Глава седьмая Чем дальше мы уходим от войны...

Чем дальше мы уходим от войны, тем пышнее отмечается победа
После ареста Бороды наступило время новых разоблачений. Но, к удивлению всех, их не было. Хотя у каждого из служивших в гарнизоне были разные контакты с комендантом — предателем, в том числе и бытового характера, особенно у девушек и женщин-военнослужащих.

Все стали вспоминать негативные стороны его личной жизни. Оказывается, он очень любил «женскую половину человечества» в Балтийске. Он был не старым человеком — чуть старше тридцати лет, выше среднего роста, с красивыми чертами лица, широкоплечий. Немного старила борода, но голос у него был перед женщинами вкрадчивый и настойчивый.

Неоднократно по вечерам он заходил в женское общежитие под кодовым названием «Пентагон» — якобы с целью проверки порядка и состояния дежурно-вахтенной службы. Все знали, что её там никогда не было, да и не нужна она была. Дежурная-вахтёрша на первом этаже исправно проверяла пропуска для прохода в общагу. Желающих порезвиться или выпить в кругу слабого пола было много, особенно среди сверхсрочнослужащих, которых моряки называли «сундуками» за скопидомство. «Крепость» была неприступна — потому и дали общежитию соответствующее название: Пентагон.

Бывало, комендант задерживался у женщин на несколько часов. Говорили, что жена у него была очень строгая и ушла от него из-за блудливого характера. Хотя её никто никогда не видел и не знал в лицо. Возможно, это была постоянная сожительница — сейчас их называют гражданскими жёнами. Вот и все тайны личной жизни Бороды. По денежным переводам определили место жительства родителей и его дочери, но никаких последствий для семьи не было.

Евгений Спицын и Геннадий Шатунов боялись ареста несколько месяцев, пока «сарафанное радио» не сообщило, что назначен новый комендант, а старого «спрятали надёжно».

Евгений вместе с женой Ольгой воспитывал двоих детей — сына Андрея и дочь Лену. Сейчас, после всего того, что с ним произошло, он задумался:
— Что я натворил? Совсем потерял голову из-за страха за себя, даже забыл, что у меня есть жена и дети.

Однажды, разбирая старые вещи, он нашёл тот самый дневник военных лет. Прочитал последнюю запись и добавил новую:

«Я думал, что имя „Киров“ будет преследовать меня всю жизнь. Но оказалось, что оно научило меня главному: не позволять прошлому диктовать будущее. Моя семья — мой якорь. Моя работа — мой курс. И я наконец-то дома».

Затем он отправился к набережной, где стоит Лоцманская башня — там, после атаки, он видел крейсер «Киров». Корабля там уже не было: он ушёл в поход с курсантами военных училищ во время их практики.

Евгений долго смотрел на воду, а потом произнёс вслух:
— Всё. Ты больше не властен надо мной.

По службе ничего не изменилось: он обучал новое пополнение устройству корабля, принимал зачёты по специальности как старшина команды мотористов.

Прошёл ещё один год жизни. Решил поступать в военное училище — отказали. Основная причина — пребывание в плену. Он понял: необходимо принять меры и доказать свою невиновность. Хотя внутренне понимал, что могут обнаружить протоколы допросов и подписанные документы о сотрудничестве с СД.

Тогда и родилась мысль — написать историю своего участия в войне, одним словом, мемуары. Как говорят: солдат из окопа видит другую войну, не ту, что генерал из своего блиндажа. Сказано — сделано.

Спицын стал писать свою историю с пребывания в блокадном Ленинграде: как спасал от смерти своего брата и деда Никодима, как с братом были эвакуированы на Север, в Мурманск. Призыв на службу, когда исполнилось семнадцать лет. Как попал на Соловки в учебный отряд, где готовили мотористов. Здесь снова проявляется напускная забывчивость Спицына. Он утверждал, что был призван на флот в 1942 году и попал на теплоход «Мария Ульянова», где освоил судовую механику.

Фактически — это придуманная история для поднятия своего авторитета.

26 августа 1941 года в Баренцевом море, к северу от мыса Териберский, немецкой подводной лодкой U-571 был торпедирован грузопассажирский рефрижераторный теплоход «Мария Ульянова». После этого он никак не мог участвовать в спасении английских моряков.

В своих мемуарах Спицын пишет:

«В Кольском заливе немцы потопили английский транспорт, мы спасли 8 англичан. 13 сентября того года меня провожали в действующую армию, так хорошо проводили, что я опоздал на призывной пункт…»

Этот теплоход действительно был на Северном флоте, но использовался как плавбаза подводных лодок. История про «спасение 8 англичан» и последующий «загул» (опоздание на призывной пункт) выглядит как попытка придать биографии черты лихого флотского фольклора. В 1942 году — в самый разгар войны на Севере — за опоздание на призывной пункт после «хороших проводов» светил не фронт, а трибунал и штрафная рота, а не престижная школа специалистов.

