Грань света. Гл. 13. Владислав

Владислава я знал с самого начала. Нас на курсе было шестьдесят человек, и долгое время он был просто одним из них. Он молчал на лекциях, не заходил в курилки, держался в стороне и не стремился выделяться. Он учился с Денисом на индийской филологии и был хорошистом. В нём чувствовались собранность и внутренняя прямота — спокойная, без демонстративности.

Ближе я познакомился с ним, когда мы оба записались на самбо. Высокий, худой, с серо-голубыми глазами и правильными чертами лица, он не производил впечатления спортсмена — скорее казался немного домашним. Но в спарринге с ним открылась удивительная сила — не физическая, а внутреннее равновесие, которое невозможно было поколебать. Он не давил мышцами и не использовал особых техник. Он просто будто стоял неподвижно, как камень в воде. Его стойкость — недосягаемая для меня — запомнилась надолго.

Потом мы разошлись. Общались лишь при случайных встречах. Но ощущение его скрытой силы осталось.

Хорошо помню, что на четвёртом курсе, когда на дворе стоял 1994 год, я шёл по коридору второго этажа, погружённый в свои мысли, как вдруг Владислав ускорил шаг и встал прямо передо мной.
— А что это за огромного восьмиметрового монстра я постоянно вижу у тебя за спиной? — спросил он.

Я сразу понял, о чём он говорит. За моей спиной действительно ощущалось нечто вроде мускулистого титана — не тело, конечно, а скорее форма силы, которая иногда проявлялась почти зримо.

Его вопрос прозвучал неожиданно точно. Он был первым человеком, кто сказал об этом вслух.
— Не бойся, никто его не видит, кроме меня, — продолжил Владислав, усмехаясь.
— А я и не боюсь, — ответил я с вызовом.
— Я тоже так умею, — сказал он.
И тут я заметил, что за ним тоже стоит нечто похожее. Чуть меньше ростом, но не менее плотное.

Мы посмеялись, и неловкость исчезла. Решили пройтись до Невского через Дворцовый мост. Владислав оказался не случайным студентом индийской филологии — он поступил туда осознанно. Его интересовали санскрит, Веды, древние учителя и современные интерпретации. С ним было интересно говорить. Странно, что мы не сошлись раньше.
По дороге он сказал, что занимается йогой — спокойно, без акцента, как о чём-то естественном. Я тогда не придал этому значения. Йога казалась мне чем-то вроде балета — красивым, но не про силу.

— А что ты нашёл в африканистике? — спросил он.
Я рассказал, что, конечно, там нет Вед и Упанишад, но есть собственные эпосы и сильные магические традиции. Даже традиция вуду, ставшая известной через Гаити, имеет корни в Западной Африке, которую я изучал.
— Очень интересно, — сказал он задумчиво. — Расскажешь как-нибудь.
— Пожалуй, и покажу, — ответил я.

Уверенность эта проистекала из одного случая, о котором нас просили не распространяться.

Наш преподаватель бамана, Валерий Серафимович, был человеком серьёзным и известным в профессиональных кругах.
Это был невысокий, крепкий мужчина лет тридцати пяти, родившийся в маленьком пригороде Ленинграда, источавший ту особую деревенскую бодрость и здоровье. Он всегда стремительно двигался по коридорам университета, катя за собой тележку, забитую исписанными мелким почерком листами бумаги. Говорили, что он работал над русско-баманским словарём.

Но однажды он пропал — и надолго. Занятия по бамана отменились, и завкафедрой попросил нас навестить его в больнице. Мы пришли с апельсинами и едва узнали его: измождённый, постаревший, он лежал с непонятным упадком сил. Врачи подозревали редкую африканскую болезнь. Мы посидели немного и ушли, оставив его в одиночестве.

Вскоре на кафедре появился африканец Сейду. Сев на место преподавателя, он без предисловий заявил:
— Вашему учителю нужна помощь. Идёмте в общежитие.

Согласились только я, Айгуль и Иван, студент из Беларуси. Поднявшись на этаж, где тогда жили африканцы, мы неожиданно столкнулись с весьма странной картиной. Из кухни в комнату величественным шагом прошёл высокий, хорошо одетый африканец, за которым следовали трое других. Они двигались как-то безвольно, с поникшими головами, словно не решались поднять глаза с пола. Наш проводник тоже испуганно смотрел в пол.

— Сын вождя и его зомби, — прошептал он, словно боялся, что стены понимают французский.
— Он — колдун, — добавил он уже по-русски.
Иван, напряжённо вглядываясь в происходящее, тихо произнёс:
— Мертвецы?
— Нет, — ответил Сейду, — рабы. Живые, но без личности и воли. Зомби.

Когда надменный африканец скрылся в комнате со своими безвольными спутниками, Сейду повёл нас дальше по коридору и открыл одну из дверей.
Внутри комнаты не было ни масок, ни тамтамов — лишь несколько студентов готовили ужин. Пахло вкусно. Они приветливо поздоровались с нами по-французски.
Самый высокий подошёл к тумбочке, открыл резной ларец и достал небольшое металлическое кольцо.

