Несмотря на раннее время в бассейне уже много людей.  Дорожек только восемь —  во влажном воздухе над водой витает дух конкуренции.

Виктор приходит одним из первых, но при этом готов уступить любому.
Он предупредительно отходит к стенке или прижимается к поплавкам, а иногда вообще выходит из воды, чтобы никому не мешать. Меня это немного удивляет.

Виктор никуда не торопится. Он наблюдает за происходящим вокруг.

Видя, как я перехожу от одной занятой дорожки к другой, он  подзывает меня взмахами руки. Я иду к Виктору, в то время как сам он неуклюже передвигается мне навстречу.
— Спасибо, Виктор. Как у вас дела? — спрашиваю я.
— Да вот, ночь почти не спал — Кузя не давал, — отвечает он со своей неизменной смущенной улыбкой, как будто он виноват в том, что плохо спал.
Кузя — это кот. Он старый, больной и капризный. С Виктором он не считается и поднимает с постели в любое время, если вдруг в середине ночи захотелось есть, гулять или просто потребовалась компания.

 Виктор никогда не жалуется на Кузю. Он исправно готовит для него омлет или подаёт творожок со сметанкой даже в середине ночи.

У Виктора маленькая однокомнатная квартира и они с Кузей всегда рядом. Гуляет Кузя по длинному коридору, проходя взад и вперед неуверенной походкой, неся на изуродованных артритом ногах худое старческое тело. В его походке не осталось и следа от пресловутой кошачьей грации и даже его шерсть, тусклая и клочковатая, говорит о возрасте. Кузя некрасив и жалок, но у него острый взгляд: внимательный, недоверчивый.

Несколько лет назад прежние хозяева захотели избавиться от старого кота, и Виктор, ничего толком не зная о Кузе, взял его к себе. С тех пор ему никогда не бывает одиноко. Кузя всегда дома, всегда ждет Виктора, хотя и не балует кошачьими ласками: он не трется об ноги, не мурлыкает и не залезает на колени.  Он просто всегда рядом и позволяет о себе заботиться —  Виктору этого достаточно.

С тех пор, как Виктор рассказал мне о Кузе, мы неожиданно сблизились. Дело в том, что у меня тоже есть кот по имени Кузя. Тоже немолодой, но пока еще в неплохой форме. Я нашел его на улице, когда он был двухмесячным котенком с залепленными гноем глазами, заложенным носом, истощенным,  почти умирающим.
К моменту нашего с Виктором знакомства “Кузя Второй” был большим, необыкновенно красивым котом, добряком и всеобщим любимцем. Всем бросалaсь в глаза его элегантная черно-белая форма: черный фрак, белая манишка на груди, белые носочки и перчаточки на мощных лапах. Еще более приметным  был удивленный взгляд его больших широко распахнутых глаз и длинные белые “усы”. Эта “форма” в сочетании с усами неизменно вызывали у меня одну и ту же ассоциацию, и я мысленно, а порой и вслух, величал своего Кузю “Адмиралом”. 

После заочного знакомства с котами, мы уже не ограничивались короткими приветствиями —  нередко сами собой возникали разговоры по-душам. Они не были долгими — я всегда спешил, но все же это были именно разговоры: Виктор рассказывал, а я внимательно слушал, иногда задавая короткие вопросы и стараясь не потерять нить его рассказа.

Так я узнал, что хотя Виктор жил один, у него была в некотором роде семья, благодаря которой он и оказался в Америке. Дело в том, что несколько десятков лет назад, еще в тогдашнем Советском Союзе, он познакомился с молодой женщиной, у которой уже была маленькая дочка. Они стали жить одной семьей, но по какой-то причине никогда не зарегистрировали брак.  Впоследствии история отчасти повторилась: у приемной дочери  появился ребенок — тоже девочка. Потом, уже после распада Союза, три женщины: бабушка, мама и дочка, уехали за океан.

