Поцелуи спящей красавицы. Глава 19

Глава 19

После этого случая Астрид больше не приходила в огород. Целых две недели они прожили в молчании, проходя мимо друг друга так, будто были совершенно незнакомы. Астрид снова стала часто засиживаться в библиотеке в свободное время, уходя в книги с привычной ей сосредоточенностью. Савелий же, как и прежде, пропадал в огороде. Таня эти две недели не появлялась в реабилитационном центре: у неё вовсю шла подготовка к свадьбе. Сергей тоже начал собираться к отъезду. После долгой беседы с Игорем он всё же решил, что ему пора возвращаться к своей жизни: восстановиться на работе, обзавестись семьёй, примириться с родителями. Реабилитация далась ему удивительно легко — возможно, потому что с самого начала он был настроен к происходящему с тихим, устойчивым принятием. Никто ни разу не видел его раздражённым или недовольным — он словно в него были встроены умные весы, которые постоянно его поправляли.
Через две недели после того инцидента на огуречных грядках состоялась свадьба Тани. Все приглашённые из реабилитационного центра с нетерпением ждали этого дня: подарки были куплены, наряды приготовлены, и с самого утра в воздухе держалось приподнятое, праздничное настроение.
За это время Астрид успела пересмотреть своё убеждение, будто она сможет позволить себе лишь розовые носки — потому что сам розовый цвет ей решительно не по душе. Специально для этого случая она купила шёлковую блузку бледно-розового оттенка. Когда она примеряла её ещё в магазине, то с удивлением заметила, насколько ей идёт цвет, который прежде казался ей кукольным. Её бледная кожа будто мягко ожила, тронутая едва заметным румянцем, а голубые глаза стали ещё глубже и чище. Блузка была с аккуратным строгим воротничком, без рукавов и с тонким поясом на талии. Она подчёркивала всё, что обычно ускользало от взгляда: изящные плечи, плавные линии талии.
Возможно, из-за того что Астрид слишком долго носила чужую одежду, в новой блузке она поначалу чувствовала себя неловко, даже неуверенно. Каждый день она надевала её в комнате и медленно проходилась из угла в угол, словно проверяя себя в новом облике. Постепенно новое отражение стало привычным, и вскоре она уже спокойно принимала перемены в себе. В назначенный день она без колебаний надела розовую блузку со строгой юбкой и почувствовала себя вполне уверенно.
Свадьба началась с раннего утра. Подготовка затянулась, и к половине десятого все приглашённые и жених уже стояли у здания загса. Таня подъехала без четверти десять. Дверь чёрной машины открылась, и первым показалось целое облако белоснежных юбок, легко колышущихся на ветру. Невеста вышла и предстала перед гостями, словно белая лебедь. Лёгкая фата, окаймлённая мелким стеклярусом, мягко струилась по её открытой спине. Волосы, высоко собранные на затылке, были частично скрыты серебристой диадемой. Она выглядела немного уставшей: свадебные приготовления всегда требуют от невесты огромных сил и терпения. Но даже эта усталость добавляла ей особую, тихую красоту — делала её более смиренной и кроткой, какой и должна быть невеста в белом подвенечном платье.
После регистрации бракосочетания торжество плавно перешло в церковь, где состоялся обряд венчания и была произнесена нерушимая клятва перед алтарём. Затем гостей пригласили в ресторан. Там началась вторая часть праздника: игры, шутки, многочисленные пожелания, разрезание свадебного торта, подарки, музыка и танцы — всё, как полагается на традиционной свадьбе.
Среди всеобщего веселья Савелий оставался мрачным, хотя сам некогда настоял на том, чтобы прийти сюда. Он то и дело косился на мелькающую среди гостей розовую блузку, которая среди множества похожих оттенков выделялась для него особенно ярко. Он не мог заставить себя не смотреть. Она снова и снова притягивала его взгляд. В шуме голосов он безошибочно узнавал её смех — живой, звонкий, музыкальный. Слушая обрывки её фраз, наблюдая за сияющим лицом и лёгкими движениями, за тем, как пружинятся каштановые локоны при каждом повороте головы, он одновременно испытывал и счастье, и досаду.
