Говноглот

Эта история началась с Говноглота. Точнее, она началась раньше, когда мы с моим соседом по парте Ершом придумали игру. Мы с ним были двумя шутами, сладкая парочка, кипятились учителя.

Мы смешили друг друга, научившись беззвучному смеху. Иногда мы стискивали друг другу руки под партой от избытка чувств.

Тогда уже начались эти гормоны и охи-вздохи, сиськи и ночные фантазии. Но мы не нравились друг другу.

По крайней мере, я точно знаю, что он не нравился мне, а его душа — потёмки. Я звала его Ёрш, он меня — тётя Ксюша. И иногда после «тёти» я поправляла очки и говорила ему училкинским голосом: «Юноша, проявляйте уважение к возрасту».

Он был того типажа, на который я как не западала в школе, так и не западаю сейчас. Белобрысый, веснушчатый, с курносым носом. Я иногда дразнила его за этот нос Мистер Хрю.

Потом мой Ёрш вдруг стал популярен в одиннадцатом классе и переспал с половиной одноклассниц, а я была девственницей не по велению сердца, а из-за сложившихся обстоятельств моей неразделённой влюблённости в друга брата моего одноклассника, с которым мы пересеклись на вечеринке, где все пили и курили как в последний раз.

И он, этот друг, не захотел связываться с малолеткой мной. Так вот, я вздыхала по своему принцу, Ёрш трахался, а я расспрашивала его о подробностях. Но он был рыцарем и ни разу мне ничего не рассказывал.

Отношения у нас были великолепные. Без Ерша я бы сдохла с тоски в этой чёртовой школе.

Я была умна, начитанна. И мне было дико скучно слушать бу-бу-бу учителей.

Ёрш был такой же, как и я. И мы оба были умны и, несмотря на наше полное раздолбайство на уроках, мы умудрялись учиться на 4 и 5 в нашей заумной гимназии. Уроки мы делали по телефону примерно так:

— А потом берём и умножаем эту сраную силу на эту сраную скорость и получаем...

— 344?

— Ты ж моя девочка.

Мы висели часами на телефоне после школы с этими уроками. А как мы так сочинения писали и стихи учили!

«Я читаю стихи проституткам
И с бандитами жарю спирт».

А самой нашей любимой игрой было рисовать зверей-монстров.

Он рисует голову, я пририсовываю уши, он — глаза и так далее.

А потом по букве с человека давали имя: Глазогрыз, Писькожор.

Так, чтобы после гласных — согласные и наоборот, чтобы получились названия, а не набор букв.

Эта игра нам не надоедала никогда.

И вот однажды мы придумали Говноглота. Он был похож на бегемота с задумчивыми глазами.

И я захохотала в голос, нарушила главное правило конспирации.

Я хохотала до слёз, и это была последняя капля. Училка буквально за шиворот выдернула меня из-за парты, изучила рисунок, прочитала вслух по слогам «говноглот», чем вызвала гомерический хохот класса, и пересадила меня на первую парту к неприкасаемой Кошмариной.

Я пищала: «Почему меня, пересадите Ершова!»

Но железной дланью судьбы я сменила дислокацию.

Кошмарина была неприкасаемой. Изгоем. Над ней не издевались, её не замечали. Все эти фильмы, где изгой-серая мышка становится главной любовью первого красавчика, — вымысел.

В реальности Кошмарина была одна, и с ней не разговаривали.

Училка подлила масла в огонь как-то. Кошмарина уснула во время урока и всхрапнула. В тишине класса под бу-бу-бу математички.

И все стали гоготать.

Кошмарина в ужасе вылетела из класса. А училка из добрых побуждений сказала: «Вы — идиоты и дубины, она маме помогает с пяти утра, моет полы и разносит почту».

С тех пор Кошмарина стала поломойкой и предметом шуток.

Подростки бывают невыносимо жестоки. Мы с Ершом никогда не издевались над Кошмариной, но и не вставали на её защиту.

