Министр живой земли. Глава 5 и Эпилог

Министр живой земли

Андрей Меньщиков

Глава 5. Кавказский узел: между ледниками и пустыней


За Ростовом-на-Дону поезд словно пробил невидимую стену. Исчезла монотонная полынная тоска самарских степей, воздух налился тяжелым, влажным южным теплом, а на горизонте, сквозь предрассветную дымку, синей хрустальной грядой проступили вершины Кавказских гор.

Алексей Сергеевич Ермолов стоял на открытой площадке последнего вагона. Дорожная пыль покрыла его генеральский сюртук, но усталости министр не чувствовал. В кармане его жилета лежал Высочайший рескрипт, а в мыслях — понимание, что Кавказ станет самым сложным и противоречивым аккордом его полугодового путешествия.

— Удивительный край, Алексей Сергеевич, — проговорил подошедший кавказский лесничий, поправляя портупею. — Тут на одной версте умещаются и вечные ледники, и малярийная трясина, и выжженная, как самум, пустыня. И везде казенный интерес сталкивается с вековыми привычками местных жителей. Земли много, а хозяина на ней нет.

Ермолов протер очки и внимательно посмотрел на уходящие вдаль кубанские плавни:

— Земля везде требует ума, голубчик. Кавказ мы привыкли покорять штыком да крепостями, а его надо покорять плугом, топором лесовода и поливным каналом. Посмотрим, что тут наворотили наши казенные палаты.

Малярийный ад Прикубанья

Первый тяжелый удар ждал министра в низовьях Кубани. Пролетка Ермолова часами пробиралась по узким гатям среди бесконечных зарослей камыша. Воздух здесь был неподвижным, душным и звенел от миллиардов малярийных комаров. Навстречу министру вышли бледные, изможденные черноморские казаки.

— Как живете, станичники? — Ермолов сошел на сырую, чавкающую под сапогами землю. — Почему хлеб не сеете на этих бескрайних равнинах? Почва-то наносная, богатейшая!

Пожилой казачий урядник с горькой усмешкой снял папаху:

— Какое сеять, Ваше Высокопревосходительство! Лихорадка нас косит пачками. Вода после весеннего разлива Кубани стоит в плавнях до осени, гниет. Скотина мрет, ребятишки в жару бьются. Тут не пахать — тут выжить бы. Коменданты постов сколько раз в Петербург писали, да только из казенных палат один ответ: «Денег на осушение Кубанских плавней в бюджете не предусмотрено».

Ермолов резко повернулся к сопровождавшему его секретарю, и в его голосе прорезался тот самый ледяной металл, которого так боялись столичные столоначальники:

— Запишите! «Низовья Кубани — зона сплошного бедствия. Немедленно командировать сюда инженеров мелиоративной части. Выстроить систему защитных дамб и водоотводных каналов. Мы вернем Империи сотни тысяч десятин превосходной кубанской земли и спасем казачество от вымирания. О расходах я лично доложу Государю».

Казаки, услышав это, изумленно переглянулись, а урядник тихо перекрестился: «Слава Богу, услышал нас царев министр...»

Зеленое золото и топоры в казенных дачах

Затем путь Ермолова пролег в глубь Черноморского побережья и на склоны Главного хребта — туда, где шумели вековые, дремучие казенные леса. Но и здесь вместо порядка министр увидел глубокую рану.

На лесной просеке близ казенной дачи стоял сплошной стук топоров. Десятки волов тащили к побережью гигантские стволы вековых дубов и буков. Ермолов велел остановить пролетку и пошел прямо к управляющему вырубкой — сытому, холеному подрядчику в купеческом армяке.

— На каком основании рубка идет, любезный? — строго спросил Ермолов, оглядывая изуродованную лесосеку. — Кто разрешил валить строевой лес на крутых склонах? Вы же понимаете, что после первой же осенней бури вся эта обнаженная почва смоется дождями в долину, и начнутся страшные селевые потоки?!