Астрид улыбалась, общалась, хорошо ела, легко вступала в разговоры — и была настолько естественно обворожительна, что даже когда Савелий отворачивался, её образ всё равно оставался перед ним. Эти голубые глаза, в которых всегда жила свежесть, не отпускали его весь вечер. Он был счастлив от того, что она рядом, что может видеть её хотя бы украдкой. И одновременно — подавлен мыслью о том, что она останется здесь, в этом светлом движении жизни, но уже без него. Возможно, кому-то другому достанутся её улыбки, её смех, её тепло. Он понимал: она обязательно полюбит снова и будет любима.
От одной мысли, что кто-то однажды прикоснётся к её тонкой талии, мягко подчеркнутой розовым поясом, Савелий терял внутреннее равновесие. Как ему справиться с этим? Как принять свою участь? Как перестать думать о ней — о той, которая ещё недавно была в его руках, с которой они были счастливы, но которую он утратил и теперь не может вернуть? Между ними выросла слишком высокая, слишком плотная стена. Он пытался отгонять эти мысли, но она, как назло, снова и снова оказывалась рядом — в его внимании, в его памяти, в каждом случайном движении. На самом деле Астрид смеялась не чаще других гостей, но ему казалось, что весь зал наполнен только её голосом. Он не мог разобрать её слов, и всё же этот голос звучал внутри него непрерывно.
Иногда в нём поднималось опасное желание — перестать сопротивляться. Наплевать на всё невозможное, разрушить эту стену и снова быть с ней. Быть рядом, даже если это разрушит их обоих. Разделить с ней не только нежность и страсть, но и болезнь, которая с каждым днём неумолимо подтачивала его тело. Пусть даже они сгорят вместе — как когда-то мечтали в юности.
От этих мыслей Савелию становилось страшно и горько. Он боялся самого себя, своих желаний, которые с каждым днём становились всё менее управляемыми. Почему всё сложилось именно так? Он мог бы снова быть счастливым… Проклятые наркотики, проклятая слабость, проклятое малодушие. Сейчас он ненавидел себя сильнее, чем когда-либо. Он мог бы подойти к ней, признаться, предложить быть вместе — и, скорее всего, она бы согласилась. Ведь он видел, как она иногда ловит его взгляд, как будто ждёт чего-то.
Весь вечер Савелий мучил себя этими мыслями, и этот праздник становился для него чем-то вроде сладкого ужаса. С одной стороны — она рядом, живая, настоящая; с другой — так недосягаема, будто принадлежит совсем иному миру.
К концу вечера он перестал бороться с собой и просто смотрел на неё, устроившись в самом тёмном уголке зала. Следил за каждым её движением, словно пытался разгадать скрытую в ней тайну. Теперь она казалась ему почти незнакомкой — далёкой, ускользающей.
Заиграла медленная музыка. Гости разбились на пары, и над танцующими словно опустилась мягкая дымка, оставляя различимыми лишь силуэты, скрывая лица, краски, детали. Савелий продолжал смотреть на Астрид. Она сидела за столом вполоборота, чуть устало наблюдая за медленно покачивающимися парами.
И всё же глупо думать, будто медленный танец — это просто танец. Разве можно остаться равнодушным к тому, кто сейчас так близко? Когда руки переплетаются, а дыхание едва касается шеи партнёра, кажется, что на эти короткие три минуты, пока звучит музыка, души действительно сливаются. Бывают, конечно, исключения — когда тебе отвратителен тот, с кем приходится разделять эту притворную романтику медленного, почти интимного танца. И порой так сложно, и неприлично отказать тому, кто уже протянул тебе руку.