И меня сажают к ней... Это был главный провал Штирлица.

Я страдала, разлучённая с Ершом. И если училка думала, что я так начну учиться, то она ошиблась: я вообще перестала её слушать и витала в облаках.

На уроках я не разговаривала с Кошмариной. На переменах я приходила к Ёршику, садилась ему на коленки, и мы находили утешение в объятиях друг друга. И романтики в этом было ноль. И нас никто никогда не дразнил парочкой.

Дуэт разлучённых комедиантов. Это наказание было очень жестоким, я возненавидела училку до глубины души.

И если бы взглядом можно было убивать, я бы прожгла в ней дымящиеся дыры ещё в первый день. И она померла бы в муках, и запах горелого мяса выветривали бы месяц. И она навсегда стала для меня Говноглотихой.

Я писала записки родному Ершу и кидала ему через ряд. Он кидал мне их в ответ, рисуя ромашки и ежей. Пьяных ежей.

Однажды я заметила, что Кошмарина что-то строчит в красной тетради, и это не имеет отношения к урокам.

«Дай посмотреть», — одними губами прошептала я.

Она мне дала после колебаний.

А там были сценарии сериалов. По сериям. Типа «Просто Мария».

«Диего упал на колени и рыдал. Мария тоже рыдала и говорила ему: "Я не могу тебя любить, ты мой брат-близнец"».

Я написала на полях тетради: «Можно, я напишу серию?»

Она кивнула.

И написала. И это было чистое веселье. Когда в разгар объяснений в любви в гостиную вбегал дворецкий и кричал:

«Беда, на свободу вырвался Говноглот!»

Зомби, инопланетяне, щенки, которых рожали вместо младенцев. Я жгла.

Она чуть не умерла от смеха. Я боялась, что она задохнётся.

И началась наша ИГРА. Она писала страницу, я — вторую, она — третью.

Суть в том, чтобы происходящее укладывалось в общую канву. Не просто бред двух сумасшедших.

«А они пошли на прогулку, и под кустом сидел инопланетянин и какал, они бегут изо всех сил, он догоняет, они плачут и прощаются навеки, а он спрашивает: "Уважаемые, у вас нет салфеток, попу вытереть?"»

Она была ответственная за романтику.
Я — главная по угару.

Мы просто уссывались со смеху. Со сдерживаемого смеха. Внутри нас клокотало и булькало. Мы отпрашивались по очереди в туалет и там рыдали от смеха, прислонившись к стенке.

«А дон Рикардо, его брат-близнец, а оказалось, что он пришелец с планеты мопсов! А-а-а-а-а-а-а!»

Училка отправила меня назад к Ёршику, потому что поняла, что так ещё хуже. С Ершом я так не распоясывалась. Она так и сказала, что Ёрш держал меня в руках.

И наши руки под партой нашли друг друга и сжимали до боли — кто первый пискнет.

Красная тетрадь осталась у меня.

Мы так и продолжили играть с Кошмариной.
Катей Кошариной.
Моим первым и единственным соавтором.

Я затащила её к нам в компашку с Ершом.

Ёрш стал нашим первым читателем. Мы дали тетрадь ему домой почитать всё целиком.

Он утром покачал головой и сказал:

«Ну вы, девки, даёте, я ржал так, что почти лопнул».

Мы играли до конца школы. И с ним, и с ней.

Потом наша глупая, полупьяная, полная поцелуев ночь после выпускного поставила точку нашей дружбе с Ершом. Мы были смущены и сбиты с толку.

А Катя сразу после выпускного улетела к бабушке в другую страну. Мы писали друг другу письма, в которых продолжали играть.

Я очень скучала по ним. И сейчас, когда вспоминаю школу, думаю о них, о моём любимом потерянном друге Ёршике и моей соавторше — девочке с великолепным чувством юмора Кате Кошариной.