Купец снисходительно улыбнулся, поглаживая бороду:

— Так что вы, господин генерал, шуметь изволите? У меня всё по закону-с. Билет от Казенной палаты имеется. Заплачено сполна. Лес — он для того и вырос, чтобы его рубить да за границу сплавлять. А почва... почва кавказская, она крепкая, не пропадет.

Ермолов рванул из рук купца порубочный билет, вчитался в казенные строки и сорвал очки:

— Вон отсюда! Рубку прекратить немедленно! Волов распрячь! — министр повернулся к испуганному местному лесничему. — Вы куда смотрели, милейший? Казенная палата продает лесосеки, чтобы выполнить план по доходам, а вы им потакаете? Кавказский лес держит горы! Если мы вырубим леса на склонах — мы получим голые скалы и уничтоженные паводками сады в долинах. Отныне в Кавказском крае вводится строжайший запрет на сплошные рубки на крутизнах. Лес — это не дрова, это щит Империи!

Купец испуганно попятился, поняв, что перед ним стоит человек, которого невозможно купить или запугать казенной бумажкой.

Мугань: Ожившая пустыня

Финальной, самой жаркой точкой кавказского вояжа стала знойная, выжженная солнцем Муганская степь на южной границе Прикаспия. Здесь Ермолова встретил бескрайний солончак, где температура воздуха превышала сорок градусов, а земля трескалась от жажды.

Но посреди этой пустыни Ермолов увидел то, ради чего стоило проехать тысячи верст. Группа молодых русских инженеров-гидротехников, командированных его министерством, заканчивала прокладку первого магистрального оросительного канала от бурной реки Куры.

Ермолов шел по краю свежевырытого русла. Вода, мутная и живая, с тихим журчанием заполняла арыки, уходя вглубь иссохшей степи. Там, где влага уже коснулась земли, прямо на глазах поднимались ровные зеленые побеги хлопчатника.

— Вот оно, чудо мелиорации, Ваше Высокопревосходительство! — восторженно говорил молодой инженер, показывая на поле. — Дай Мугани воду — и она накормит всю Россию собственным, кавказским хлопком. Нам больше не придется покупать его в Америке! На этой казенной земле мы сможем поселить тысячи безземельных крестьян-переселенцев из внутренних губерний.

Алексей Сергеевич Ермолов наклонился, зачерпнул ладонью мутную, прохладную воду из канала и омыл лицо, разгоряченное кавказским зноем. На его губах появилась редкая, счастливая улыбка.

— Ради этого стоило жить и служить, голубчик, — тихо произнес министр. — Ради этой воды в пустыне.

Эпилог. Возвращение на Исаакиевскую

В конце осени 1899 года поезд министра земледелия наконец вернулся на платформу Николаевского вокзала Санкт-Петербурга. Позади остались тысячи верст, сотни людских судеб, болотные каналы Белы, лесополосы Самары и бурные реки Кавказа.

Ермолов сидел в своем кабинете на Исаакиевской площади. На нем снова был безупречный парадный вицмундир статс-секретаря Его Величества, а на столе лежали аккуратные папки с итоговым отчетом для Государя.

Министр взял перо и размашисто написал финальные строки своего грандиозного труда, ставшего настоящим манифестом новой России:
«Благосостояние нашего Государства зиждется на преуспеянии сельского хозяйства. Земля — это живое тело Империи, и она не терпит казенного равнодушия. Мы обязаны дать хозяину машину, полям — защиту леса, болотам — осушку, а пустыне — воду. Только тогда русская земля явит миру свою подлинную, великую силу».

За окном министерства шел густой петербургский снег, укрывая город белым саваном. Но действительный тайный советник Алексей Ермолов, закрыв глаза, видел совсем другое: он видел, как весной сквозь этот снег на бескрайних просторах огромной страны пробьются миллионы новых, сильных зеленых ростков. Его «учебник живой земли» был написан, и Империя начинала учиться по нему жить.