Именно такие чувства испытывала Астрид в этот момент. Она заметила, как к ней уверенной походкой приближался Никита. Едва зазвучала музыка, он поднялся, будто ждал этого весь вечер. Она боковым зрением наблюдала, как он лавирует между столами и гостями, всё ближе, всё увереннее. И вот он уже совсем рядом. Как сказать ему, что танцевать она не хочет? Никита слишком настойчив, и вряд ли так просто отступит. Проще согласиться, чем объяснять отказ — а потом ещё и нести за него обиду или неловкость. Астрид уже внутренне собралась. Она всё же скажет «нет». Твёрдо, спокойно, без лишних оправданий. Не глядя на него, она напряглась, готовясь произнести вежливый отказ. Остался один шаг. Она повернулась, натянула улыбку, встретилась с его глазами — и в тот же миг, прежде чем успела заговорить, её правую руку, лежавшую на столе, накрыла чья-то большая тёплая ладонь. Астрид обернулась и застыла. Перед ней, слегка склонившись и удерживая её руку, стоял Савелий. Его угрюмое лицо мгновенно стерло из её восприятия мягкие, обаятельные черты Никиты. Савелий чуть приподнял её ладонь, словно собираясь прижать её к груди, и сказал:
— Потанцуем?
Астрид медленно поднялась и последовала за ним в эту невесомую тьму, где они растворились в мягкой дымке музыки и полумрака.
— Я думала, ты сегодня уже не подойдёшь, — строго сказала Астрид.
— Не собирался, — хрипло ответил он. — Увидел, что он идёт к тебе — и не выдержал.
Астрид тихо засмеялась.
— А помнишь наш первый танец на выпускном? — мечтательно спросила она.
— Как такое забыть.
— Значит, ты тоже всё помнишь? Почему же ты тогда будто избегаешь меня?
Савелий промолчал. Слова метались в голове, не складываясь ни в одну подходящую фразу. Он знал: Астрид, в отличие от многих, не любит намёков и недосказанностей. Она говорит прямо — и это всегда было для него одновременно и испытанием, и восхищением. Иногда её прямота будто бросала в него искру, от которой всё внутри вспыхивало и теряло форму. И сейчас он чувствовал былое напряжение, от которого невозможно было выстроить ни одного внятного ответа. Да, она во многом изменилась, но осталась такая же прямолинейная.
— Давай снова поженимся, — вдруг спокойно сказала Астрид, словно подтверждая его мысли. — Ты весь вечер смотрел на меня. И я тоже ждала, когда ты подойдёшь.
— Тебе не кажется, что женщинам не свойственно делать первый шаг?
— Да, согласна. Поэтому я его и не делала.
— А это тогда как понимать?
— Это уже давно не первый шаг, — она легко засмеялась. — Ты же сам начал. Маргаритками засадил весь палисадник, устроил в огороде клубничный хаос… Сам подошёл ко мне и во всём признался. Устроил сцену ревности при Сергее, будто я тебе чем-то обязана. И сегодня весь день — и весь вечер — ты не сводишь с меня глаз. В конце концов, это ты пригласил меня на танец, не я тебя.
— Но предложение так сразу… — растерянно пробормотал он.
— Почему сразу? Всё шло постепенно. Просто ты делаешь вид, будто это неожиданность. Зачем усложнять то, что и так понятно? Мы тратим время на этот спектакль, хотя могли бы просто признать очевидное. Если бы мы были моложе, может, это и было бы нужно.
— Слушай, Астрид… — он на мгновение крепче сжал её в объятиях. — Музыка заканчивается. Ты сегодня больше ни с кем не танцуй, хорошо?
— Даже не знаю, как тебе это пообещать, — улыбнулась она. — Так что? Ты женишься на мне?
Савелий чуть отстранился, заглянул в эти живые, всё ещё дерзкие глаза, и тихо ответил:
— Нет.
Астрид не дрогнула. Она смотрела на него так же спокойно, будто этот ответ не имел власти над ней.
— Тебе жить надоело? — ровно произнесла она, с лёгкой насмешкой.