— Передайте это Валерию, иначе он не поправится, — твёрдо сказал он. — Я кузнец из клана кузнецов. Это кольцо моего деда. Оно нейтрализует чёрную магию.
Айгуль скептически хмыкнула. Иван посмотрел на неё с осуждением.
Кузнец помедлил, выбирая, кому вручить кольцо, и его лицо напряглось. Наконец он подошёл ко мне, вложил его мне в ладонь и крепко сжал её:
— Сделай это быстро.

В коридоре Сейду рассказал нам больше. Сын вождя оказался из клана колдунов. Приехав в Россию в аспирантуру, он потребовал, чтобы преподаватель написал за него диссертацию. Получив отказ, он не смирился. Наслал ли он порчу сам или позвонил на родину, где ему помогли опытные колдуны, — неизвестно. Но, возможно, это сработало.

Кольцо не жгло руку и не казалось тяжёлым, но его присутствие ощущалось. Небольшой железный обод неправильной формы скрывал в своих линиях стилизованную фигуру какого-то животного. Орнамент и простые геометрические линии переплетались так, будто в их простоте таилась древняя гармония.

Мы с Иваном несколько раз передавали его из рук в руки, словно пытаясь уловить в нём что-то ускользающее, почти невидимое.
Наконец мы дошли до больницы и отдали его нашему преподавателю.
Через полторы недели Валерий Серафимович вернулся на кафедру таким же энергичным, как прежде.
А вот аспирант пропал.
Позже нам сказали, что он серьёзно заболел и был вынужден уехать на родину. Чем закончилась эта история — неизвестно.

Вот этот магический артефакт я хотел взять на время у Валерия Серафимовича и показать Владиславу. Но не суждено было. Преподавателя неожиданно пригласили в Сорбонну, и его место заняла Анна Юльевна — ученица, молодая, но с каким-то особым светом в глазах. Она была увлечённой и глубокой, преданной своему делу.
Я находился под впечатлением всех этих событий. А вот Айгуль не разделяла мой восторг.

— Ты слишком легко согласился взять это кольцо, — сказала она.
В её голосе не было страха.
— Если это могло помочь… — начал я.
— Дело не в помощи, — перебила она. — Ты не спросил себя, зачем тебе быть посредником. Тебя не просили спасти мир. Тебе просто интересно входить туда, где напряжение.
Я хотел возразить — и стало понятно: она говорит не о кольце.
— Не всё, что открывается, предназначено для тебя, — добавила она тихо.
И впервые стало ясно, что речь идёт не о вуду.

К тому времени я уже начинал терять интерес к африканистике и постепенно заболевал Индией — без температуры, но с устойчивыми симптомами.
Владислав стал моим главным собеседником по внутренним вопросам. В его присутствии я становился собранным — без усилий. После наших разговоров порой появлялась ясность.
— Твои силы уходят в открытый портал, — сказал он мне однажды. — А взамен приходит чистый разум.
Я не спорил. Я просто замечал изменения.

С вуду связан ещё один интересный эпизод.
В университете была военная кафедра: она позволяла избежать армии и после коротких сборов получить лейтенантские погоны. Тогда это казалось настоящей лестницей в небо. Завкафедры с блеском в глазах рисовал перспективы:
— Некоторые выпускники становятся дипломатами или военными переводчиками. Уезжаешь в братскую африканскую страну лейтенантом, возвращаешься капитаном или майором — с двумя видеомагнитофонами. Один легко меняешь на новую «Волгу» или даже квартиру.

Но в 1991 году СССР распался, посольства закрылись — и мечты растворились вместе с ними.
— Теперь могу предложить разве что устроить вас по знакомству в банк, — сказал завкафедры с ироничной улыбкой.
Фантазии о новой «Волге» и девушках на Невском, которых можно было приглашать на вечерние просмотры Брюса Ли или «Эммануэль», рассеялись быстро. Двое наших старших товарищей уже «работали» в банке — в смокингах открывали двери посетителям, изображая то ли лакеев, то ли фейс-контроль. Такие перспективы меня не вдохновляли.

И всё же в 1995 году на кафедру пришла директива: требовалось отправить троих специалистов со знанием французского языка в международный контингент на Гаити.
— Хорошая зарплата, поездки с генералами на бронированных машинах, — уговаривали нас.

Но реальность оказалась прозаичнее: до лейтенантов доучились всего трое, и только один знал французский. Он отказался. А я, с моим характером, отсеялся одним из первых.

Как африканист, я знал: вуду — это не страшилки из кино, а способ выстроить отношения с миром, с предками, с невидимым порядком вещей.
В этой традиции сила сама по себе не считается ни светлой, ни тёмной.
Всё зависит от того, кто и зачем её использует.
Тогда я ещё не понимал, что скоро возникнет другой вопрос: кто использует меня.