После учебки он попал на торпедный катер в Кронштадте, где и началась настоящая боевая жизнь моряка-балтийца. Когда дошёл до того места, где нужно описать последний бой перед пленением, — здесь всё и стопорнулось. Он стал придумывать ситуации за весь экипаж: как они мужественно отражали атаку десятка немецких судов и торпедных катеров.

Он просто не знал, как тот солдат в окопе, что на корабле существует куча документов, ведущихся в море и в период боевых действий: это навигационный журнал штурмана, вахтенный журнал и журнал боевых действий, который ведёт помощник командира. Единственный его аргумент — Шатунов, побывавший с ним в немецком лагере, который сказал: «Я всё подтвержу».

Евгений описал захватывающую историю подвига моряков-балтийцев под Лиепаей, которая потом легла в основу мемуаров командующего флотом:

«В бою и в последующих событиях, — писал мне моторист торпедного катера, — нет ни на ком из нас, мёртвых и случайно оставшихся в живых, вины и позора. Делали и сделали всё, что мог выполнить человек. Все мы, военные моряки, воспитанные при Советской власти, закалённые в огне Великой Отечественной войны, до конца оставались верными присяге и служебному долгу. Этот бой и последующие события должны являться примерами мужества, стойкости, героизма и беззаветной преданности Родине».
(Из книги В. Трибуца «Балтийцы сражаются», стр. 154)

Для Владимира Филипповича Трибуца, чьё руководство флотом в начале войны (Таллинский переход, оборона Лиепаи) подвергалось жёсткой критике за огромные потери, история Спицына стала «спасательным кругом». Ему были жизненно необходимы примеры беспримерного героизма на его участках фронта, чтобы оправдать собственные стратегические просчёты. Рассказ Спицына идеально вписался в его мемуары, создав миф, который потом тиражировали десятилетиями.

На момент атаки на море был туман, который затруднял ориентирование и снижал эффективность действий советских катерников. Немцам удалось подойти к советским катерам незамеченными до расстояния 120 метров.

Сочетание тактических ошибок, превосходства противника в вооружении и бронировании, неблагоприятных условий боя и отсутствия поддержки привело к тому, что советские торпедные катера не смогли отразить атаку немецких «шнелльботов». В результате боя два советских катера были потоплены, а часть экипажей попала в плен.

Экипажи двух советских торпедных катеров, попавшие в плен 27 марта 1945 года, оказались в ситуации, когда сопротивление стало практически невозможным из-за ряда факторов, связанных с ходом боя и состоянием кораблей.

Немецкие «шнелльботы» (S-64, S-69, S-81) имели более мощное вооружение (20-мм пушки, в отдельных случаях — 30-мм или 37-мм орудия), броню и лучшую подготовку экипажей. Советские катера типа «Д-3» были деревянными, с менее мощным вооружением (обычно только пулемёты ДШК), что делало их уязвимыми под огнём противника.

Торпеды, если и были выпущены, не достигли цели — из-за отказа, промаха, тумана, который не позволил их заметить, или малой дистанции стрельбы, из-за которой торпеда не привелась в боевое положение.

В трофейных немецких документах не зафиксировано нанесение какого-либо ущерба во время боя. Не было этого зафиксировано и в оперативной сводке Командования Балтийского флота за 27 марта 1945 года.

Из всего сказанного можно сделать вывод: проведение боя нашими торпедными катерами не привело ни к победе, ни к нанесению ущерба врагу.

Потом Спицын описывает, как они героически, без оружия, пытались захватить немецкий торпедный катер. Это больше похоже на оправдание сдачи в плен — такая ситуация характерна для боевиков, но нереальна в жизни. И усмирять их бы никто не стал — просто перестреляли бы.

Нужно учитывать, что после ожесточённого боя, получения тяжёлых повреждений и потерь экипаж находился в крайне тяжёлом состоянии. Многие моряки были ранены, обожжены, истощены — это не позволяло им продолжать сопротивление.

Очередной ляп в этих мемуарах — как они якобы освободили пленных в четырёх концлагерях группой из шести человек, организовали побег и через Германию и Польшу сами вышли к нашим войскам. По документам же все они были репатриированы — то есть официально вывезены на нашем транспорте в Союз и прошли фильтрационные лагеря.

Как говорят:
Чем дальше от войны — тем больше героев.