Савелий испуганно покачал головой, будто всерьёз поверил в угрозу. Астрид взяла его за руку и, улыбнувшись, добавила:
— Тогда я больше ни с кем не танцую. Можешь не беспокоиться.   

На следующее утро, ещё до завтрака, Игорь вручил Астрид конверт. Она уединилась в своей комнате и осторожно вскрыла его. Почерк был знакомым. Савелий по-прежнему писал полупечатными буквами, не утруждая себя выделением заглавных. На белом листе строчки ложились ровно — не уползали вверх и не сползали вниз. Он всё так же писал грамотно, как в студенческие годы. Когда-то они учились на одном факультете и часто исправляли ошибки друг друга. Когда-то, много лет назад, она часто получала от него письма. На бумаге Савелию всегда удавалось лучше выражать свои чувства и мысли, чем вслух. И вот теперь, спустя столько лет, она снова держала в руках его письмо. Волнуясь почти так же, как в тот первый раз, когда получила от него послание, Астрид начала читать.
«Дорогая моя Астрид.
Не знаю, сколько раз за эти годы я произносил твоё имя. Иногда вслух, иногда про себя. Повторял его в темноте, когда не мог уснуть, повторял в бреду, повторял, когда казалось, что больше уже не осталось ничего, за что можно держаться. Я часто думал о тебе. Думал, получилось ли у тебя выжить после всего, что я оставил тебе. Стала ли ты счастливой. Есть ли рядом человек, который по утрам варит тебе чай, знает, как ты морщишь нос, когда сердишься, и понимает, что если ты замолчала — значит, внутри у тебя уже целая буря.
Иногда мне хотелось верить, что такой человек есть. Но чеще — нет.
Когда мы расстались, мне казалось, что я наконец получил то, чего так долго хотел, — свободу. Смешно сейчас это вспоминать. Тогда я правда думал, что рядом с тобой задыхаюсь. Мне было тяжело смотреть, как ты плачешь из-за меня, тяжело видеть, как каждый мой поступок делает тебе больно. И вместо того чтобы остаться и попытаться что-то исправить, я сделал то, что умел лучше всего; сбежал. Сначала мне казалось, что я всё сделал правильно. Что теперь станет легче. Что без постоянных ссор, обид и чувства вины я наконец начну жить спокойно. Но вышло иначе: потеряв тебя, я начал терять всё остальное. Даже от собственной дочери я отказался сам. Не потому, что не любил её. Потому что по-прежнему оставался трусом. Я не хотел видеть, как Таня скучает по тебе. Не хотел каждый день смотреть в её глаза и понимать, что собственными руками разрушил семью. Мне проще было уйти и убедить себя, что так всем будет легче.
Не стало.
В конце концов я вернулся в Волгоград искать тебя. Ходил по улицам, где мы бывали. Приходил на набережную. Шёл по длинной продольной, сам не понимая зачем. Наверное, потому что где-то внутри сидела глупая надежда: если идти достаточно долго, обязательно встретишь человека, которого потерял.
Говорят, мир тесен. Для меня Волгоград оказался огромным. Огромной планетой, на которой мы потеряли друг друга. Сначала это были поиски, потом привычка, потом бесцельное блуждание. Я всё реже вспоминал, куда именно иду, и всё чаще просто шёл, потому что останавливаться было страшнее.
Бродяжничество привело меня к наркотикам. И это оказался самый большой обман в моей жизни. Потому что первое время мне казалось, будто они возвращают потерянное. В бреду я видел тебя. Видел Таню маленькой. Видел дом, которого у нас больше не было. Иногда мне снилась совсем другая жизнь — та, которая могла случиться, если бы я тогда не ушёл. Там ты смеялась. Таня росла рядом. Мы ругались из-за мелочей, мирились, жили как обычные люди. И в эти минуты я был счастлив. Мне было всё равно, что это ненастоящее. Наоборот, я начинал ждать этих видений сильнее, чем утра. Хотел снова увидеть наш дом. Подойти к двери. Открыть её. Переступить порог и увидеть, что вы обе ждёте меня, что я вернулся, что ничего не разрушил, что ещё не поздно. Я снова и снова гнался за этим ощущением, даже понимая, чем плачу за него. Потому что там, в этих снах и бреду, у меня всё ещё была семья. А здесь — только пустые карманы, чужие подвалы и отвращение к себе.
