Министр живой земли. Глава 3

Министр живой земли

Андрей Меньщиков

Глава 3. Болота Белы и варшавский шелк


Поезд шел на юго-запад, углубляясь в пределы Царства Польского. За окнами министерского вагона потянулись плоские, унылые пейзажи Седлецкой губернии. Земля здесь была капризной: серые песчаные проплешины сменялись бесконечными, подернутыми ржавой ряской болотами, уходившими за самый горизонт.

Алексей Сергеевич Ермолов сидел у окна, задумчиво глядя на чахлые придорожные березы. Из Риги он увозил блокноты, полные радужных цифр: Либавское общество поощрения земледелия ворочало колоссальным капиталом в двести десять тысяч рублей, а прибалтийское товарищество с гордым именем «Самопомощь» росло как на дрожжах. Но здесь, на польских землях, благополучная балтийская картина давала глубокую трещину.

— Малое естественное плодородие, Ваше Высокопревосходительство, — негромко проговорил сопровождавший министра начальник Западной осушительной экспедиции, сверяясь с картой. — Местные почвы тощие, как церковные мыши. Если мужик не вывезет в поле навоз — урожая не будет вовсе. А откуда взять навоз, если скотине зимой жрать нечего из-за гнилых болотных лугов? Порочный круг-с.

Ермолов поправил очки и упрямо сжал губы:

— Значит, будем этот круг рвать. Местные хозяева молодцы, что уходят от чистого зерна. С американским дешевым хлебом на мировом рынке нам теперь не потянуть, Витте со своими тарифами это понимает. Ставку надо делать на скот, на мясо и масло — тут цены устойчивы к любым кризисам. Но сначала нужно отвоевать землю у трясины.

У стен Леснинской обители

Первую большую остановку сделали близ заштатного городка Белы. Дорога вела к стенам Леснинского Богородицкого монастыря. Обитель эта, окруженная вековыми лесами и топями, была известна на всю округу, но министра земледелия интересовали не святыни, а масштабные работы, которые Западная экспедиция развернула прямо на монастырских землях.

Едва Ермолов вышел из пролетки, как его окружили монастырское начальство и толпа местных польских крестьян в домотканых свитках. Мужики держались поодаль, угрюмо поглядывая на петербургского гостя.

— Ну, здравствуйте, хозяева! — Ермолов, не обращая внимания на лужи, шагнул прямо к крестьянам. — Что же вы, православные, насупились? Мне инженеры докладывали, что вы прошлой весной чуть с вилами на них не пошли? Не давали магистральный осушительный канал через свои наделы прокладывать?

Вперед вышел пожилой поджарый поляк с длинными усами, снял конфедератку и низко поклонился, пряча глаза:

— Ох, пан министр... Темные мы люди, боялись, что начальство воду из колодцев уведет, землю иссушит. Да и пядью своего надела делиться под канаву — нож по сердцу.

— А теперь что скажешь? — Ермолов мягко улыбнулся и указал рукой в сторону монастырских полей.

Там, где еще год назад стояла мертвая, гнилая жижа, теперь колыхался густой, изумрудный ковер сочных луговых трав. На сухом берегу звенели косы — шел поздний укос. Воздух был напоен сладким, пьянящим запахом свежего сена.

— Теперь грех на душу не берем, пан министр, — вздохнул усач, и толпа позади него согласно загудела. — Монастырские луга вон какими стали! Скотина от такой травы так и прет. Мы теперь сами к твоим инженерам с поклоном пришли. Дозволь, Ваше Высокопревосходительство, и через наши огороды каналы прокопать. Погибаем от сырости.

Ермолов повернулся к начальнику экспедиции, глаза его радостно блеснули за стеклами очков:
— Видали, голубчик? Вот оно, показательное значение в действии. Крестьянина циркуляром не убедишь. Ему надо глазами увидеть и руками потрогать. Немедленно составьте план осушки крестьянских наделов вокруг Белы. Денег из фонда мелиорации я вам добавлю.