Когда  умерла мама Виктора, он последовал за ними. Теперь, еще больше чем прежде, эти три поколения женщин стали его семьей — больше у него никого не было. Они не жили вместе, но виделись часто. Встречались по выходным, отмечали дни рождения и праздники, и вообще участвовали в жизни друг друга.

Закончив рассказ, Виктор помахал кому-то рукой и к нам подбежала девушка-спасатель, сидевшая на складном стульчике у кромки бассейна. Высокая, стройная, с тонкими чертами лица и светло-русыми, собранными в пышный “конский хвост” волосами, она еще раньше обратила на себя мое внимание.
— А это — моя внучка, сказал Виктор, — познакомьтесь.
Девушка улыбнулась, протянув мне маленькую крепкую ладонь и представилась:
— Эрика, рада познакомиться.
Сказав это, она обратилась к Виктору:
— Деда, я не могу сегодня зайти — много работы, экзамены — ну ты знаешь. Может в воскресенье.
Виктор что-то добродушно воркотнул, и проводив взглядом быстро возвращающуюся  к своему посту Эрику, с гордостью, осветившей его лицо, повернулся ко мне:
— Красавица и умница — врачом будет.
Я согласно кивнул. Двух мнений тут быть не могло.

Были еще рассказы Виктора о прошлой жизни, и мне всегда было интересно его слушать. В молодости Виктор был профессиональным спортсменом. Спокойная сила, которая исходила от его фигуры, была всем, что осталось от спорта. По отдельным фразам я догадывался, что молодость была бурной. В ней было много событий: от спортивных сборов и поездок на международные соревнования до буйных попоек в ресторанах, в которых принимал участие и живой бурый медведь, которого Виктор “со товарищи” таскали на цепи.

Была в его жизни и успешная, приносящая хороший доход работа. Он умел наладить дело так, чтобы при минимальных затратах получать большой объем продукта, отличное качество и высокую прибыль.
— Меня даже здесь нашли, — говорил он. —  Несколько раз предлагали деньги, чтобы я наладил им производство там, на “постсоветском пространстве”. Выгодное дело предлагали, верное.
— Ну и что же вы?
— А что я — видите? — Виктор прикоснулся указательным пальцем неприглядного шрама посередине широкой груди. — Куда мне в дело после этого? Ну, подучил я их, помог  как консультант. Заплатили мне как договорились. А работать я уже не могу — поздно, да и нет интереса.

Вскоре после этого разговора Виктор перестал появляться в бассейне. Его телефон не отвечал, а номера Эрики у меня не было — не позаботился заранее, ведь я привык видеть Викторе в бассейне каждое утро и не мог предположить, что он может вдруг исчезнуть.

Прошло пару недель и однажды утром, придя в бассейн, я увидел Эрику, внимательно наблюдавшую за подопечными. Приготовившись услышать плохую новость, я подошел к девушке. Эрика выглядела вполне беспечно:
— Да, дедушка приболел, — прощебетала она, — Был в больнице. Ну да, с сердцем. Но его уже выписали. Думаю он скоро появится, — говоря это, она мельком взглянула в мою сторону и тотчас отвернулась к воде.

— Молодец, ответственная девочка, — механически подумал я, имея в виду ее служебные обязанности. За пловцами надо следить — как бы чего не случилось.
Но мне хотелось узнать что же все-таки произошло с Виктором.

Прошло еще какое-то время, и как-то утром я увидел Виктора в бассейне. Он стоял на первой дорожке у стенки и рассеянно озирался. Увидев меня, он по обыкновению в знак приветствия поднял правую руку.
Мне показалось, что Виктор как-то потух, стал меньше. Как и прежде он встретил меня улыбкой, но в ней уже не было непринужденности, чувствовалось усилие.
— Ничего, это после больницы…, подумал я.
— Здравствуйте, Виктор! Очень рад вас видеть. Как самочувствие? — спросил я, наклонившись к нему.
— Спасибо, поправляюсь…
Мне послышалась непривычная грусть в его голосе и я разглядел печаль в глазах.
— Хорошо, что вы снова с нами, — Не догадываясь в чем дело, я пытался настроить разговор на позитивный лад. —  Неделька-другая и все будет как прежде.
— Кузя умер, — тихо сказал он и отвел взгляд.
Я замолчал, не зная что сказать.