Иногда, засыпая где-нибудь между гаражами или в очередной ночлежке, я ловил себя на мысли, что хочу не проснуться. Не потому, что хотел умереть. Потому что хотел остаться там: в том доме с вами. И каждый раз всё заканчивалось одинаково. Я открывал глаза. Вокруг были бетон, холод, чужие голоса, запах сырости или бензина. То подвал, то ночлежка, то клочок земли где-нибудь за гаражами.
В итоге меня нашли избитым на пустыре наши волонтёры. Не помню, сколько пролежал там. Помню только свет фонаря в глаза, какие-то голоса и раздражение оттого, что меня опять вытащили. Меня привезли в «Исход». Осмотрел врач. Меня отмыли, дали чистую одежду, пытались вывести на разговор. А я ещё долго не понимал, где заканчивается очередной бред и начинается реальность. К тому времени они у меня давно перемешались.
Первые недели я почти всё время спал. Организм будто пытался наверстать годы, в течение которых я его убивал. А когда наркотики начали выветриваться из моего сознания, я впервые увидел нашу дочь. Сначала даже не удивился. После наркотиков мозг умеет подбрасывать вещи и постраннее. Меня смутило только одно: почему Таня взрослая? До этого она всегда приходила ко мне маленькой. Такой, какой я запомнил её. То бежала куда-то впереди, то смеялась, то тянула ко мне руки. В тех видениях время будто остановилось, оставив её ребёнком навсегда. А тут рядом со мной ходила взрослая девушка. Она приносила лекарства, еду, чистые вещи. Иногда заходила просто проверить, жив ли я. Всё это повторялось изо дня в день, и я никак не мог понять, почему этот странный сон не заканчивается.
Наверное, страшнее всего было понять, что я не знаю, какая она теперь. Какой у неё голос? Что она любит? Как смеётся? Боится ли чего-то?
Я смотрел на неё и понимал, что передо мной взрослый человек, о жизни которого я ничего не знаю. Однажды я всё-таки назвал её по имени. И она не стала делать вид, что я ошибся. Не удивилась, не отрицала. Словно между нами давно всё было понятно. Знаешь, это страшно — увидеть взрослой собственную дочь и понять, что половины её жизни тебя в ней не было. Не было скандалов. Не было слёз. Не было выяснения отношений: для этого нужна близость. А мы были чужими.
Она заботилась обо мне — спокойно, терпеливо, без упрёков. Между нами стояли годы. Школьные линейки, болезни, первые влюблённости, подростковые обиды, страхи, победы — целая жизнь, в которой меня не было.
Чтобы перестать думать о том, какая я паскуда, я начал читать Библию. Не потому, что вдруг стал правильным человеком. Просто когда ты лежишь на самом дне, начинаешь искать хоть что-нибудь, за что можно уцепиться. Чтение библии дало привело меня к молитве. И молился я каждый день только об одном; встретиться с тобой.
Когда я увидел тебя снова, я сначала даже не поверил. Ты вдруг появилась на пороге «Исхода», и мне на мгновение показалось, что это очередное видение, из тех, что преследовали меня годами. Я уже слишком привык к тому, что ты приходишь ко мне только в бреду, только в полусне, только в тех состояниях, где реальность давно перестала быть ощутимой. Но ты была настоящей.
Я каждый день смотрел на тебя, боясь что твой образ вдруг растворится над над сырой лужайкой уже навсегда.