Крепостной тупик Бреста

На следующий день пролетка министра въезжала в огромные ворота Брест-Литовской крепости. Этот мощный военный форпост на западной границе Империи встретил Ермолова суровым лаем часовых и бесконечным лабиринтом кирпичных фортов.

Комендант крепости, сухой боевой генерал с прокуренными усами, принял министра в своем кабинете, где на стенах висели строгие топографические карты.

— Спасайте, Алексей Сергеевич! — без предисловий, по-военному резко начал комендант, шлепнув ладонью по столу. — Военное ведомство бессильно. Брест-Литовск задыхается в болотных испарениях. У меня в казематах сырость такая, что порох преет! Солдаты каждую осень с малярией и чахоткой в госпиталь пачками ложатся. Крепость окружена топями, как рвом, да только ров этот нас самих и губит. Осушать надо весь уезд, и немедленно!

Ермолов подошел к карте, внимательно изучая синие пятна болот вокруг Бреста.

— Задачу понял, генерал, — твердо ответил министр. — Дело не только в сельском хозяйстве — тут вопрос государственной обороны. Моя экспедиция займется регулированием местных речушек. Но у меня к вам встречное условие: отдайте под это дело казенные лесные дачи вокруг крепости. Они у вас сейчас стоят залитые водой, деревья гниют на корню, прироста древесины — ноль. Мы их осушим, и через десять лет у вас под боком будет превосходный казенный строевой лес для нужд той же крепости.

Генерал удивленно посмотрел на Ермолова, а затем крепко потряс его руку:

— По рукам, Ваше Высокопревосходительство! Настоящий государственный ум у вас, а не министерский.

От варшавских пчел — к кельцкому плугу

Конечной точкой этого отрезка пути стала блистательная Варшава. Вечером, сидя в роскошной зале одного из варшавских отелей, Ермолов принимал местную аристократию и интеллигенцию. Разговор, однако, шел странный.

— У нас в Варшаве, пан министр, прекрасные успехи! — восторженно говорил утонченный польский помещик в модном фраке, прихлебывая кофе. — Наше общество шелководства добилось невиданных результатов в разведении тутового шелкопряда. А варшавские пчеловоды и садоводы — это же цвет европейской науки! Наш мед поставляется к лучшим дворам!

Ермолов слушал это великолепие, мерно помешивая ложечкой чай, и лицо его становилось все мрачнее. Наконец он аккуратно положил ложку на блюдце и посмотрел на оратора. В зале наступила тишина.

— Это всё очень мило, господа, — сухо произнес министр. — Шелк, пчелы, изящное садоводство... Но скажите мне, почему до нынешнего, тысяча восемьсот девяносто девятого года во всем Царстве Польском не было ни одного общего сельскохозяйственного общества? Мужику в Ломже или Радоме плевать на ваш варшавский шелк. Ему нужен оборотный плуг, сильные семена и честный сбыт молока. Вы замкнулись в своих великосветских кружках, пока польская деревня ковыряет землю деревянной сохой!

Поляки растерянно переглянулись. Ермолов встал, застегивая вицмундир:

— Рад сообщить вам, господа, что этим летом мы переломили эту костность. Прямо во время моей поездки открыто первое настоящее сельскохозяйственное общество в Кельцах. И туда в первый же месяц записалось двести простых, крепких хозяев! А в ноябре мы открываем такое же общество в Ломже. Хватит играть в пчел и шелкопрядов. Пора строить кооперацию, на которой зиждется благосостояние всего государства.

Уже ночью, записывая эти строки в свой путевой дневник, Алексей Сергеевич Ермолов устало улыбнулся. Передовой край Империи медленно, со скрипом, но разворачивался лицом к живой земле. А впереди министра ждали бескрайние, знойные степи Юго-Востока России, где земля была совсем другой, и проблемы там стояли куда более грозные.