Министр живой земли. Глава 1

«Министр живой земли»

Андрей Меньщиков

Глава 1. Действительный тайный советник: портрет министра Ермолова

В кабинете министра земледелия и государственных имуществ на Исаакиевской площади пахло хорошим табаком, переплетной кожей и едва уловимо — сухой травой. Последний запах шел от лежащих на огромном дубовом столе снопов опытных сортов пшеницы, перевязанных тонкими бечевками с казенными сургучными печатями.

Алексей Сергеевич Ермолов стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как мелкий петербургский дождь сечет серый гранит министерского подъезда. Ему шёл шестьдесят первый год — возраст, когда многие его сверстники по Табели о рангах уже мечтали о покойном кресле в Государственном совете. Но Ермолов был вылеплен из другого теста.

Внешне он казался классическим сановником империи: безупречный вицмундир с золотым шитьем, действительный тайный советник, аккуратно подстриженная седеющая борода, высокий лоб мыслителя и очки в тонкой оправе. Но стоило заглянуть в его глаза — проницательные, живые, по-хорошему упрямые, — как становилось ясно: перед вами не министерский столоначальник, а ученый, волею судьбы и государя вознесенный на вершину государственной власти.

Ермолова за глаза называли «совестью русской деревни». В его характере удивительным образом сочетались аристократический петербургский такт и мужицкое упрямство. Он ненавидел парадные отчеты и лакированную фальшь. Больше всего на свете Ермолова раздражала чиновничья фраза: «Изволили отписать, что на местах всё благополучно».

— В России благополучно бывает только на бумаге в канцелярии, — говаривал Алексей Сергеевич своим департаментским директорам. — А в поле — то засуха, то саранча, то недород, то вековая безответственность.

Он обладал редким даром — умением слушать. Ермолов мог часами, забыв про сословные приличия, сидеть на корточках посреди размытой межи и спорить с простым курским или самарским мужиком о глубине вспашки или пользе фосфоритных удобрений. При этом в министерских коридорах его боялись: Алексей Сергеевич обладал феноменальной памятью на цифры и мгновенно ловил подчиненных на малейшей неточности.

Личная жизнь министра была тихой и благородной, лишенной светского блеска и сплетен. Женитьба на Марии Григорьевне Кандалинцевой принесла в его жизнь то редкое семейное тепло, которое согревало его после тяжелых министерских баталий. Дом Ермоловых в Петербурге славился не балами, а вечерами, где собирался цвет русской науки: профессора, агрономы, экономисты, лесоводы.

Дети Алексея Сергеевича росли в атмосфере уважения к труду. Отец часто повторял им, что дворянское имя — это не привилегия для безделья, а вексель, который нужно ежедневно оплачивать пользой для Отечества. Единственной роскошью, которую позволял себе министр, была огромная личная библиотека, собиравшаяся годами: редчайшие трактаты по земледелию, ботанике, метеорологии и географии на четырех языках.

Ермолов был ученым до мозга костей. Его главным, всепоглощающим увлечением, переросшим в дело всей жизни, была земля. Он являлся признанным авторитетом в области агрономии, почвоведения и климатологии. Его фундаментальный труд «Организация полевого хозяйства», изданный задолго до министерского назначения, до сих пор лежал настольной книгой у каждого прогрессивного помещика.

Он страстно верил в великое будущее русской земли, но понимал, что без науки это будущее не наступит. Ермолов дружил с великим почвоведом Василием Докучаевым, поддерживал метеорологические исследования академика Рыкачёва. Когда в 1891–1892 годах Россию постиг страшный голод, именно Ермолов, возглавив Центральный комитет помощи, спас миллионы жизней, выстроив систему закупки и доставки зерна. Тот страшный опыт навсегда выжег в его душе понимание: сельское хозяйство — это вопрос жизни и смерти всей империи.

Летом 1899 года Алексей Сергеевич почувствовал, что стены петербургских кабинетов начинают его душить. Циркуляры, отчеты губернских присутствий, бесконечные согласования с Министерством финансов — всё это казалось сухим гербарием по сравнению с живой, дышащей страной. Ему нужно было лично увидеть, как живет земля.

Испросив Высочайшее соизволение у Николая II, министр задумал грандиозную, невиданную по масштабам инспекционную поездку. Маршрут лег колоссальной дугой: от сырых прибалтийских мыз и привислинских польских фольварков через знойные хлебородные степи Юго-Востока до самого подножия Кавказских гор.

Уложив в дорожный саквояж блокноты для записей, карты путей сообщения и неизменные очки в тонкой оправе, министр земледелия Ермолов шагнул на перрон вокзала. Путешествие, которому суждено было изменить судьбу многих русских губерний, началось.