Однажды я заметил в твоих глазах то, чего не ожидал увидеть — ненависть. И странным образом именно она дала мне надежду. Потому что ненависть означает, что внутри ещё есть чувство. Что я не исчез для тебя полностью. Что я всё ещё существую в твоей памяти — пусть даже как боль. И я вдруг решил, что у меня есть шанс. Шанс снова поднять всё, что было между нами, пусть даже через боль, пусть даже через разрушение, лишь бы сказать тебе всё, что не сказал тогда. Лишь бы наконец попросить прощения так, как должен был сделать много лет назад.
Но вместе с этим во мне жила и другая, более тёмная уверенность. Я слишком хорошо знал себя. Я понимал: даже если ты простишь меня, мне этого не хватит. Я снова начну хотеть большего. Снова начну смотреть на тебя так, как не имел права смотреть. Ведь я тот, который однажды уже всё разрушил, но так и не научился останавливаться вовремя. Потому что мне оказалось мало просто увидеть.
Это звучит смешно и жалко, но рядом с тобой я снова стал тем самым парнем, который когда-то потерял голову из-за задорной хулиганки с необычным именем. Ты почти не изменилась. Нет, изменилась, конечно.
Стала сильнее, красивее какой-то другой красотой — той, которая появляется у людей, переживших огромное горе. От этого смотреть на тебя стало ещё больнее.
Потому что я всё время думаю о том, чего не сделал; не защитил, не остался, не вырастил с тобой дочь, не сделал тебя женой так, как ты мечтала.
Помнишь, сколько раз ты рассказывала, какой хочешь свадьбу? Весной, когда капель стучит по подоконникам, когда солнце дрожит в сосульках, когда в руках маленький букет маргариток. Ты говорила об этом легко, смеясь, будто между делом. А я слушал и каждый раз думал, что у нас ещё будет время. Времени оказалось меньше, чем я думал. И знаешь, о чём я жалею сильнее всего? Не о молодости. Не о потерянных годах. Я жалею, что так и не смог сделать тебя невестой, что не увидел тебя в платье, которое ты бы выбирала слишком долго.
Что не стоял рядом, когда ты бы волновалась и делала вид, будто совсем спокойна. Что не дал тебе той простой жизни, которую ты заслужила.
Когда ты вчера сама сделала мне предложение, я едва не сломался.
Видит Бог, я хотел согласиться. Хотел так сильно, что всю ночь не спал. Но мы оба знаем правду. Я болен, но если бы дело было только в этом, может, я бы всё равно выбрал тебя. Но есть вещи страшнее смерти. Например, снова оставить тебя одну. Или смотреть, как ты добровольно идёшь за мной туда, куда идти не должна.
Если останусь рядом — я не выдержу. Если ты ещё раз улыбнёшься мне так, как вчера, ещё раз скажешь, что хочешь быть вместе, — мне станет наплевать на осторожность, разум и благородство. Я выберу тебя. А потом всю оставшуюся жизнь — сколько бы её ни осталось — буду ненавидеть себя за слабость.
Поэтому ухожу. Не потому, что не люблю. Наоборот, наверное впервые в жизни я люблю правильно. Хотя, может быть, и слишком поздно. Но одну надежду всё-таки оставлю себе. Если жизнь ещё раз столкнёт нас где-нибудь впереди — не обещаю, что смогу уйти снова.
Будь счастлива, моя Астрид. Пусть однажды всё-таки будет весна. Пусть будут маргаритки. Пусть будет человек, который останется рядом до конца. А если Бог вдруг решит пошутить и этим человеком окажусь я — значит, мне дали больше, чем я заслужил.
Прощай. Или всё-таки до встречи.
Твой Савелий».

