Министр живой земли. Глава 2

Министр живой земли.

Андрей Меньщиков



Глава 2. Рижский ветер и запах клевера

За Ковно пейзаж за окном министерского вагона окончательно переменился. Исчезли покосившиеся плетни среднерусских деревень, сменившись аккуратными деревянными хуторами под добротными черепичными крышами. В открытую форточку вместе со стуком колес врывался непривычный для петербургского чиновника воздух — густой, солоноватый, пахнущий близким морем и сочными прибалтийскими лугами.

Алексей Сергеевич Ермолов сидел за складным столиком, бережно протирая платком очки. Позади осталась душная столица с её бесконечными интригами и циркулярами. Здесь, в Лифляндии, дышалось иначе.

— Подъезжаем, Ваше Высокопревосходительство, — негромко доложил молодой чиновник особых поручений, заглянув в купе. — Господа из Лифляндского экономического общества уже изволят ждать на дебаркадере.

Рига встретила министра оглушительным портовым шумом, криками чаек и перезвоном колоколов старой кирхи Святого Петра. Но Ермолов велел везти себя мимо готических шпилей и ратуши — прямо на окраину города, где на обширном пустыре раскинулся деревянный городок IV Балтийской сельскохозяйственной выставки.

Выставка напоминала растревоженный улей, но улей немецкий — аккуратный и строго распланированный. Повсюду развевались флаги, надрывался духовой оркестр, а по чистым, посыпанным желтым песком дорожкам прохаживалась пестрая толпа: чопорные остзейские бароны в безупречных сюртуках, богатые латышские хуторяне в серых кафтанах и петербургские гости с дамами под кружевными зонтиками.

— Рады приветствовать истинного ученого на нашей скромной земле, Алексей Сергеевич! — Председатель Общества, пожилой барон с пышными седыми бакенбардами, крепко, по-мужски пожал министру руку. От барона тонко пахло дорогим сигарами и хорошим сукном. — Позвольте показать вам то, чем гордится Лифляндия.

Они прошли к павильону животноводства, где ухоженный, вычищенный до блеска скот бурой латвийской породы лениво жевал жвачку.

— Внушительные стати, — Ермолов подошел ближе, безбоязненно протянул руку и погладил крупную корову по теплой, влажной морде. Животное шумно выдохнуло ему в ладонь травяной пар. — И каков же средний надой, барон?

— Около трехсот ведер в год с головы, Ваше Высокопревосходительство, — с гордостью ответил барон. — И всё благодаря правильной даче жмыхов и искусственным пастбищам. У нас на хуторах травополье — закон. Никакого пара. Клевер, люцерна, тимофеевка. Земля не должна гулять без дела.

Ермолов вздохнул, поправляя очки. Перед его глазами тут же встали бескрайние поля коренной России, где из года в год мужики сеяли по старинке: треть поля под рожь, треть под овес, а треть — в пустой пар, зарастающий бурьяном, потому что «так деды делали».

— Клевер... — тихо, словно про себя, повторил министр, растирая пальцами сухой стебелек из кормушки. — У нас в Рязанской губернии, барон, слово «люцерна» до сих пор считают господской причудой или заклинанием. А земля-то сохнет, истощается.

В павильоне машин стоял сплошной грохот. Фыркали маленькие локомобили, крутились приводные ремни, пахло машинным маслом, железом и свежей краской. Здесь Ермолова было не удержать. Он подошел к стенду, где стоял высокий, плечистый латыш-хуторянин в посконной рубахе с медными пуговицами. Перед ним на столе поблескивал никелем невиданный агрегат — шведский сепаратор «Альфа-Лаваль».

— Здорово, хозяин, — Ермолов подошел вплотную, разглядывая блестящую чашу. — Сам работаешь на этой штуке?

Латыш, не узнав в простом человеке в сером дорожном пальто целого министра, расплылся в улыбке, обнажив крепкие белые зубы.

— Сам, господин! Хороший машина, чистый шайтан! Наливаешь цельное молоко, крутишь ручку — сюда идет густая сметана, туда — синяя обратка. Руками так в жисть не собьешь. За час ведро перегоняет!

— А ну-ка, позволь, — Ермолов засучил рукава пальто, взялся за деревянную рукоять и сделал несколько оборотов. Механизм отозвался тонким, поющим стальным свистом. Работа шла на удивление легко. — Хорош ход... И сколько же за такую радость просят шведы?

Латыш сразу посмурнел, почесал затылок широкой, мозолистой ладонью.

— Дорого, господин. Ой, дорого. Сто рублей берут. Мелкому хутору никак не потянуть. Мы вот тремя дворами в складчину покупали. Иначе — разорение.

Ермолов резко повернулся к сопровождавшему его секретарю. Глаза министра за стеклами очков гневно сузились.

— Запишите, голубчик. Немедленно. В министерский блокнот. «Ввозные пошлины на агрономическую технику из-за границы — удушение для мелкого кредита. Буду лично говорить с Витте. Нам нужны не пошлины, нам нужны машины в каждой деревне. Иначе так и будем ковырять землю деревянной сохой до двадцатого века!».

Секретарь испуганно застрочил карандашом, едва успевая за горячей речью начальника.

Вечером, когда выставка поутихла и над Ригой раскинулся прохладный балтийский закат, Ермолов сидел на открытой веранде небольшого ресторанчика у самой воды. Барон угощал его местным пивом, но Алексей Сергеевич почти не притронулся к бокалу. Он смотрел, как по темной глади Даугавы медленно идут груженые баржи.

— Вы хмуритесь, Алексей Сергеевич, — негромко заметил барон, закуривая сигару. — Выставка вам не угодила?

Ермолов снял очки, устало потер переносицу и посмотрел на собеседника. В его голосе не было министерского величия — только глубокая, наболевшая тоска ученого.

— Напротив, барон. Выставка прекрасна. У вас тут Европа. Травополье, сыроварни, сепараторы... Но я смотрю на ваших хуторян и думаю о наших, великорусских мужиках. Там, за триста верст отсюда, община. Переделы земли каждые три года. Мужик знает, что этот кусок земли завтра у него отнимут и отдадут соседу. Зачем ему холить её? Зачем ему покупать ваш шведский сепаратор или сеять клевер, если земля — ничья и общая? Вы здесь разорвали этот порочный круг, барон. А мне... мне нужно разорвать его в масштабах огромной Империи. И Господи, как же это страшно и тяжело.

Барон промолчал, лишь почтительно склонил голову. Над рекой сгущался туман. Впереди у министра Ермолова лежали Привислинские губернии — Царство Польское, где его ждали новые люди, новые споры и совершенно иная, но такая же многострадальная земля.