Дальше по кругу...

Жаль, но я заблуждался. Шли относительно спокойные дни. Я общался, попадал на чиф, меня никто особенно не трогал, до статьи не докапывались. Потихоньку успокаивался, ждал следственные действия — должны были предъявить обвинение, провести допрос... Проползло три дня. Удалось позвонить маме и «отпустить» Дэвида, просидевшего несколько дней в комнате в одиночестве. Что творилось в твоей душе, милый мой друг! Прости, спустя десять лет мне так же больно.
Из хаты периодически уезжали, переезжали в другие, состав обновлялся. Появлялись обычные мужички и пакостные наркоты-интриганы. Одним из таких стал Белый. Это его погоняло шло от цвета волос — с образом Безрукова не имело ни малейшего сходства. И как-то после удачной утренней «заморочки» (все удачно вмазались) потянуло к общению. Слово за слово.
— А вот ты точно маньяк, — вдруг выдохнул мне Белый, гоняя чифир.
— Это как ты определил? — зло спросил я.
Я существовал последнее время без напоминаний о статье и расслабился, считая себя обычным зэком.
________________________________________
— Да по глазам это видно. Мутные они у тебя. Исчезают как будто.
И это мне говорит человек, у которого светло-светло-серая радужка, переходящая в мутно-белый болезненный белок, и при всем желании выражение его глаз нельзя описать. Я же прекрасно знаю: мои карие глаза четко выделяются на белом фоне, и по ним прочитать можно все мои эмоции. Этот ублюдок заставил меня заткнуться и почувствовать всеобщее отношение как к изгою. Молча я закурил.
Утром следующего дня я услышал в кормушку свою фамилию. В следственный! Лицом к стене, лицом к стене... Лестница, «круг», первая галёра. 1/1 — следственная. В конце её — дверь, ведущая в следственные кабинеты, где допрашивают, проводят очные ставки, делают психоэкспертизу («пятиминутку»), предъявляют обвинения, знакомят с материалами. Здесь договариваются «серьезные зэки» (бандиты, авторитеты, чиновники), здесь встречаются между собой и с адвокатами. У меня же всё по положняковой схеме — ничего необычного. Должен прийти мой следователь...
Опа! Мимо меня прошел, нарочито не глядя в мою сторону, Брюнет — опер, главный в троице, «снимавшей» с меня первое объяснение в отделе. Не думаю, что появился он здесь случайно. Сердце ухнуло, потянуло вниз, голова закружилась. Меня завели в кабинет и велели ждать.
— Б…н? — спросил молодой, чистенький, подтянутый парень с небольшой папкой в руках.
— Да, — ответил я.
— Следователь прокуратуры Центрального района Роман… Буду вести ваше дело.
Он присел напротив, аккуратно раскладывая бумаги. Я ждал. Больше всего меня интересовало, в чем конкретно меня обвиняют, что там, в этой парадной, произошло. По обычному регламенту он заполняет протокол допроса. Имя, год рождения, место жительства... время начала допроса.
— Может, расскажете, что там было-то с ребенком?
Следак поднял на меня глаза, видимо, пытаясь понять мои истинные намерения. «Да нет, малыш, ты еще мал для такого мгновенного сканирования», — подумал я.
— После допроса я покажу вам показания.
— Хорошо. Допрос можете, в принципе, с оперского объяснения перекатать.
— Зачем? Вдруг они выбили его из вас? — флегматично сказал он.
— Так и было. — Сука, даже голову не поднял! — Только не выбили ничего.
— Ну, тогда поехали.
Почти дословно я пересказал объяснение. Он не спеша записывал, почти не задавая вопросов. Всем своим видом давая мне понять: он не верит ни единому моему слову.
— Так. Вот здесь напишите: «С моих слов записано верно. Мною прочитано». Число и подпись.