Астрид дочитала до конца. Последние строки — те, где он писал, что уезжает, — она перечитала несколько раз. Руки дрожали. Последующий час после прочтения она помнила смутно. Не понимала толком, происходило ли это наяву или в бреду. Все закружилось, поплыло, потеряло очертания. Астрид куда-то бежала, не чувствуя ног. Нашла Игоря, что-то быстро и сбивчиво ему говорила, а может, и кричала — позже она уже не могла этого вспомнить. Потом, словно сквозь плотный туман, она увидела, как Игорь усаживает ее в машину, как они куда-то едут. За окном мелькали деревья, мигали светофоры, надрывались клаксоны. Но все это существовало будто отдельно от нее. Звуки глохли, лица прохожих расплывались, время то ускорялось, то вязло. В себя она начала приходить лишь тогда, когда машина въехала на привокзальную площадь. Автомобили тянулись длинной вереницей, беспорядочно сигналя. Водители почти по пояс высовывались из окон, выкрикивали ругательства, перебивая и перекрикивая друг друга. Астрид не стала ждать, когда закончится эта плотная давка. Выскочила из машины прямо на дорогу и бросилась к высокому зданию вокзала. Прохожие задевали ее плечами, кто-то налетал на нее, кого-то она сама бесцеремонно отталкивала. Несколько раз споткнулась, один раз больно ударилась коленом, но почти не почувствовала этого.
Вокзал жил своей привычной шумной жизнью. Люди, словно муравьи, двигались во всех направлениях: вперед и назад, вправо и влево, по диагонали, сталкиваясь, огибая друг друга, торопясь неизвестно куда. Астрид протискивалась сквозь кричащую, гудящую толпу и наконец выбралась к нужной платформе. Поезд еще не подошел, но пассажиры уже ждали. Внезапно среди этой суетливой массы людей, чемоданов и дорожных сумок она увидела его. Высокую, широкоплечую фигуру Савелия. Он стоял чуть поодаль, почти у самого края платформы, перекинув через плечо синюю дорожную сумку. Стоял неподвижно, глядя туда, где вдаль уходили рельсы.
Астрид подбежала и со всей силы ударила его по затылку. Он качнулся, по инерции сделал несколько шагов вперед и резко обернулся. Перед ним стояла разъяренная Астрид. Лицо ее раскраснелось — то ли от бега, то ли от ярости. На худых щеках проступили напряженные жилки, губы дрожали от сдерживаемых слов. Она подлетела к нему, схватила за ворот рубахи и прошипела прямо в растерянное лицо:
— Хочешь сдохнуть раньше времени?! А хочешь, я прямо сейчас тебя убью? Еще раз только попробуй так сделать — и я тебя своими руками придушу. Не придется тебе ждать своего конца. Только попробуй. Только попробуй еще раз такое выкинуть!
Она трясла его, впиваясь тонкими пальцами в грубые ключицы. Слова цедились сквозь зубы. Ярость и отчаяние бушевали в ее глазах, где уже опасно блестели слезы.
— Астрид, я... — растерянно начал он.
— Закрой рот! — выкрикнула она, едва услышав его голос. — Ты вообще не имеешь права сейчас что-то говорить. Ты все уже написал, а мне даже слова не дал вставить. Вот ведь скотина... Куда ты собрался? Куда едешь? Быстро говори. Куда?
— Я еду... — попытался вставить Савелий.
— Да тебя вообще никто не спрашивает! — вскричала она еще громче. — Никуда ты не едешь! Как только наступит март — женишься на мне. А до тех пор будешь жить у меня перед глазами. Все понятно?
— Астрид, прошу тебя... Я не могу, — Савелий попытался осторожно высвободиться.
— Все ты можешь. И вообще, это не твое дело. Пошли обратно.
Она снова потянула его за ворот.
— Не тебе решать, что ты можешь, а что нет. Времени и так мало. Пока ты со своими слезными письмами раскачаешься, состариться можно.
— Да послушай меня! — Савелий наконец вырвался из ее рук. — Ты ведь знаешь, что я болен. Никто не знает как долго я смогу прожить.
— А кто сказал, что мне осталось жить дольше, чем тебе?
Он замер.
— Я такая же, как ты. Думаешь, зачем я пришла на реабилитацию? От хорошей жизни там люди затворниками живут?
— Что? — Савелий пошатнулся, словно его окатили ледяной водой. — Что ты имеешь в виду?