Виктор заболел внезапно. Ночью ему стало плохо. Он не хотел никого беспокоить и решил потерпеть до утра. Становилось хуже, не хватало воздуха, и он открыл окно в ночную темноту. Виктор ждал рассвета.

Кузя ничего не просил — просто лежал с ним рядом. С трудом Виктор положил коту еду — не яичницу и не творожок со сметаной, а просто открыл банку сардин. Так было проще. К тому же сардины Кузя обычно ел охотно. Но на этот раз он не притронулся к еде.

Рассвело. Только теперь Виктор набрал привычный номер — позвонил своим. Меньше чем через полчаса они оказались в больнице. Виктор был в сознании и попросил сопровождавшую его приемную дочь, чтобы на время его отсутствия помнили о коте. Ну  а “если что”, то чтобы позаботились о Кузе и ни в коем случае не бросали его.

В то время как Виктор с помощью врачей выкарабкивался из очередного предынфарктного   состояния, кто-то ежедневно приходил к нему на квартиру. О Кузе не забывали, но в один из таких визитов неживого кота нашли на его любимом коврике рядом с радиатором. Кузе уже ничего не было нужно.

Пока Виктор был в больнице ему не говорили о том, что Кузи больше нет. На вопросы о коте отвечали, что с ним все как обычно: навещают, приносят еду и так далее. Но по пути домой пришлось объявить печальную новость. Удар оказался тяжелым. Почему-то Виктор считал, что выжил он  только благодаря Кузе.

Какое-то время мы еще продолжали встречаться по утрам.

Было лето и светало рано. Уже не было Кузи, чтобы будить Виктора среди ночи, но спал он плохо. Бассейн открывался в шесть и чтобы скоротать тягостные предутренние часы,  Виктор выходил на улицу и садился на скамейку во дворе дома. Там на поросшей сочной травой и окруженном высокими деревьями лужайке резвились и деловито сновали белки. Сейчас их было особенно много — подрастали родившиеся в этом сезоне бельчата. Виктор разбрасывал вокруг себя орешки  и смотрел как суетливые белки хватают добычу. Некоторые из них, зажав орешек в передних лапках и присев на задние,  сразу же принимались его грызть.  Другие, более осторожные или просто запасливые, отбегали, мелькая пышным хвостом, подальше от скамейки и торопливо закапывали трофей в рыхлую землю. Белки играли, гонялись друг за другом, а Виктор тихо приговаривал:
— Мои хорошие…
Было у него такое выражение. Когда мы, встретившись в раздевалке или возле бассейна, обмениваясь несколькими фразами о “наших Кузях”, он счастливо улыбался и медленно врастяжку приговаривал:”Мо-о-и хорошие…”

А потом Виктор снова исчез. Эрика, которую я увидел в бассейне через несколько  недель, рассказала мне, что Виктор внезапно умер и что его отвезли на родину, где похоронили рядом с мамой. Вскоре она прислала мне несколько фотографий. На одной из них рядом с Виктором стоит немолодая, статная,  все еще красивая женщина. Виктор по-детски держит ее за руку, придерживая второй рукой Эрику, стоящую от него с другой стороны.

Есть еще фотография его холостяцкой кухни. Прямо на столе, рядом с тарелками и чашкой, положив голову на передние лапы дремлет старый кот. Это — Кузя. Рядом сидит Виктор и с нежностью смотрит на своего любимца. На губах его — добрая, мягкая и немного гордая улыбка.