Я написал. Он забрал документ и протянул мне листок с показаниями матери. Та со слов девочки рассказывала о происшедшем. Итак: девочка шла из магазина, за ней в парадную зашел мужчина, которого сначала она заметила во дворе; схватил сзади, закрыл рот рукой и провел рукой между ног. Девочка закричала, бабушка открыла дверь и увидела убегающего из парадной мужчину. Сильно.
— Сильная хрень! Ничего себе обвинение. Расстрел, наверное, за такую ерунду? — бравировал я, не складывая из этого бреда внятную картину, относящуюся ко мне — такой ахинеей мне тогда это показалось.
Рома снова поднял на меня глаза «со смыслом».
— Ну, расстрел — не расстрел, а уехать ты можешь надолго.
От «тыканья» я разозлился.
— Статья до трех лет! Что вы мне лепите?!
— Ну... Времени еще много. Обвинение не окончательное.
— А-а-а. То есть труп может всплыть?
— Не иронизируй. Не в том положении.
        ****ец как не идет тебе, задрот, этот холодный тон.
— Видите ли, я не впервые в этих стенах и прекрасно знаю: ни черта вы мне сделать уже не в состоянии. Можете только информацию мало-мало от меня собирать, что-то своё там конструировать, параллельно меня запугивая. Все ваши методы я прекрасно знаю, да и вы, в силу возраста, не в состоянии переиграть меня, — выдыхаю я, надеясь этой тирадой вывести его из равновесия. Может, это чем-то поможет — тюремная психологическая тактика.
Он поднимает глаза от бумаг, коротко смотрит мне в глаза и, прочитав там что-то, отводит взгляд в сторону.
________________________________________
— Что дальше?
— В каком плане?
— Какие следственные действия ожидаются? — продолжаю я бравую атаку, представляя себя хозяином положения.
— Вас оповестят, — равнодушным тоном отвечает следак, начиная собирать бумаги.
Сейчас он уйдет, меня выведут в коридор следственных кабинетов, где я проведу минут сорок, потом отведут в камеру — и снова замкнутое затхлое пространство.
— Что, сказать сложно? Тайна, блин, государственная?
Рома поджимает губы, типа «нет, не государственная», делает паузу и произносит:
— Очная ставка будет с мамой и бабушкой.
— То есть вы не доверяете их показаниям? — радостно спрашиваю я.
— Нет. Просто они кардинально различаются, поэтому необходимо сделать очную ставку, — так же спокойно и равнодушно отвечает следак.
— Ладно, до встречи, — говорит он, выходя в коридор, и уходит, не глядя на меня.
Ощущение использованного гондона. Меня запирают в «стакан» и оставляют ждать мента, водящего туда-сюда. Некоторые стоят вне этого сраного помещения «ноль пять на пять». Я и еще один черт — за решеткой. Те, которые вне — спокойно ходят по кабинетам, общаются, курят... Плюнув на это, я открываю «собачку» замка и выхожу наружу. Окружающие посмотрели с уважением. Другой остался в клетке и, боясь наказания, сам захлопывает дверь.
Наконец меня отводят в камеру.
— Ну, че?
Я рассказываю про допрос, а сам думаю об опере, прошедшем мимо меня и, как мне кажется, не случайно появившемся именно в это время. Обед. Поев, успокаиваюсь и, только устроившись спать, подрываюсь в ужасе.
— Б…н! — гремит голос из кормушки. — Собирайся!
Твою мать! Это еще куда?! И почему сразу после допроса?! Куда ведут-то? Но никто мне не может ответить на это. В хате почти все спят — посоветоваться не с кем. Я собираюсь, скручиваю матрас: одну простыню с подушкой положив внутрь, второй перевязав поперек, чтобы можно было нести.
Меня выводят на «круг» и подводят к 2/2. Отремонтированная, чистая галёра. Я ни черта не понимаю. Подводят к хате №89. Открывают.
— Здорово, парни, — вежливо говорю я.
Захожу, складываю матрас слева. Восьмиместка. Ремонт. Телевизор. Чистота. Странно.
________________________________________