— Я тоже инфицирована. Как и ты. Так что нет смысла бегать друг от друга. Может, я даже раньше тебя уйду.
Теперь ее голос звучал тихо.
Она опустила глаза, и слезы быстро покатились по щекам.
— Ты даже не спросил меня. Нельзя же думать только о себе...
Астрид разрыдалась — громко, отчаянно, как ребенок, у которого отняли что-то единственное и важное. Савелий шагнул к ней и обнял за плечи. Она всхлипывала, уткнувшись ему в грудь, вздрагивая всем телом. Он плакал вместе с ней.
Наверное, это известие должно было принести облегчение: теперь между ними не осталось преград. Но сердце Савелия болезненно сжалось от другой мысли. Она больна. Он даже представить не мог, что это может случиться именно с ней. С Астрид — с ее жаждой жить, привычкой смеяться даже над плохим. Мысль о том, что она умерт раньше времени, вошла в него тупой болью. Со своей судьбой он почти смирился. Привык жить с мыслью, что надежды нет и мечты придется хоронить одну за другой. Но представить, что Астрид живет с тем же самым грузом, он не мог.
Он крепче прижал ее к себе, слушая прерывистые рыдания. И вдруг среди всей этой боли в голове начала складываться мысль. Сначала неясная, потом все более отчетливая.
— Астрид, милая...
Он обхватил широкими ладонями ее маленькое лицо и заглянул в заплаканные глаза.
— Возвращайся. Мне нужно кое-что сделать. Я вернусь к тебе до капели. И мы поженимся.
— Куда ты едешь?
— Я все расскажу. Только верь мне. Я тебя не брошу.
Он прижал ее еще крепче и коснулся губами мягких волос на макушке.
— А вдруг мы не успеем? Лучше останься. Не уезжай, — шептала она, тяжело вздыхая ему в грудь.
— Успеем. Ты будешь молиться за меня, а я — за тебя. Мы увидимся очень скоро.
В этот момент подошел поезд. Пронзительный скрип колес оборвал их сбивчивые признания.
— Я обещаю. Только еще один раз поверь мне, — горячо прошептал Савелий.
— А как же твоя зависимость? А если ты снова вернешься — в казино, к наркотикам? А если я не выдержу и снова начну скатываться? А если мы опять потеряем друг друга? — голос Астрид дрожал, ломался от слез. — Я не выдержу этого еще раз.
Савелий осторожно вытер влажную дорожку у нее под глазом и покачал головой.
— Нет. Теперь уже нет. Раньше я надеялся только на себя — и проигрывал. Теперь буду держаться за Бога, и за тебя. Мы будем молиться, и Он поможет нам пройти через это. Только верь, слышишь? Верь, что мы уже не те, какими были раньше.
Он склонился к ней и бережно расцеловал ее мокрые щеки, лоб, виски, будто хотел запомнить каждую черту.
— Я вернусь к тебе. И снова разбужу тебя поцелуем.
Он коснулся губами ее лба и тихо добавил:
— А когда ты откроешь глаза, я уже никуда не уйду. Буду рядом. А пока пусть любовь спит в тебе тихо и крепко. Не тревожь ее страхом. И не буди раньше времени мою невесту.

Астрид вернулась в реабцентр полной светлой печали и осторожной надежды. Они расстались на платформе. Она еще долго смотрела вслед уходящему поезду. Слезы постепенно высыхали. Страх никуда не исчез. Не исчезли тревога и мучительное ожидание, но внутри горел маленький огонек надежды.
По дороге назад она все рассказала Игорю, а потом добавила, что чувствует себя уже лучше и готова покинуть реабцентр. Игорь предложил ей остаться еще ненадолго — помогать, служить, быть рядом с теми, кому еще сложно.
Астрид снова нащупала в кармане замусоленный клочок бумаги с номером Натальи Кирилловны.
— Я с удовольствием буду помогать вам, — сказала Астрид. — Но я бы хотела снова устроиться на работу. Это возможно?